Сеул в огне

      Без какого-либо предупреждения дверь открывается, и Чонгуку достаточно всего лишь скосить взгляд в сторону, чтобы рассмотреть вошедшего. Порог плавной походкой пересекает Тэхён, выглядя настолько непринуждённо, словно Чонгук приглашал его в гости. У Тэхёна в одной руке бутылка вина, в другой — два бокала, и он, не найдя ни тумбочки, ни чего-то похожего, ставит всё на пол.       — Аскетично, — комментирует он, оглядывая каморку. На автомате Тэхён тянется к ручке двери, чтобы закрыть её на замок, как делает в своей комнате, но с удивлением обнаруживает отсутствие этого самого замка.       — Знаешь, очень похоже на то, что ты решил меня споить накануне бала и устранить без борьбы, — хмыкает Чонгук, принимая сидячее положение и беря в руки бутылку вина, чтобы рассмотреть этикетку. Он не любитель, ему больше по душе что-то менее пафосное, чем красная бурда с изображением какого-то плодородного южного края в Европе.       Тэхён только фыркает на теорию Чонгука, а сам отыскивает взглядом стул, который притаскивает к двери, чтобы подпереть ручку и никто не смог войти. Конструкция не выглядит надёжной, и Тэхён в поиске дополнительного средства для своей баррикады.       — Это немного пугает, — Чонгук кивает головой в сторону самодельного замка, чью прочность Тэхён пытается проверить, надавливая на стул коленом. — Я про твою страсть к уединению.       Чонгук ещё не в курсе, что в комнате Тэхёна любой ящик и любая дверца закрываются на ключ, и эти замки Тэхён устанавливал сам, не спрашивая ни совета, ни разрешения других соседей. Возможно, тогда Чонгук напрягся бы ещё сильнее, потому что действия Тэхёна похожи на маниакальность.       — А тебя не пугает жить с открытой дверью? Кто угодно может сюда зайти в любой момент, — интересуется Тэхён, садясь на тахту, но продолжая сверлить взглядом свой аналог замка.       — За всё время, что я здесь, ко мне только трижды зашёл ты и один раз Сокджин, причём, с подносом еды. Хотя тебя, пожалуй, стоит опасаться. Не поделишься тайной, почему для тебя важно ото всех запираться?       Тэхён забирает из руки Чонгука бутылку, принимаясь её вскрывать. Штопор он с собой не взял, поэтому прикусывает пробку зубами, вытягивая наверх. Получается у него это достаточно ловко, что говорит о неоднократном опыте. Чонгук не знает, почему детали поведения и привычек Тэхёна так сильно бросаются ему в глаза, но многое из того, как он живёт, складывается в сомнительную картину, полную настораживающих предположений.       — У меня никогда не было своего личного пространства, пока я не переехал сюда. Хочу растянуть эту роскошь максимально.       Вино разливается по бокалам, и, не дожидаясь тоста, Тэхён чокается с Чонгуком, чуть приподнимая после бокал в воздух.       — И всё-таки зачем ты пришёл?       — Просто провести время, — пожимает плечами Тэхён.       — Тебе кажется нормальным сделать вид, словно ничего не происходит? Мы с тобой, вроде как, соперники, а ещё недавно ты заявлял, что я ничего не стою как танцор. Теперь ты хочешь просто сидеть в моей комнате, хотя я тебя не приглашал, и пить вино.       — Наше соперничество не больше, чем шутка, разве нет? О Боже, ты настолько серьёзно относишься к нему? — Тэхён поднимает брови. — Послушай, я всего-то хотел развлечь нас с тобой. Мы оба тратим время впустую здесь, так, почему бы не провести его увлекательно? Ты познакомишься с вогом, к которому раньше не имел никакого отношения, а я выйду на подиум вместе с человеком, который позиционирует себя, словно гения, способного выучить любой танец в точности, как показали.       — Оскорбления входят в твоё понимание слова «развлечься»?       — У нас так принято, — пожимает плечами Тэхён. — В воге очень распространены словесные колкости в адрес друг друга. Сокджин рассказывал, что раньше это было отдельной категорией на балах. Люди выходили и просто тыкали в недостатки друг друга, демонстрируя свою фантазию, возможно, начитанность и даже чувство юмора. Понимаешь, это использовалось для решения всех споров и конфликтов. Слова лучше драк и перестрелок.       — Слова могут ранить сильнее.       — Только не устраивай драму! Я не поверю, что то, что я там наговорил, лишь бы заставить тебя поднять зад с пола и начать действовать, задело тебя до глубины души. Ну, а даже если это так, значит, я молодец.       Делая два глотка из бокала, Чонгук думает, что Мингю с удовольствием отбил бы «пять» Тэхёну, ведь у того получилось подтолкнуть Чонгука обратно к возвращению в танцы. Хотя бы немного, хотя бы сделать пару шагов. На самом деле, Тэхён испытывал странное уныние, глядя на бездеятельного Чонгука, просиживающего на месте. Посмотрев видео его выступлений, задумавшись о том, что Чонгуку, наверняка, тяжело принимать своё исключение из «All Stars», пусть то и случилось полгода назад, Тэхён понял, что должен ему помочь. Впервые за многие годы Тэхён почувствовал острую необходимость сделать что-то для кого-то постороннего. Может быть, потому что Тэхён знает, каково быть на краю отчаяния.       — Как у вас с Хосоком дела? Мне стоит начать трястись от страха проигрыша?       — Да, разумеется, — саркастично произносит Чонгук. — Мы планировали завтра днём отрепетировать в последний раз, и я думаю, что мне придётся согласиться работать в студии. Хосок говорит, что наши репетиции сильно бьют по общему бюджету, потому что платить за столько аренд зала подряд раньше не приходилось. А тут ещё Юнги со своими сроками оплаты комнаты. Кстати говоря, почему никто не сказал мне, что это его дом?       — Разве это не было очевидно? Когда ты ехал сюда, разве не знал, как зовут хозяина?       — Меня сюда отправил друг. Всё, что он мне дал, — это адрес и информацию о том, что знаком с хозяином дома. Я был уверен, что это Намджун.       Неделю назад Юнги спросил, не собирается ли Чонгук всё-таки заплатить за своё проживание и пользование техническими благами дома. Мингю обещал предупредить своего «чувака из Тэгу» о том, что Чонгук оплатит позже, потому что сейчас не имеет ни воны на руках, но, видимо, сообщение не дошло до адресата. Поскольку в первый день Чонгук встретил Намджуна, и Намджун же рассказывал ему про устройство дома, Чонгук справедливо решил, что тот принадлежит ему. А Намджун вполне похож на человека, который мог забыть о том, что ему говорили какое-то время назад.       Так вот, на вопрос Юнги Чонгук сообщил, что предупредил Намджуна ещё вчера. Юнги закономерно не понял, для чего нужно было предупреждать Намджуна, и просто охренел, когда Чонгук заявил, что считает Намджуна хозяином дома. Тэхёна эта история сейчас смешит до безумия, он даже наполовину заваливается на спину, когда заливисто смеётся, и вино из его бокала почти проливается на покрывало Чонгука.       — И Намджун — отец вашего «дома», поэтому мне казалось логичным, что он отвечает за жильё, — добавляет Чонгук.       — А то, что Юнги единственный не входит в нашу тусовку, тебя нисколько не смутило?       — Это вызывало определённые вопросы, но мало ли, почему он живёт с вами. Всякие бывают ситуации. Вон, Хосок, например, предпочитал спать, укрываясь ковриком для йоги вместо того, чтобы искать себе нормальный угол.       Тэхён постукивает пальцем по стеклу бокала, задумчиво смотря перед собой. В его голове до сих пор красным светом мигает фраза Чонгука о том, что того в Хвавон отправил друг, и, вроде бы, Чонгук вскользь упоминал, что это было сделано срочно. Тэхён думает, что обязан знать всю правду об этом.       — Почему ты приехал сюда из Сеула? — спрашивает он. — Я всегда считал, что столица — мечта для любого человека, даже если не танцора. Очень странно добиться там чего-то, а потом сделать шаг назад и поехать в непонятную глушь.       — Ну, в том и дело, что я добился, а потом всё просрал.       — Неужели не было шанса снова найти себе работу в Сеуле?       — Наверное, шанс был. Просто я не хотел им пользоваться. Мне предлагали работу, но я считал её слишком неподходящей для своего уровня. До старсов я часто вписывался во всякие проекты, лишь бы заметили, но после времени у них опять возвращаться к этому как-то унизительно. Не знаю, ждал ли я чего-то конкретного, но, может быть, если бы мне предложили стать участником какой-нибудь команды, я бы и согласился. Только мне не предлагали. И я просто сидел у себя дома, ничем не занимался, ни к чему не стремился. Видимо, привык так жить, раз, даже приехав сюда, не понёсся искать работу.       — Зачем твой друг посоветовал тебе поехать сюда?       — Он давно думал, как бы вернуть меня в танцы. Выносил мозг, что я проёбываю жизнь, что скоро про меня вообще никто и никогда не вспомнит. Ну, в общем, там обстоятельства сложились так, что его предложение оказалось очень кстати. Правда, мне обещали Тэгу и сообщество танцоров, а вышло... — Чонгук обводит руками свою каморку.       — Расскажешь мне о себе сеульском?       Чонгук немного удивляется просьбе. Впрочем, наверное, для Тэхёна может представлять интерес жизнь танцора в столице. Вряд ли он когда-либо был там, но, вероятно, хочет туда поехать. В конце концов, для тех, кто танцует в своих городах, Сеул является высшей целью, а вот те, кто изначально добивается успеха там, начинают мыслить масштабнее, задумываясь о славе за границей или даже в Америке.       Честно говоря, Чонгук не знает, о чём ему рассказывать, но прекрасно понимает, что не стоит начинать с последних полугода. Вспоминать период в «All Stars» тоже сомнительная идея. Там есть, про что поговорить, чем похвастаться, однако для Чонгука это означает в очередной раз понять, что он потерял по собственной глупости. Тем не менее, в голову приходит мысль о метро в Тэгу, на котором он не так давно катался вместе с Тэхёном, поэтому Чонгук решает сообщить интересный факт о том, как по-разному работает общественный транспорт здесь и в столице.       От общественного транспорта он переходит к покупке своей первой машины. Как долго выбирал и сравнивал, как размышлял, хочет выглядеть круто или практично. В итоге, крутость победила, как и любовь Чонгука к чёрному. Он считает этот цвет самым стильным и статусным, от вещей чёрного цвета веет какой-то стальной уверенностью и ощущением превосходства.       — Ну и как? Чувствуешь уверенность и превосходство? — с насмешкой спрашивает Тэхён, взглядом указывая на убранство нынешнего жилья Чонгука, тоже преимущественного тёмного и чёрного оттенков.       — О да, вполне. Ещё и третий этаж как-то, знаешь, возвышает над всеми.       — Не хочу расстраивать, но мы с тобой на одном уровне. Может, задумаешься о переезде на крышу? Я, кстати, почему-то уверен, что в Сеуле ты где-то так и жил.       Квартира Чонгука располагалась достаточно высоко, но не являлась пентхаусом. Когда-то Чонгук задумывался о его аренде, но потом решил, что он слишком часто колесит по стране и за её пределами по гастролям, и нет никакого смысла покупать себе огромные апартаменты, в которых будешь появляться в лучшем случае месяца три за год. А потом с Чонгуком разорвали контракт, и, может быть, тогда ему действительно нужна была большая площадь, чтобы не скучать в четырёх стенах.       — Значит, Сеул никак не изменился. Возможно, стал только хуже, — комментирует Тэхён. Рассказ Чонгука затянулся, и поэтому Тэхён прилёг, уложив голову ему на колени. — Теперь этот город ломает даже местных.       — С чего ты решил, что я местный? Я родился в Пусане и до пятнадцати жил там с родителями.       — О Боже, Чимин сойдёт с ума, когда узнает. Он тоже из Пусана. И тоже приезжал в Сеул, правда, значительно позже.       — Видимо, что-то пошло не так? — не скрывая язвительности, интересуется Чонгук.       — Ну, его тоже выгнали кое-откуда. Правда, в отличие от тебя, за редкостную чушь, которую можно было бы признать дискриминацией, но Чимин об этом не знал или не хотел лезть, понимая, что всё равно проиграет.       — Можно подумать, меня выгнали за что-то существенное, — фыркает Чонгук.       — Ты нарушил контракт, а Чимин просто... был собой?       — Если он был таким, как сейчас, то неудивительно.       — Чимин, по крайней мере, честен и открыт. Да, у него непростой характер, но он не пытается это прикрыть какими-то фальшивыми улыбками. Чимин никогда не будет через силу проявлять доброту к кому-то, кто ему не нравится, а просто скажет об этом в лицо. И Чимин гордится своим прошлым, хотя в нём мало радостного, но он никогда не станет от него прятаться или как-то избавляться.       — В отличие от кого? — по первым словам Тэхёна Чонгук делает ставку на Сокджина. Ну, в крайнем случае, Хосока, хотя практически невозможно поверить, что он за своим громким смехом скрывает страшные травмы детства и юности. А вот Сокджин иногда вызывает ощущение неискренности, но не в виде двуличия и тайных мотивов, а в желании быть хорошим для всех, кто близок к нему, чтобы просто не нарушать мир и покой вокруг.       Тэхён молчит, не отвечая на вопрос. Чонгук думает, не заснул ли он, настолько стал неподвижен на его коленях. Но Тэхён лежит с открытыми глазами, взгляд которых направлен прямо на распахнутую форточку, за которой можно рассмотреть рассеивающуюся полоску заката.       — Много от кого. От меня, например, — произносит Тэхён в полной тишине.       — Что-то я не заметил в тебе наигранного дружелюбия и доброты ко всем подряд.       — А я и не про эту часть.       — И от чего ты хочешь избавиться или скрыться? — Чонгук поджимает губы, чувствуя внутренний трепет перед чужими тайнами. Перед тайнами Тэхёна, если быть точнее. Ему не так интересно, что случилось в жизни Чимина до попадания в «Дом Ким», но прошлое Тэхёна, вот этого загадочного молчаливого парня, который сейчас так близко, пробуждает нездоровое желание узнать поскорее. Чонгук одновременно ощущает страх неготовности услышать ответы на свои вопросы, но также боится, что не получит их вовсе. Тэхён может пить с ним вино и лежать на его коленях, может целоваться с ним полночи, однако это не даёт никакой гарантии, что он раскроет Чонгуку свою душу даже через много лет.       И то, чего Чонгук боялся сильнее, а именно не услышать ответа, происходит. Тэхён встаёт, проверяет количество оставшегося в бутылке вина и сообщает, что стоит вернуть его обратно в кухонный шкаф, потому что Сокджин точно разозлится, когда увидит, что кто-то выпил вино, принесённое им сюда ещё при переезде, скорее всего, взятое из родного дома.       — Тэхён, подожди, — Чонгук перехватывает его руку, держащую бутылку, из-за чего та чуть не падает на пол. От напора пальцы Тэхёна вздрагивают, и Чонгуку приходится сбавить нажим, но просто так отпускать он не собирается, словно чувствует, что иначе Тэхён ускользнёт от него, растворится в ночи, и больше этот разговор никогда не возобновится. А может, никаких больше разговоров не будет. — Скажи мне. Пожалуйста.       — Для чего?       — Потому что я рассказал тебе про себя? — Чонгук не верит, что тактика Хосока подействует. К тому же, откровенно говоря, Чонгук не рассказал ничего глубоко личного.       — Разве ты ответил на вопрос, почему уехал в Сеул? Ты упоминал, что это было довольно поспешное решение. Так, почему?       — Я же сказал, что обстоятельства...       — Какие обстоятельства?       — Серьёзные...       — Вот видишь, — Тэхён смотрит на него с неожиданной снисходительностью. — Знаешь, Чонгук, что я больше всего ценю в людях? Способность доверять и честность. Но, когда я был честен, мне лгали, а теперь я и сам разучился доверять. Я никому не рассказываю про себя, потому что это обязательно приведёт к осуждению.       — Я не буду осуждать тебя.       — Правда? Даже если я убил человека?       — Если ты сделал это, то не сидел бы сейчас тут. За единичное убийство всё равно дают столько, что...       — Точно, я и забыл, что ты у нас юрист.       — Ладно, наплевать. Но я должен знать, с кем я целовался, в конце концов.       — О Боже, — Тэхён усмехается, мотая головой из стороны в сторону. — Можно подумать, это хоть что-то значило для кого-то из нас.       Чонгук не знает, чем возразить. Он не понимает, значили ли те поцелуи для него что-то, кроме странного осознания, что делал это добровольно. Возможно, имеет смысл проверить, и Чонгук вдруг ясно себе представляет, как.       Прижаться к губам другого парня первым оказывается не так сложно. Никаких сделок с совестью и убеждениями, как будто никаких убеждений у Чонгука и нет вовсе.       Тэхёна смывает волной этого порыва, и он широко распахивает глаза, замирая. Бутылка падает на пол, но не разбивается, а только переворачивается на бок. Бордовая тёмная струйка вырывается из горлышка, превращая пол в винное море, расползающееся с каждым мгновением. Тэхён чувствует ногами влагу, та стремится к подпёртой стулом двери и под кровать, и Чонгук скашивает взгляд на пол.       — Вот, блядь, — цокает языком он.       Конечно, нельзя оставлять вино на полу. Это отличный предлог для того, чтобы отправиться на поиски тряпки или бумажных полотенец. А ещё это означает, что на кухне, в гостиной или где-то рядом они обязательно встретят одного из соседей, и придётся объяснять, что случилось. Но даже если не придётся, всё равно вернуться к прерванному разговору не выйдет. Чонгук чувствует досаду.       