Естественный отбор (18+)

За окном кабинета теперь темнело быстро. Мёрзлая Сеульская зима швырялась злым мелким снегом и пыталась проникнуть за двойные стёкла, чтобы разметать к чёрту аккуратно разложенные умелым секретарём Паком папки или забраться под пиджак Минхо и заставить его оторваться от условий контракта с поставщиками из Пусана, которые предлагали подозрительно выгодные условия. Он сидел здесь почти с обеда, не поднимая глаз от бумаг и монитора, лишь иногда добрый и милосердный секретарь Пак, омега средних лет, с теплом к нему относившийся, приносил ему кофе и что-то съесть, понимая, что выгнать его из офиса снова будет очень трудно. Минхо работал на износ вот уже второй месяц — с тех пор, как все организационные вопросы были решены, все проблемы с партнёрами были улажены и началась, собственно работа по созданию и утверждению проекта сети отелей в больших городах Кореи. Это был тот самый проект, который, если будет успешным, должен был принести компании Бан Чана не только многомиллионную выгоду, но и «Красную стрелу» как самый многообещающий проект года. Впереди была не только долгая стройка, но и очень ответственная презентация перед строгим жюри конкурса. Они все рисковали, представляя в качестве проекта года именно эти отели, ведь всё это было лишь на стадии разработки. Однако грандиозный масштаб задумки, суперсовременное звучание архитектуры и дизайна, а также выверенные расчёты, которыми на самом деле Ким Сынмин и Бан Чан занимались достаточно давно, просто частями и каждый для себя, — всё это должно было, по мысли Чана, прозвучать свежо и ново для утомлённых ежегодными однотипными презентациями членов жюри. Конечно, сыграть должны были и другие достижения «Рача-Инк», в том числе и «Золотая чаша», которой занимался Минхо и которая по итогу дала в этот сезон триста процентов прибыли по сравнению с пятью предыдущими. Но главной жемчужиной всё же должны были стать именно новые отели. За их презентацию и отвечал теперь Минхо. Как и всегда, он подошёл к делу максимально основательно: сам лично вникал во все детали и перепроверял все документы, сам лично отбирал людей в креативные команды, отсмотрел с полтысячи резюме и перевернул с ног на голову hr-отдел Чановой компании, возглавив их работу. Чан дал ему в этом проекте карт-бланш, и он не собирался упускать мелочи, прекрасно понимая, что из-за них и сыплются такие вот проекты на серьёзных отраслевых конкурсах. Работа была благодарной: ему везло на людей, он умело распределял обязанности и строго следил за их исполнением, его боялись, но всемерно уважали. Попасть в его отдел сейчас мечтал любой амбициозный работник «Рачи-Инк», так как все понимали: именно Ли Минхо возглавляет работу над самым перспективным направлением их работы. Судачили ли за его спиной? Осуждали ли его жёсткую манеру руководства? Прочили ли неудачу из-за рисков такого смелого решения? Злословили ли за их с Чаном спиной на светских мероприятиях, куда они вынуждены были ходить в поисках новых связей и возможностей? Вставляли ли палки в колёса только потому, что негоже какому-то омеге совать нос в суровый альфа-мир большого бизнеса? «Да» пять раз. И Минхо это напрягало, даже очень, особенно потому, что слишком часто теперь он виделся с отцом и братом. И первый нарочито игнорировал его, проявляя иногда откровенную грубость, а второй ехидничал, зло намекал на разное, старательно выводил из себя, открыто мечтая о том, чтобы разбить образ светского красавца и счастливого мужа Ли Минхо, потому что не верил ни на секунду, что они с Чаном могут быть счастливы рядом. Но Минхо было всё равно. Мнение этих людей его больше не интересовало, он смог переступить через это в себе. И в большей степени благодаря тому, что рядом с ним всегда оказывался Чан. Он одним присутствием своим порой помогал ему оставаться на плаву и смело смотреть в лицо тем, кто пытался уязвить его, задеть за живое, публично усомниться в его компетентности или праве занимать место рядом с сильными мира сего. А ещё у него был Чонин, который ни разу не подвёл его и не раз уже выручал, когда дизайнерский отдел запаздывал с