Естественный отбор (18+)

Сынмин смотрел на фото в руках с таким ужасом и отчаянием, что Минхо неожиданно стало сильно не по себе. Он понимал, конечно, что радости эти фото у Кима не вызовут — учитывая его нынешнее положение влюблённого в кого-то человека, — но чтобы так… — Что это?.. — сухо прошептал Сынмин, наконец, отмораживаясь. — Какого хрена это… Кто это… Что это такое?.. — Он поднял глаза на Минхо, и тот невольно чуть отпрянул — столько боли и чёрного гнева было в них. — Откуда это у тебя?! — Эй, эй! — Чан, который сидел с другой стороны постели и хмуро смотрел на Сынмина, потянул Минхо к себе ближе. — Орать-то зачем? Не Минхо же их сделал, верно? — Но… — Сынмин заметался взглядом между ними. — Откуда они у вас? Мне надо поговорить с тем, кто это вам принёс! Минхо украдкой кинул взгляд на дверь, в которую вот буквально пару минут назад выволокли Минсока, и вздохнул. — Зачем тебе это? — решительно спросил Чан. — Какое это вообще имеет значение? Два взрослых человека, которые… — Он замялся. — Мне нужно знать, кому ещё эта тварь передала эти грёбаные фото! — рявкнул неожиданно яростно Сынмин, его лицо отяжелело, ноздри раздувались, так что Минхо невольно вжался в плечо Чана, снова отодвигаясь от явно очень сильно рассерженного альфы. Кроме того, аромат Сынмина внезапно проявился в звенящем напряжением воздухе, остро-горький, давящий, и Минхо вдруг почувствовал, что его накрывает паникой. Он сжался и зажмурил глаза… Никогда раньше не испытывал он атаки феромонов взбешённого альфы, так что совсем растерялся, и только тут же ставшие крепкими и тесными объятия Чана спасали его от истерики, которая уже подбиралась к груди. — Выйди, Ким Сынмин! — негромко, но очень чётко и властно приказал Чан, сверля тёмными от гнева глазами альфу. — Вон! Ты соображаешь, что делаешь? Вон из палаты моего мужа! Тяжело дыша, Сынмин встал и вдруг резко разодрал фото, которое было у него в руке, и отшвырнул от себя обрывки. — Твари… — глухо пробормотал он. — Я убью того, кто за этим стоит… Пошатываясь, он вышел из палаты, и только после этого Минхо, весь мокрый от пота, смог выдохнуть. — Хо… Милый мой… — Чан помог ему улечься и, взобравшись к нему на постель, навис над ним. — Эй, котёнок, ну? Чего ты? Испугался? Этот придурок надавил запахом, да? Закрыв глаза и старясь привести дыхание в норму, Минхо кивнул. Он правда пытался успокоиться, но рыдание — мутное, горькое — накатило ледяной волной, и он, подхваченный ею, завсхлипывал, затрясся и — расплакался… Как ребёнок, он тискал в пальцах рубашку Чана, жмурился, подвывал и трясся от приступов судорожного плача. А Чан крепко держал его, гладил по голове, прижимал к себе и шептал, что всё будет хорошо, что всё теперь будет так, как Минхо хочет, что он никогда и ни за что больше не подпустит к нему ни одного из поганых уродов, которые довели Минхо до такого состояния. Он осторожно целовал Минхо в висок, поглаживал ему спину, убирал мокрые от пота волосы с его шеи — и всё шептал, шептал, шептал… Иногда его шёпот переходил в урчание, а потом снова шелестел ветром в листьях: — Мой хороший, мой любимый… омега мой прекрасный, желанный, ласковый… Минхо, я рядом, слышишь? Я просто рядом, ты можешь держаться за меня — просто дыши, Хо, просто дыши, а я всё для тебя сделаю, я люблю тебя, люблю, не могу без тебя… Хо, милый, всё будет хорошо, потому что ты — со мной, потому что мы — вместе… Это помогало. Минхо медленно, но верно успокаивался. Он развернулся к Чану спиной, и тот тут же обнял его, прижимаясь сзади и укрывая своим теплом, подложил руку Минхо под шею и стал осторожно и нежно целовать ему висок, щёку и плечо в широком вырезе больничной пижамы. И не было в этих поцелуях ничего пошлого и возбуждающего — они дарили покой и нежность. Убаюканный этим, согретый Чановым теплом, Минхо крепко заснул.