Он раскладывает по полу салфетки, отрывая их одну за другой от большого рулона. Из белых салфетки за секунду становятся бледно-вишнёвыми, и пока Чонгук заканчивает промакивать лужу в одном краю, на другом уже нужно делать то же самое и побыстрее. Тэхён, который не смог нормально удержать в руке бутылку, спокойно сидит себе на краю тахты, подобрав ноги, и разглагольствует, что они довольно быстро заметили катастрофу. Немного вина даже осталось на дне, и это он выпивает залпом из горла.       — Мог бы и помочь, — бурчит Чонгук, совершенно не понимая, почему именно он должен был искать салфетки и убирать беспорядок. А главное, для чего Тэхён, если не собирался принимать участие, остался в его комнате.       — Но это из-за тебя я уронил её, — совершенно легко отвечает Тэхён. — Никто не заставлял меня целовать.       — В том-то всё и дело.       Продолжая тереть пол и надеяться, что после не останется разводов, которые будут мозолить глаза каждый раз, Чонгук решает поведать Тэхёну две свои истории о том, как к нему пытались проявить внимание другие парни. И если с рассказом про приглашение на праздник Тэхён соглашается, это действительно жутко и странно, то про комплимент бёдрам Чонгука Тэхён говорит только:       — Ну и в чём тот парень был не прав?       — Даже не начинай. В любом случае, я тогда и не понял, что он имел в виду.       — А сейчас, получается, стал понимать?       Глупо в двадцать шесть лет не понимать, к чему всё идёт, если тебя целует какой-нибудь парень. Однако даже после самостоятельного решения поцеловать его Чонгук продолжает испытывать сомнения и неопределённость. А Чонгук ненавидит жить в неопределённости.       Это, знаете, когда просыпаешься утром и нервно ждёшь чего-то, какого-то решения, которое не зависит от тебя. Проверяешь соцсети или ленты новостей в поисках той самой информации, но не находишь. Не можешь банально засунуть в себя какой-нибудь йогурт, потому что мыслями постоянно витаешь не здесь, а в тех вариантах реальности, когда произошло то или это. Но хуже всего поймать неопределённость в будущем ночью, перед самым сном. Потому что ни о каком сне уже не будет идти речи, ты можешь сколько угодно стараться принять удобное положение в постели, выровнять дыхание, отключить твердящие тебе одно и то же мысли. Нет. Проворочаешься, уснёшь, в лучшем случае, под утро, а потом откроешь глаза в странном состоянии готовности ко всему, но, что бы ни приключилось, ты всё равно к этому готов не будешь.       Так вот, ситуация с Тэхёном где-то на грани этого момента неопределённости, сжирающего изнутри. Чонгук уже чувствует его приближение, но самое нелепое, что в этот раз решение зависит от него. От Тэхёна, конечно, тоже, ведь он, в конце концов, всегда может ответить отказом на любые попытки заговорить о серьёзности. И всё же основная задача лежит на Чонгуке — ему нужно понять самого себя и разобраться с принятием новых взглядов в своей жизни. А это ужасно трудно, потому что Чонгук не привык сильно задаваться такими вопросами. Когда ты двадцать шесть лет живёшь более-менее как все, когда ты знаешь, что делал вчера, будешь делать сегодня и сделаешь завтра, а ещё примерно представляешь, что к своим тридцати стоит обзавестись прочными отношениями с какой-нибудь неплохой девушкой, чтобы чуть позже построить с ней семью, желательно, такую же, какая была у тебя. И вдруг, во всё те же двадцать шесть, ты оказываешься в чужом городе, где у тебя ни друзей, ни работы. Проходит совсем немного времени, и на пороге твоей комнаты появляется некий парень, способный парой слов и одним движением глаз нарушить весь твой привычный порядок.       Чонгуку кажется, словно ему нужен был этот толчок. Странный и, может быть, слишком сильный для неподготовленного человека, однако есть подозрение, что происходящее в жизни сейчас потом как-то поможет вернуться на свой путь. Конечно, не без нового опыта.       — Как ты понял, что тебе нравятся парни? — спрашивает Чонгук, сминая мокрые салфетки в большую влажную кучу, оставляемую около порога. Он потом обязательно вынесет это.       — То, как я понимал это долгое время, было ошибкой. Я считал, что это был подростковый бунт. Но нет, позже оказалось, что это то, что положено мне судьбой, — расплывчато отвечает Тэхён, в общем-то, как и всегда оставляя вокруг себя ореол загадочности. — Когда мне было семнадцать, я познакомился с одним парнем. Он был старше на два года, закончил школу и не собирался поступать ни в университет, ни в колледж. Я часто видел его вместе с друзьями на улицах, и мне было интересно, чем он занимается, как живёт. Долбаное любопытство заставило меня заговорить с ними. Они казались неплохими, просто немного странными, потому что жили не так, как живёт большинство людей в нашей стране.       Парни с улицы очень обрадовались тому, что Тэхён заинтересовался их жизнью. Они так долго и увлечённо рассказывали о своих планах накопить на разных работах денег, чтобы уехать покорять Сеул.        — Да, вообще-то, я родился недалеко от Тэгу, — добавляет Тэхён. — Так что, можно сказать, это моя родина. Твоё окно выходит на нужную сторону, — Тэхён указывает рукой на виднеющееся тёмное небо, — и это та самая причина, почему я не выбрал эту каморку при переезде. Не хочу каждое утро думать, что где-то на другом конце города есть люди, которых я знал.       Чонгук вспоминает недавно брошенную Тэхёном фразу о том, что даже родные по крови люди могут быть совершенно чужими друг другу. Вполне очевидно, что его отношения с парнем привели к разрыву с семьёй. Обычно после таких признаний многие вычёркивают самых близких из своей жизни, не моргнув глазом, поэтому Тэхён даёт аналогичный ответ им, отказываясь даже смотреть в определённую сторону города.       — Короче, мне показались интересными мысли тех парней. Они сумели это так преподать по-взрослому, что мне в семнадцать оставалось только раскрыть от удивления рот. И я подумал, что это отлично, просто прекрасно. Я всегда был немного бунтарëм. Тяжело не быть им в семье, где нельзя ничего, кроме конкретного списка вещей, заранее составленного ещë до твоего рождения.       Тэхëн начал с ними общаться, особенно с Тэилем — заводилой компании. Никто не говорил, как именно им удаëтся без образования зарабатывать деньги на свою мечту, но все грезили ею настолько, что Тэхëн ни разу не сомневался в своëм решении стать частью компании Тэиля. За целый год они стали довольно близки, виделись почти каждый день, и слова Тэиля отзывались у Тэхëна в самом сердце. Наверное, он был слишком глуп и впечатлителен в свои годы.       — Просто в какой-то момент я понял, что мои чувства к Тэилю, его словам, мыслям и прочему — нечто большее, чем восхищение старшим другом, большее, чем понимание и поддержка его взглядов. Мне хотелось быть с ним в Сеуле, и мне хотелось, чтобы он взял меня с собой не как своего друга.       Это казалось невозможным, но мечта Тэхëна исполнилась. В восемнадцать он сбежал с Тэилем в Сеул как со своим парнем, ничего не сказав семье. И хотя Тэиль был очень радикален в вопросах ориентации, Тэхëна он почему-то любил и в кругу друзей, так же с ненавистью и злобой относившихся к геям, никому не позволял его трогать.       — Он говорил мне, что наши отношения — это другое. Мы — «не те мерзкие педики, сующие друг другу члены в зад», а что-то большее. Потому что я — его часть, я так ему близок, словно вся его жизнь была создана ради встречи со мной.       Слушая Тэхëна, Чонгук почти не шевелится, затаив дыхание и впитывая каждое слово. То, что говорил Тэхëну его парень, звучит, словно мечта для любого. И, наверное, это и есть настоящая любовь, когда ради одного человека ты готов изменить всем своим убеждениям. Вот только... Тэиля сейчас нет рядом с Тэхëном, и Тэхëн далеко не в Сеуле.       — Больше я такого не испытывал, поэтому мне кажется, что вот так я понял, что люблю парня, — пожимает плечами Тэхëн, быстро сворачивая свой рассказ.       — Похоже, что это очень сильное чувство.       — Убийственно сильное.       — И где сейчас Тэиль?       Не стоило задавать этот вопрос. Совершенно ясно, что они с Тэхëном по каким-то причинам расстались. Но Чонгук всегда сначала говорит, а потом только думает, что его слова могут значить для другого человека.       Взгляд Тэхëна стекленеет, как в ту ночь, когда избили Чимина. Он весь цепенеет, будто покрываясь толстой коркой льда, и тихо, почти беззвучно произносит:       — Очень... далеко. Мне пора, — Тэхëн вскакивает с тахты. — Это вино слишком крепкое, так быстро становишься пьяным. У меня даже голова гудит.       — Прости, я не хотел, — Чонгук вскакивает следом. Он боится, что сделал Тэхëну слишком больно одним вопросом. Какая, к чëрту, разница, что там с этим Тэилем, Чонгука это вообще не должно волновать.       — Нет-нет, всë нормально. Я сам начал говорить и... Это было так давно... Ты же пойдëшь выкидывать салфетки? Захвати бутылку, хорошо? — Тэхëн всовывает бутылку в руки Чонгука и так стремительно вылетает из его комнаты, что тот не успевает даже моргнуть. Слышит только звук закрывающегося дверного замка.

***

      Утро выдаётся непривычно тихим и малолюдным при всём количестве жителей дома. К частому отсутствию Намджуна во время завтрака уже привыкли из-за режима его работы, хотя даже так он умудрялся заскакивать к ним, потому что его обед как раз выпадал на общий завтрак. Однако объяснить пустые стулья на месте Юнги и Тэхёна кажется довольно сложным.       Сокджин пересчитывает тарелки, словно сам не верит, что им придётся начинать день в настолько неполном составе.       — Тэхён сказал, что плохо себя чувствует и попросил оставить его в покое, — задумчиво бормочет Сокджин, одновременно оповещая всех заинтересованных. — Я надеюсь, это пройдёт к балу. Надеюсь, что к балу вообще станет повеселее, хотя день сегодня не располагает к шумным вечеринкам.       — Почему? — спрашивает Чонгук. Он и подумать не мог, что практически полное молчание за утренним приёмом пищи может стать для него некомфортным. Вот уж и правда, человек быстро ко всему привыкает.       — Сегодня тяжёлый день для Юнги-хёна, — произносит Хосок. — Поэтому он не с нами сейчас.       Сам Хосок, обычно всегда широко улыбающийся на любую фигню и смеющийся во весь голос, выглядит так, словно у него кто-то умер. Вероятно, некое событие в жизни Юнги влияет на каждого в доме, и все стараются быть солидарны с его трудностями, разделяя их, словно близкие люди.       — Давайте определимся, у кого какие планы до вечера, — говорит Сокджин, кладя палочки поперёк глубокой тарелки. — Намджун пока на работе, Тэхён приходит в себя. Юнги вернётся к обеду, если сможет. Хосок и Чонгук, вы планировали пойти репетировать в студию?       — Ну да, — Хосок явно не слишком рад этому событию. И дело совсем не в том, что в очередной раз снимать зал для них накладно.       — Я пойду с вами, — а вот эта новость уже не нравится Чонгуку. Он прекрасно понимает, что Сокджин обязан увидеть результат двухнедельных страданий, и если тот его не устроит, то Сокджин имеет полное право отказать Чонгуку в номере на балу. Репутация «дома» в любом случае превыше каких-то там детских споров.       