деталями. У него была поддержка его команды, которая, как и он, горела проектом; недосыпали, недоедали, летели разруливать неполадки, куда бы он их ни посылал. Ему везло — и он прекрасно понимал, что это не случайное везение: карма отдавала долги. Дело спорилось, одно лишь страдало — его семейная жизнь. Чан был бетой; наверно, только это их и спасало. Так же, как и Минхо, он был полностью увлечён своим делом, так как отпуск, который он устроил себе летом на Чеджу, до сих пор аукался ему. Компания росла и требовала всех его сил и внимания. Но тем не менее он-то находил время для Минхо, для них двоих. Он отвозил Минхо утром на работу, и не потому, что не доверял своему шофёру, а потому, что мог побыть вдвоём с сонным и старающимся собраться Минхо, купить ему по дороге кофе и погреть его руки в своих две минутки перед тем, как выпустить его из машины. А вечером, когда Минхо пытался задержаться дольше девяти, Чан, если был в городе и освобождался раньше, сам забирал его домой, вытаскивая из кабинета едва ли не силком и отвозя ужинать в какой-нибудь маленький ресторанчик, где можно было уединиться за перегородочкой и просто спокойно поесть любимого обоими куксу или согреться ароматным пуктяй. И главное, он не пытался навязываться с разговорами, не требовал слушать себя, не расспрашивал дотошно о работе. Они просто сидели напротив друг друга, иногда перебрасывались смешными фразочками, иногда просто молчали — и им было просто хорошо рядом. Минхо ценил это безмерно, понимая всё больше, насколько ему повезло с мужем. И так же явно осознавал, что он отдаёт Чану гораздо меньше, чем берёт у него. Чан мог быть уставшим, немного раздражённым, даже сонным, особенно после мяса и пива, но у него всегда были силы на Минхо. А вот у Минхо… После бурного и полного стресса трудового дня у Минхо не было сил почти ни на что. Чан нуждался в своём омеге. Казалось, он всё ещё находится в стадии осознания того, что они вместе, что Минхо — его, что никуда он не денется, согласный на всё в его руках. Чан мял мужа с своих объятиях, ревниво обнюхивал, словно мог хоть что-то почуять, вылизывал ему шею, когда тот, уже почти спящий, лишь чуть ворчал и урчал в его руках. Чан словно примеривался к метке, но ни разу об этом не заговорил. Он не осмеливался трахать Минхо, пока тот спал, но уверенность в том, что, разреши омега это, он бы делал это, была у обоих. Они просто не заговаривали об этом, интуитивно смущаясь самой мысли об этом, но то, что Чан тёрся о него и, может, даже иногда кончал рядом с ним, Минхо знал. И ему было безумно стыдно и томно от мысли о том, что он не может дать бете столько секса, сколько тому было нужно. Чан очень ценил то, что Минхо был весь погружён в проект, и тем не менее он пытался отвлечь его от работы. Несколько раз устраивал он им выезды на пикник вдвоём — и это были самые счастливые дни за все три месяца Сеульской жизни. Они снимали небольшие уютные домики на берегу какой-нибудь речки, чтобы побыть вдалеке от всего мира. Они жарили мясо во дворе, вдыхая прель осеннего воздуха, пили отличное макколи или вино, смотрели старые фильмы, завернувшись в пледы или зарывшись в подушки на полу, а потом занимались любовью — истово, но неторопливо. Жар течки, её торопливость и жадность ни разу не вспомнились им, когда они сплетались в сладких тугих объятиях, готовые и жаждущие принести друг другу большое удовольствие. Чан исцеловывал Минхо, изнеживал его до истомы, доводил до хриплых низких стонов, а потом брал глубоко, размеренно, неторопливо, доставая до истоков нутра, заставляя умолять о продолжении и лепетать полувнятные признания, что этот раз «был уже самым-самым, правда… не знал, что так можно…». — Ты говорил то же самое в прошлый раз, котёнок, не так ли? — Ну, на тот раз это было правдой, но сегодня… Чан… Это было… — Может, тогда ты меня уже простишь? — Я… Я всё ещё в сомнениях. — Так мне продолжить искупление своей вины? — Ну… принеси вина — и да, можешь продолжить… Это были отголоски той истории с фотографиями на Чеджу, которая теперь стала их семейным мемом, но тогда очень больно ударила по их крепнущим отношениям.