***

— Представляешь?! — Голос Чонина был возбуждённым, а глаза горели и словно даже искрили. — Нет, Хо, это реально Санта-Барбара какая-то! — Феликс Ли? — Минхо недоверчиво хмурился и смотрел на брата со странным, по ощущениям — испуганным каким-то недоумением. — Секретарь моего мужа? — Да! — Чонин кивнул. — Я в пробке стоял — они в «Булочке» сидели, помнишь? На повороте с Чондан-дон к больнице, на веранде. И Ким Сынмин, это был точно он! Да и Ли этого трудно забыть — такой красавец! — Тут Чонин смутился и боязливо глянул на брата, но Минхо лишь сосредоточенно кивнул. Чонин выдохнул и убеждённо повторил: — Точно они! И Ким этот так ласково смотрел на этого секретаря Ли, так держал его руку в своей, так поцеловал её, что всем было понятно: они больше, чем просто друзья! — Ну… — Минхо пожевал губами. — Чан, кажется, говорил, что секретарь Ли отсюда, здесь вырос. И Сынмин тоже местный, вроде он рассказывал. Так что, может, не так уж и удивительно, что они встречались раньше. Конечно, это невероятное совпадение, что при всём, что было между всеми нами, Феликс оказался той самой большой любовью Сынмина, однако… — Он прищурился. Неожиданная и до ужаса нелепая мысль поразила его. — Может, он и затеял это всё со мной, чтобы отомстить таким образом… эээ… — Он снова задумался: не слишком ли он загнался? — Что? — с придыханием спросил Чонин, глядя на него своими огромными, полными изумления и предвкушения глазищами. — Отомстить секретарю Ли? — Нет, — качнул головой Минхо. — Если Сынмин знал, что Феликс — любовник моего мужа, то, может, он хотел отомстить Чану? — Класс! — вырвалось у Чонина, и он тут же прикрыл рот, испуганно заморгав. — То есть я не это хотел… — Да брось, — Минхо нервно усмехнулся. — Это я тут просто с ума схожу от тоски — вот и придумывается всякое. В глазах Чонина тут же заплескалось беспокойство, он охнул, подсел с кресла на постель к Минхо и взял его руку в свои. — Плохо тебе? — с жалостью спросил он. — Не плохо — тоскливо, — поправил его Минхо, выдавливая улыбку. — Я ведь и забыл, откровенно говоря, что такое — эта долбаная предтечка. А тут мне её как по нотам разыгрывают. Да ещё и искусственная, вызванная препаратами… Доктор До предупредил, что настроение будет никакое, беспричинные слёзы, слабость, все дела… — Он сжал руки Чонина, который едва не плакал, глядя на него с нежностью и болью, и заставил себя улыбнуться. — Я рад, что ты пришёл. Хотя бы отвлёк. Чан весь день в отеле — сам знаешь, пик сезона — и такой кризис с продуктами, ситуация внештатная, а ночью ко мне несётся, навёз вот всего… — Минхо кивнул на холодильник, который был под завязку забит всем вкусным, о чём когда-либо он упоминал в присутствии мужа. — А мне не хочется ничего. — Я скажу Хану и Хёнджину, чтобы взяли всё на себя! — сердито нахмурился Чонин. — Чан должен быть здесь, а не в отеле! — Не вздумай! — сурово оборвал его Минхо. — Я справляюсь, мне не нужен свидетель моих соплей по невнятному поводу! Он и так будет со мной, как только… — Он умолк и выразительно посмотрел на брата. — Тот с готовностью кивнул, в глазах его блеснуло лукавство, а щёки медленно покраснели. — Вот-вот. Просто доктор До думал, что подготовка займёт дня три, а пока никаких серьёзных признаков течки нет. А уже четвёртый день… — И неожиданно даже для него слёзы — крупные, с горошину — хлынули у него из глаз. Он изумлённо заморгал и невыносимо жалостливо хлюпнул носом. — Вот чёрт… Чонин тут же, причитая и утешая, обнял его, и Минхо тихо поплакал у него на плече, проклиная и свою невнимательность к собственному омеге, и слабость своего омеги, и Чана, и Сынмина, и вообще — всех. А когда Чонин ушёл — то есть Минхо его практически вытолкал, так как было уже очень поздно, — он лёг на спину и закрыл глаза. Всё должно быть хорошо. Ему сделали все нужные процедуры, скоро должен приехать Чан и снова укрыть его в своих руках, гладить и нежно-нежно целовать. Все эти три ночи Минхо провёл в его руках — и теперь ему казалось, что иначе он уже не сможет засыпать. Казалось… Через несколько минут от крепко-накрепко заснул. А через два часа проснулся — словно вынырнул из тумана в горящее пекло — сгорая в жару начавшейся течки.