Однако Чонгук также понимает, что в присутствии Сокджина вся репетиция может пойти по совсем другому плану, нежели он себе представлял. Сокджин любит спонтанно вбрасывать новые идеи, любит вставлять комментарии, которые неизвестно, как расценивать, а ещё при нём, вероятно, излишнее волнение будет чувствовать Хосок, у которого сегодня в принципе настроение не задалось.       — Я пойду в швейный, — сообщает Чимин. — У нас многое закончилось после последних балов.       Несколько дней Сокджин и Чимин спорили насчёт костюма для Чонгука. Чимин наотрез отказывался шить для него, сказал, что пусть сам себе всё делает или платит за работу, он ведь не в «доме» официально. В итоге, Сокджину удалось сломить сопротивление Чимина и уговорить того на небольшие изменения в уже готовых вещах, которые Сокджин выберет сам. От Чимина требовалось просто где-то добавить декор, а где-то убрать лишнее. Для самого Чонгука, впрочем, до сих пор оставалось загадкой, какой невменяемый наряд ему придётся на себя нацепить. Доверять вкусу Сокджина, любителю атласных розовых пижам и халатов, он боялся сильнее, чем вкусу кого бы то ни было.       Тем не менее, Чонгуку остаётся лишь смириться со своим сегодняшним положением. За завтраком и по дороге в студию он думает о Тэхёне. Мог ли Чонгук задеть его своим вопросом настолько сильно, что теперь Тэхён не желает сидеть с ним за одним столом? Чонгук не уверен, что сможет извиниться, поскольку вряд ли перед ним откроют дверь, если прогнали даже Сокджина.       Перед репетицией Чонгук пишет Мингю быстрое и почти бессвязное сообщение, рассказывая, что вчера сам впервые поцеловал парня, а потом зачем-то полез узнавать о его прошлых отношениях и, видимо, всё запорол. Не то чтобы Чонгук рассчитывает получить от Мингю инструкции к дальнейшим действиям, но просто нужно поделиться своими переживаниями хоть с кем-то.       — Не парься так, — хлопает его по плечу Хосок. — На самом деле, ты даже не представляешь, как трясло здесь Тэхёна в первые дни, а теперь он, понимаешь, звезда.       — Хочешь сказать...       — У Тэхёна не так много уверенности в себе, как ты думаешь. И победить его довольно легко, если не реагировать на провокации и выйти на подиум первым, пока у судей не сложилось впечатление от него.       — Хосок-а, мне кажется, не стоит говорить такие слова о члене «дома», в котором состоишь, — довольно холодно произносит Сокджин. — Но то, что я увидел сегодня, гораздо лучше всего, что было раньше, Чонгук-а, — уголки его губ чуть приподнимаются.       Чонгук не понимает, какие эмоции испытывает Сокджин, на что тот рассчитывает сегодня вечером. С одной стороны, было бы отлично приобрести нового танцора, тем более, танцора высокого уровня. С другой, если этот танцор затмит звезду «дома», оружие, вокруг которого стоится вся стратегия для балов, то Сокджин практически ничего не выиграет. А он цепляется за «дом», поскольку тот является его последней надеждой оставаться легендой в вогерских кругах.

***

      Сегодня до неправильного жарко и душно, хотя лучше бы стеной шёл дождь. Совершенно не располагающая к посещению кладбища погода, как кажется Юнги, чью голову нещадно печёт солнце.       Он молчаливо стоит перед серой однотипной плитой, каких в округе ещё сотни с обоих сторон. Плита общая на двоих, мать и отца. Знаете, во многих сказках считается за счастье умереть в один день. Может быть, это действительно легче, чем схоронить кого-то из близких и продолжать жить, понимая, что рядом больше никого не будет. Никто не обнимет, никто не выслушает, никто не отругает даже.       Юнги прекрасно помнит первые похороны в своей жизни. Это была бабушка со стороны матери, и после её ухода в жизни всей семьи произошло столько печальных дней, наполненных слезами и тоской, что Юнги думал, будто так теперь придётся жить всегда. Он старался не улыбаться, не заниматься какими-то несерьёзными делами, вроде просмотра мультфильмов или чтения комиксов. Даже в своей комнате он либо делал уроки, либо просто лежал на кровати, смотря в окно напротив, забивая всю голову воспоминаниями о бабушке. В конце концов, это сильно обеспокоило его родителей, которые подумали, что с сыном что-то случилось в школе или на одной из секций после неё.       Потом умер дедушка, затем двоюродная тётка, проживавшая в Китае, потом коллега по работе у отца и кто-то из соседей, с кем близко общалась семья Юнги. С каждой новой смертью в жизни впечатления становились более блёклыми, притуплялись эмоции, не было желания скорбеть каждый день и час, упуская жизнь вокруг. Наверное, ушедшие были бы рады. Все как один, они были скромными людьми, не считавшими, что по ним стоит убиваться и страдать.       А потом умерли родители. Вернее, погибли. Это случилось так быстро, странно и совершенно неожиданно, что Юнги до сих пор не до конца верит, что именно на его судьбу выпала такая участь. Он только-только собирался перебираться в Сеул, ему предложили работу в качестве ивент-менеджера с солидной зарплатой, и всё вроде как должно было, наконец, пойти в гору. У родителей намечалась годовщина свадьбы, и Юнги потратил внушительную часть своих сбережений вместе со старшим братом, чтобы организовать им круиз по трём странам.       Чёртов лайнер затонул. Юнги сидел в гостиной перед телевизором, замерев в одном положении, и не мог поверить. Двадцать первый век, а корабли всё ещё тонут? Он засмеялся. Долго, надрывно и истерично содрогался, завалившись на бок, закрыв ладонями лицо, потому что до мозга начала доходить одна простая вещь: это всё. Все планы Юнги можно смять и вышвырнуть в мусорное ведро, и это не вина его родителей, а только его собственная, ведь именно он нашёл объявление в интернете и решил, что путёвки будут самым лучшим подарком на годовщину.       