***

Они едва не поссорились всерьёз тогда. Минхо был не то чтобы разозлён — растерян, его сознание было ослаблено течкой, чувства обострены, а Чан вывалил всю правду так откровенно и легко, что омеге показалось это выражением пренебрежения и холодностью со стороны беты. — Значит, ты полюбовался на мою голую задницу под Кимом, а потом приехал сюда, чтобы оказаться на его месте? — тихо спросил он. — Да ещё и отдал их кому-то? — Нет, что ты! — оторопел Чан. — Вообще нет! Я безумно испугался, что опоздал, что теперь ты откажешь мне и будешь с Сынмином… — Испугался, что поступлю с тобой, как поступил с отцом? — Это вырвалось откуда-то из глубины души Минхо, и он сам замер, пытаясь понять, почему собственные слова сейчас причинили ему такую внезапную и острую боль. — Ты… Хотел поймать меня на предательстве? Что я сплю с конкурен… — Да нет же! — Чан тогда испугался всерьёз, поняв, что поспешил с признанием. — Послушай, давай обсудим всё позже. Я не хочу, чтобы усилия доктора До пошли насмарку, давай… — Уходи, — тихо сказал Минхо. — Я не хочу… Я прошу тебя пока уйти. — Нет. — Чан улёгся рядом с ним и силой сжал в руках. Минхо был слаб, но попытался оттолкнуть мужа, но тот держал его крепко. — Нет, я сказал. Ты выслушаешь меня до конца, а потом мы всё решим. Я сказал тебе, что не отпущу больше. И я не отпущу. Минхо закрыл глаза и сжал губы. Ему было больно. Он и сам не знал, что в душе у него есть такая дыра. Он слушал Чана вполуха, равнодушно принял информацию о том, что тот не знает, как именно фото попало к Минсоку, если оно было предназначено исключительно для Чана как клиента. Так же холодно он воспринял и то, что сейчас всех, кого мог, Чан уже подключил к поиску чёртова детектива и выяснению всех этих недоразумений. Тем же занимались и люди Ким Сынмина. Всё это было лишь фоном для Минхо. Увы, эта ситуация открыла ему новое в нём самом: он испытывал нечто непонятное в отношении своей семьи. Ну, то есть бывшей семьи. И отец, и брат-альфа всегда были к нему жестоки и равнодушны, и до последнего Минхо не считал свой уход из семейного бизнеса предательством, но… Но оказывается, какая-то крохотная частичка его сердца именно так и считала. И сейчас, подпитанная неприятной историей с фото и «подозрениями» Чана, она вдруг выросла до болезненно ощутимого размера. И с тех пор Чан «лечил» эту рану. Своей нежностью и лаской лечил, уверениями и спокойным объяснением своего отношения ко всему этому, добрыми словами и такой нужной Минхо похвалой. Вниманием своим. Любовью. Ведь только искренняя любовь может до конца излечить сердечные раны. — Я готов просить у тебя прощения всю жизнь, — шептал ему Чан, прижимая к себе и целуя глаза и губы, лаская шею и тихо касаясь губами висков и лба. — Котёнок, звезда моя, Хо-я… Ты мой, я буду умолять… И ты простишь… Минхо простил. Его — простил быстро и легко. А вот себя… Когда Чан пришёл, чтобы рассказать о том, что детектив, оказывается, просто решил подзаработать и продал фото клиента тому, кто был в этом заинтересован, а теперь — после разговора с теми, кого нанял Чан, пытается осознать свою неправоту очень далеко от Кореи, Минхо лишь нахмурился. — Думаешь, мне интересно? — Я лишь говорю, что больше эти фото не всплывут. — Чан примирительно обнял его и склонился к его виску. — Хо, милый… Ты ведь знаешь, что Ким Сынмин до сих пор так и не помирился с Феликсом. Минхо болезненно поморщился: — Ещё раз спрошу: думаешь, мне интересно? — Однако сам не вырывался из рук, стоял и слушал. — Я расскажу, Хо, чтобы ты всё знал до конца. — Чан сжал его в объятиях крепче, словно боялся, что он будет вырываться. — Ким всегда был хитровыделанным засранцем, всегда хотел всего и сразу. С Феликсом они были одноклассниками. Когда мы расстались, Феликс брал короткий отпуск, я отпустил, он уехал на Чеджу, и они встретились. Сынмин был влюблён в него все школьные годы, а тут — такая встреча. И он стал ухаживать за ним. Однако тут поступило предложение от твоего отца о браке с тобой в обмен на участие в проекте с отелями. Феликс не отвечал твёрдо, вернулся в Сеул на работу, так что Сынмин не стал теряться: продолжая на расстоянии соблазнять Ликса своими чувствами, он