***

Чан не берёт — Чан дерёт, если сказать без мата. Но без мата не всегда получается, потому что он как с ума сошёл — долбит отбойным молотком без остановки, почти не отдыхая. А Минхо уже не стонет — хрипит и хнычет, сгорая в жару его бешеной страсти, исходя всеми соками своего тела — как и заказывал доктор До. Он и не знал, что может — так, что его внутреннему омеге, бес его возьми, именно так и надо! Раньше у него были партнёры на одну ночь. Не так чтобы часто, реже чем просто скулёж от боли и отчаяния без конца и начала длиной в три мучительных дня. Чтобы избежать этого унизительного ощущения себя половой тряпкой, которую шмотает на грязной швабре по покрытому слизью и потом полу, он и звал альф, просил быть помягче и чаще всего боль всё равно чувствовал. А ещё — неудовлетворённость и разочарование. Не в альфе — в себе. Всё у него получалось, кроме главного — ни уважения в семье, ни наслаждения даже в течку с альфой. А сейчас… Чан словно искупал свою вину! На самом деле начало течки Минхо он проспал, так как пришёл поздно, смог лишь переодеться в пижаму и вырубился, едва свалившись под бок уже лежащему в «течной» палате мужу. И когда Минхо накрыло, Чан спал как убитый. Так что омега сам напал на него, стал кусать и истово тереться о его бедро зудящим пахом, а Чан лишь мычал что-то невнятное, вяло пытался обнять и покорно подставлял шею под зубы тихо скулящего мужа. Не выдержав, Минхо дрожащими пальцами стянул с него пижамные штаны и вжался лицом ему в пах в поисках яркого и сильного запаха. Но там тоже его не было, однако пахло родным и знакомым, так что он стал ласкаться, тереться носом и щеками о медленно наливающуюся силой плоть. У него ныло уже весьма сильно, жар делал нетерпеливым, так что, едва член Чана встал, он — уже голый, мокрый от пота и смазки — оседлал мужа, опустившись на него с громким сладострастным стоном, от которого Чан и проснулся. — Хо… Хо… О, чёрт… — Чан приподнялся на локтях, а потом, закатив глаза, откинулся обратно на спину. Он повёл горячими ладонями по бёдрам мерно и с хриплыми всхлипами скачущего на нём мужа, по его голому торсу, по его груди, выгибающейся под этой сладкой лаской. — Хо-я, котёнок… Прости меня! — выстонал Чан. — Хочу тебя, Хо! И он дёрнул Минхо на себя, прижал к груди и, упершись пятками, стал толкаться снизу быстро и грубо, от чего внутренний омега Минхо, замерший было на миг, взвыл от счастья, поднялся на лапы и торжествующе закричал: «Наш! Наш альфа здесь! Отдайся! Забудь обо всём — отдай всё!» А Минхо и не помнил ничего. Остатки сознания Чан выпил с его губ жаркими поцелуями, вылизал, высосал — замордовал, истерзал, измочалил, оставляя лишь дыхание и жар желания отдаваться, подставляться, принимать и подмахивать — быть омегой, быть животным, быть тем, кого ведут и берут, кто отдаётся и стонет, вжатый лицом в подушку с оттопыренной задницей, в которой то пальцы, то язык, то член — всё, чтобы он чувствовал себя полностью, тотально, невероятно счастливым. Истово, яростно, не выпуская из-под себя, как жадный дракон не выпускает из лап сундук с сокровищами, Чан раз за разом вбивался в Минхо с рычанием и хрипом, сминал его, как былинку, в своих по-звериному