В день похорон шёл дождь. Неделю после них — тоже. Юнги хотел, чтобы Хвавон был погребён под толщей воды, но понимал, насколько это невыполнимая задача. Дом, в котором когда-то жила большая семья Мин, опустел. Брат отдал Юнги деньги за свою долю и сказал дальше решать вопрос с домом самостоятельно, ведь у брата уже была выстроена жизнь за пределами Хвавона, а у Юнги так ничего и не вышло. И Юнги остался совершенно один в многочисленных спальнях и трёх этажах тишины, где всё напоминало о прошлом.       Он бродил из угла в угол, и везде ему мерещились собственные детство и юность. Вот тут, между книжными стеллажами в гостиной, он стоял наказанный после того, как въехал на велосипеде, не справившись с управлением, в соседский забор, испортив и его и велосипед. А в спальне родителей Юнги за всю жизнь был, наверное, только пару раз, как и в комнате около ванной, где раньше жили бабушка с дедушкой, а после их смерти там селили гостей. Теперь Юнги мог свободно ходить везде, не находя это странным. В гостевую он, в итоге, переехал, чтобы не подниматься каждый раз к себе на третий этаж в душную каморку слева.       Сначала Юнги казалось, что он не имеет права избавляться от дома. Это место, где он вырос, и его родители обожали участок, постоянно твердя, что это гораздо лучше городских квартир и вообще, посмотри на брата, как он побледнел и похудел, стоило переехать в мегаполис и поселиться в типичной высотке. Однако Юнги просто физически не мог находиться в доме целый день. Ему слышались какие-то шаги по лестнице, казалось, что кто-то снова шумит на кухне, готовя завтрак, и он подскакивал с кровати, шёл проверять, точно ли всё в порядке. Юнги встречал пустоту, тишину и тёмные комнаты. Раньше он не боялся темноты, но теперь стал и не мог больше спокойно спать, не включив весь свет в каждой комнате.       С этим нужно было что-то делать. Юнги сходил с ума от одиночества и нахождения в покинутом жизнью доме. Он позвонил брату, спросив, насколько правильно будет выставить дом на продажу, если с момента смерти родителей не прошло и года. Брат решил, что это плохая идея, соседи не поймут и будут кидать в сторону Юнги осуждающие взгляды всякий раз, когда тому захочется вернуться в Хвавон. К тому же, дом достаточно хорош и комфортен, и будь у Юнги своя семья, они бы прекрасно в нём жили. Но семьи у Юнги не было. Больше не было.       Он выждал год. Даже записался к психиатру, чтобы постараться вылечить свои проблемы, но ничего не помогало. Юнги начал пить снотворное, но оно не могло сопровождать его днём. Он стал уезжать на выходные к своим коллегам, давно зовущим то на рыбалку, то в бар, то на маленькие семейные праздники. Допоздна Юнги задерживался на работе, беря на себя так много, чтобы ночевать прямо в офисе, обмотавшись телефонным проводом и закопавшись в блокнотах. Вот только организм начинал подводить. Пребывая в вечной усталости и стрессе, Юнги стал рассеянным, забывал о каких-то важных деталях, путался в датах и числах, что для его работы было неприемлемо. Коллеги начали его раздражать, и он мог сорваться на них в самый неожиданный момент, о чём потом сильно сожалел.       Юнги думал, что истинная проблема в доме. Нужно продать его и постараться уехать из Хвавона, ведь и тот напоминал о многом, заставляя вновь и вновь проживать некогда счастливые моменты, теперь приносившие только тоску и печаль.       Однажды, сидя в баре в пятницу, Юнги услышал, как парень на соседнем стуле жаловался бармену. По каким-то обстоятельствам ему нужно задержаться в Тэгу или даже окончательно сюда переехать, он ещё не определился, но найти жильё слишком сложно. В голове Юнги щёлкнуло так стремительно, что он выпалил, не задумавшись ни на мгновение:       — Чувак, у меня есть дом, который надо продать. Я отдам его тебе за полцены, если хочешь. Это, правда, не Тэгу, но легко добраться на метро.       — А? — захлопал глазами парень.       — Привет. Меня зовут Юнги, и я хочу продать тебе свой дом.       — Э-э, Намджун, — парень протянул руку, второй почесав затылок. — Не уверен, что я смогу купить дом... Но, может быть, я сниму комнату в нём?       Юнги согласился немедленно. Так, Намджун стал жить вместе с ним, отложив стремительный и необдуманный план об избавлении от дома. Позже Юнги узнал, что сам Намджун из Ильсана, и у него ни образования за пределами школы, ни работы, ни денег, чтобы позволить себе остаться в Тэгу. Волновало ли это Юнги? Нисколько. Ему просто был нужен хоть кто-то рядом, чтобы одиночество отступило.       А через две недели Намджун привёл в дом свою «причину» задержки в Тэгу — Сокджина. Они познакомились случайно на каком-то балу, где Сокджин попросил Намджуна подыграть ему ради победы. И, в общем-то, Намджун, похоже, влюбился с первого взгляда, поэтому готов был остаться в чужом городе, не зная никого, кроме Сокджина.       Честно признаться, Сокджин вообще Юнги не понравился. От него исходило слишком много суеты и шума, он притащил в дом два чемодана шмоток и целую сумку косметики, словно ограбил какой-то бутик, постоянно трындел о непонятных для Юнги вещах. Балы, вог, категории, статус, открытие своего «дома». И он так активно пытался посвятить всех вокруг в свои интересы, что Юнги счёл его повёрнутым фанатиком-сектантом и даже хотел пожаловаться в полицию.       — Нет-нет, Юнги, всё в порядке, — убеждал Намджун. — Это просто танцы.       — А, так ты понимаешь, что он несёт? Слушай, я знаю, что он тебе нравится, это твоё дело, но меня Сокджин просто бесит. Я согласился сдавать тебе комнату, потому что мне был нужен кто-то живой, но это не грёбаная гостиница!       