полез к тебе, так как вполне всерьёз рассматривал возможность вашей свадьбы, а меня спокойно бы кинул, хотя идея с отелями была изначально моя. Минхо зло цокнул и вжался лбом ему в плечо. Это было не просто неприятно — это было болезненно неприятно слушать, но Чан был прав: он хотел услышать историю до конца. Чан перехватил его осторожно и поцеловал и висок. А потом продолжил: — Уже почти всё, Хо. Пожалуйста… Мы оба в этом оказались замешаны, и оба стали жертвами. Сынмин получил, что хотел в обоих случаях: Феликса он тоже смог уговорить. Но когда тот сказал — не зная, естественно, о вашей связи — своё «да», Ким уже понимал, что с тобой не выгорит, так что вся эта его показушная жертвенность, отказ от сделки ради любимого — всё это полная ерунда. И если бы не фото, Ликс никогда бы не узнал о вашей связи, как ты понимаешь. Однако на них, на этих фото, была дата. А Ликс умеет считать. Ну, и вот… — Что — вот? — недовольно пробурчал ему в плечо Минхо, задетый словами о том, что Сынмин получил от него всё, что хотел. Это было правдой, но такой неприятной, что в сердце его снова завозилась боль и обида. — Мне правда нужно было узнать, что у твоего бывшего любовника не всё слава богу? — Тебе нужно знать, что эпопея с фото закончилась. С Кимом я поговорил, всё объяснил, он всё вроде понял. Фотографа его ребята взяли на себя, а главное: он понимает, что сам во всём виноват. Он умный, хотя и хитрозадый. Теперь на прошлом точно ставим крест. Прошу, Хо… Посмотри на меня как раньше — уверенно и безмятежно. Ты… Ты ведь страдал всё это время… — А ты… — Именно тогда Минхо решился спросить. — Ты не считаешь, что я предал свою семью ради… — Это они тебя предали, омега, — тихо и твёрдо перебил его Чан. — А ты мне ни одного секрета не выдал, хотя мог бы из чистой мести и поспособствовать в борьбе с конкурентами. Я на это, признаться, немного рассчитывал. Минхо поднял на него укоризненный взор, но не выдержал — улыбнулся. И Чан с облегчением выдохнул: — Вот так… Я люблю тебя, Ли Минхо. Помни об этом. Ты никогда не был предателем, ты — самый честный человек из всех в этом чёртовом мире бизнеса. Может, именно это и делает тебя такой ценностью. И то, что твой отец этого не понял, это его карма. В конце концов, эволюция без естественного отбора невозможна. — Чего? — изумился Минхо, подняв на него взгляд. — Да, — уверенно кивнул Чан. — Выживает сильнейший. Неумение видеть золото, когда оно у тебя под носом, — это признак слабости. И Председатель Ли сейчас всего лишь пожинает плоды этой своей слабости. У него полсотни директоров в компании, а толку от них меньше, чем было от тебя одного. Он потерял свою драгоценность — моё счастье, что я нашёл. И я… — Он стиснул Минхо с силой, так, что тот закряхтел. — И я тебя не выпущу из рук. Я собираюсь выиграть не только бой — всю эту грёбаную войну за жизнь. И я сейчас не только о компании. — Он снова повёл носом по виску и шее Минхо, коснулся губами его приоткрытых во внимании губ и улыбнулся ему. — Я обо всей своей жизни. Ты — моя радость. Ты моя прелесть, Минхо… — Он сказал это с чисто горлумовской интонацией, и на лице его отразилась приторная сладость. Минхо фыркнул и засмеялся, а он сказал уверенно и твёрдо. — Я никуда тебя не отпущу и никому не отдам. Кажется, я это тебе уже говорил, да? — Многократно. — Минхо прижался к нему. — На этот раз я предпочту тебе поверить: уж больно сладко ты поёшь. — Ещё бы, — самодовольно ухмыльнулся Чан, — я всё-таки бизнесмен.

***

И теперь Минхо испытывал чувство вины уже по отношению к самому Чану: он не уделял ему достаточно времени, не мог найти в себе силы вечером поухаживать за ним, поддержать тёплый разговор, приласкать или даже ответить полноценно на ласку. Мог лишь принять вместе с ним душ, отдаваясь его рукам и губам, покорно отвечая на ласки и подставляясь так, чтобы Чану было удобно, а потом крепко заснуть, улёгшись ему под бочок. «Я люблю тебя, Бан Чан, — всплывало в его засыпающем мозгу, — так люблю, что… Я всё для тебя сделаю, я на всё для тебя пойду… Я не подведу тебя, просто погоди, вот увидишь, я… я, когда чуть-чуть отдохну, я горы для тебя… всё для тебя… потому что ты — всё для меня… мой бета…»