сильных руках, удерживал за шею, заставляя прогибаться в спине, и, обжигая дыханием щёку, шептал: — Хо, Хо, мой Хо, мой сладкий, так хорошо в тебе, так хорошо! И дырочка такая натруженная уже, растраханная, а всё равно так обхватываешь, как… нетронутый… А внутри… Хо-я, там так вкусно и мокро, дай-ка полижу ещё… — и опускался, чтобы продолжить добивать Минхо языком и губами, вылизывая, всасывая, впиваясь и проникая внутрь. — Ч-ча-а-а-ан… — Минхо взвизгивал хрипло и страстно, когда Чан трахал его языком, сладострастно смакуя его смазку. — Чан! Не могу! Не могу больш… Погоди… Я же сдо… о-о-о-о! Ещё так… ещ-щё-о-о… И Чан, бархатно урчал, снова овладевая его истерзанным телом: — То-то… мой сладкий котёночек… Ещё немного… Сейчас я кончу так глубоко, что ты… почувствуешь… прогнись сильнее… вот так… Ты примешь всё, да? Всё примешь от меня! — Всё… всё… всё… — рвано дышал Минхо, сходя с ума от ощущения, что сейчас его наполнит тот, от кого он на самом деле готов был принять всё! — Я твой, твой, Чан! Наполни… — Чан начинал ускоряться, и Минхо терял возможность говорить, потому что терял себя в подступающем безумии очередного оргазма — которого там по счёту за эти дни… Сколько дней? Минхо не считал… Когда Чан, снова залив его по горло собой, отступал, он впадал в полусонное, полубредовое состояние полного довольства. Тяжёлое, словно налитое дрожащим золотом тело, зацелованное и покрытое засосами, приятно ныло и отзывалось на каждое прикосновение мутной, тягучей истомой. Нутро, истекающее уже Чановой спермой, ощущалось с каждым движением, было также тяжёлым и подрагивало, словно предвкушая новую пытку наслаждением. В перерывы между их долгими и страстными сессиями в их светлую небольшую индивидуальную палату для течных омег входил медбрат, приносил таблетки, чтобы направить течку и помочь внутреннему омеге всё принять, и ставил капельницу с питательными веществами. Он тихо переговаривался с Чаном, который в халате на голое тело и мокрыми после душа волосами, неизменно сидел рядом и держал мужа за свободную руку, и старательно отводил глаза от этого самого мужа. Дело в том, что Чан уже потребовал сменить одного медбрата-бету, который посмел войти, пока Чан был в душе, и приоткрыл одеяло, которым был укрыт Минхо, чтобы полюбоваться на его мерно вздымающуюся во сне грудь. Потом он оправдывался тем, что одеяло съехало само, а он всего лишь вену искал, а то, что он пялился — выдумка ревнивого мужа. Но Чан рычал так гневно и сверкал глазами так яростно, что медбрата заменили на другого, омегу, который, тем не менее, вёл себя предельно корректно, лишний раз стараясь не смотреть на лежащего в полудрёме красавца на постели. Чан же, выпроводив его, брался за тарелки с едой, приподнимал верхнюю часть постели и садился кормить Минхо, который только и мог открывать рот, вяло жевать, сонно мигать и кукситься, если кашка с морским ушком была слишком жидкой, а супчик с водорослями — слишком острым. Чан же посмеивался на его капризы, целовал влажные и горячие от супа губы и приговаривая ласково: — Кушай больше, Хо, открывай ротик шире, котёнок… Ты же знаешь, что скоро будет, верно? Тебе такие силы нужны будут, что… ну, сам понимаешь, я ведь не остановлюсь. Давай, давай, будешь хорошим мальчиком — и я попрошу шефа Со принести тебе десертик, который ты любишь, ладно? Но Минхо не нужен был ни десертик, ни вкусный манговый сок, которым соблазнял его Чан, ни слова его, ни нежности. Едва внизу, у самого нутра, начинала клубиться острозубой змеёй боль, он просто протягивал руки — и Чан оказывался рядом. Обнажённый, крепкий и сильный, готовый снова и снова утолять желание, язвить жестокую змею боли размеренными и жёсткими толчками, горячий и искренний — весь для Минхо и только для него. — Ча-а-ан, ещё, ещё, ещё! Ты мой-мой-мой-мой! Скажи! О, Чаа-а-ан! — Да, да, мой прекрасный, да! Только ты! Я весь — только твой! Только для тебя! Живу… дышу… о, боги, Хо, что же ты… делаешь со мной… Ммм… хочу тебя, хочу, хочу, хочу! И лишь на пятый день, когда Минхо открыл глаза, он понял, что — всё. Боязливо прислушивался он к себе, стараясь услышать отголоски тягучей томной боли… Ничего. Полное умиротворение и — сладострастная истома, от которой хотелось потягиваться и извиваться медленно в горячих объятиях, подставляясь под медленные и ленивые поцелуи… — Хо, ты… как? Глаза Чана были ещё сонными, но уже были полны тревоги. Он быстро оглянул Минхо и чуть приподнял брови. — Ты хочешь чего-нибудь? Хо? — Я люблю тебя, — прошептал Минхо, любуясь золотыми искрами на дне его тёмных глаз. — Как же я люблю тебя, мой… муж… Искры вспыхнули пожаром, на щеке появилась смущённая ямочка, а пухлые, зацелованные, окусанные губы сложились в самую красивую улыбку, какую только видел Минхо в жизни. — Я твой, моя звезда, — тихо выговорил Чан, любовно оглаживая его лицо тёплой ладонью. — Я люблю тебя давно, я с ума по тебе схожу, котёнок. Если бы ты только знал… — И внезапно в его глазах блеснуло что-то тревожное, от чего он нахмурился и опустил взгляд. — Минхо, я… Я должен тебе кое-что сказать, не знаю, надо ли сейчас… Просто если ты узнаешь, возможно, ты… — Он покусал губы, словно в досаде. — …не будешь так уж сильно меня любить. Минхо засмеялся, лениво потянулся в его руках, как и хотел, и прикрыл глаза. — Давай, — разрешил он. — Жги. — Понимаешь… — Голос Чана был напряжённым, так что Минхо быстро распахнул глаза и постарался сосредоточиться на его лице. — Понимаешь, так вышло, что до меня ещё в Сеуле дошли слухи о том, что ты тут… то есть не ты, а к тебе подбивает клинья Ким Сынмин. — Минхо заморгал изумлённо. Опять?.. Вроде же всё выяснили… — И я… Тогда я уже расстался с Феликсом, собирался взяться за твоё соблазнение… — Минхо фыркнул, но Чан даже не улыбнулся, продолжил чуть тише, явно с трудом подбирая слова: — А тут — такое. Ну, я Кима в общем-то знал только как конкурента, омежника и отличного, хваткого дельца, который папку родного продаст за прибыль. Я удивился, что ты повёлся на него. — Минхо в свою очередь нахмурился и нетерпеливо заёрзал, но Чан взглянул на него умоляюще. — Нет, погоди. Я не к тому, чтобы упрекать! Те фото… — Он прямо взглянул в снова изумлённо распахнувшиеся глаза мужа. — Это я нанял частного детектива, чтобы он выяснил всё о Киме. И он, по-своему поняв задание, сделал эти самые фото. Так что тот, кого так хочет уничтожить теперь Ким Сынмин, — это я, Хо.