Вероятно, Намджун поговорил с Сокджином, и тот на следующий день встретил невыспавшегося из-за шума на кухне Юнги довольно вкусным завтраком. Да что там. Это был просто прекрасный завтрак. Юнги поймал себя на мысли, что не ел ничего вкуснее с тех пор, как погибла мать, и чуть не расплакался.       — Я сделал что-то не то? — обеспокоенно спросил Сокджин, ничего не понимая.       — Всё хорошо, — отмахнулся Юнги, закрыв лицо ладонями. — Всё хорошо, Сокджин. Извини, что я...       У Сокджина была удивительная особенность: кажется, он мог заставить выговориться кого угодно. Он так внимательно слушал историю трагедии Юнги, как не делал психиатр, просто выписавший ему снотворное. Сокджин умел поддерживать, при этом не вынуждая чувствовать себя жалким и несчастным. А ещё Сокджин восхитительно готовил, и вся эта его вог-чушь оказалась не такой уж и чушью, стоило попробовать вникнуть. Юнги сделал это из солидарности и не заметил, как стал понимать, чего именно хочет от жизни Сокджин, пусть это и не было похоже на реальную взрослую жизнь.       Потом в доме поселился Хосок. Он соглашался жить где угодно, хоть на коврике у входа, и убеждал, что его полностью всё устраивает. В итоге, договорились, что он станет соседом Юнги по комнате. Договорились не сразу, но обязательная для Хосока утренняя пробежка, начинавшаяся уже со ступенек лестницы, вынудила выселить его с третьего этажа. Юнги по-прежнему чутко спал, не до конца привыкнув к так сильно заполонившим дом звукам жизни, которых он не слышал чуть больше года, и топот кроссовок Хосока, сочетавшийся со скрипом дерева, явно не способствовал хорошему самочувствию хозяина дома.       Так как каждый новый человек в доме неизменно был связан с Сокджином, Юнги стал требовать от него подробных отчётов, кто именно собирается к ним въехать. Если сначала Юнги это не волновало, ведь он был согласен на любого, лишь бы жил, то теперь, когда сдача комнат в аренду стала неким вторым заработком, он не желал видеть рядом абы кого. Никаких сомнительных личностей, которые наполняли клубы и бары, где Сокджин активно искал танцоров в свой «дом».       Система идеально работала до появления Тэхёна. Хотя сначала был Чимин, и в нём смущало лишь то, что работал в стриптиз-клубе, но, кроме этой небольшой проблемы, Чимин ничем подозрительным не выделялся. Кстати, он был единственным, кто заплатил сразу и за несколько месяцев вперёд, ясно обозначив, что не собирается покидать Хвавон в ближайшее время. В целом, все жильцы дома вели себя должным образом: каждый, за исключением Сокджина, нашёл себе какую-никакую работу, они не устраивали пьяные дебоши, любили свои танцы и спокойно уживались на общей территории, словно семья.       И вот на пороге объявился Тэхён. Сокджин упрашивал Юнги пустить его к ним около полутора недель, расписывая, насколько это важное приобретение для вог-«дома». Юнги не имел ничего против, но Сокджин слишком подозрительно умалчивал о прошлом Тэхёна, ограничиваясь расплывчатым: «Он — звезда каждого бала. Он рождён для вога. Это просто подарок небес».       «Подарок небес» затребовал себе отдельную комнату. Выселил оттуда Чимина, закрыл все замки и дверцы на ключ и отказался отвечать на вопросы про наличие заработка, место рождения, какие-то цели на будущее и причины переезда в Хвавон. Сокджин носился с ним, как с драгоценностью, и Юнги даже начал думать, уж не влюбился ли он в этого странного парня, предпочитавшего молчать и сидеть у себя в комнате. Изо дня в день ничего не прояснялось, срок оплаты по аренде приближался, а Тэхён, похоже, не собирался для этого ничего предпринимать.       За него заплатил Сокджин. Наскрёб из остатков зарплаты Намджуна, который отправлял почти всё домой в Ильсан, где у него остались мать с сестрой, и принёс Юнги, вызвав у того немало удивления. Нужно было поставить вопрос ребром, что Юнги и сделал, отказавшись от денег из рук Сокджина.       — Но он не может заплатить сам сейчас.       — Почему?       — У Тэхёна довольно сложная жизненная ситуация.       — И какая же?       — Юнги-я, я клянусь, в этом нет ничего такого, о чём стоит волноваться. Просто надо немного подождать, я думаю, — Юнги нахмурился, прекрасно улавливая эти попытки Сокджина увести разговор в другое русло.       — Либо ты рассказываешь, что с ним не так, либо этот Тэхён сегодня же собирает свои манатки и уходит из моего дома куда угодно.       И Сокджину пришлось рассказать.       Прошло четыре года с тех пор, как Намджун открыл дверь в дом Юнги для всех остальных. Юнги действительно благодарен ему и Сокджину за то, что появились и спасли от одиночества, но Юнги вновь задумывается, не стоит ли ему опять попытаться пойти дальше. Он всё ещё хочет вырваться из Хвавона, переехать в Сеул и устроить своё идеальное будущее. Только для этого ему придётся бросить «Дом Ким», ставший ему новой семьёй. Справится ли Юнги без них?       Юнги смотрит на серую плиту, совершенно идентичную каждой плите рядом. Телефон настойчиво вибрирует в кармане, заставляя вынырнуть из потока беспорядочных воспоминаний. На том конце слишком непохожий на себя голос Хосока говорит, что Юнги стоит вернуться домой.

***

      На несколько долгих секунд Чонгук, Сокджин и Хосок застывают перед домом, вернувшись с репетиции. Дверь распахнута настежь и даже небольшой обзор за ней даёт ясное представление о том, что случилось. Внутри всё разгромлено с первый по третий этаж. Мебель сдвинута или перевёрнута, несколько окон выбито, разбита и посуда. В ящиках, шкафах, на полках явно пытались что-то найти или просто забрать хоть немного стоящее.       Чонгук и Сокджин срываются с места, вспоминая о Тэхёне, который оставался в доме один. Дверь в его комнату также распахнута, но комната выглядит почти нетронутой. Открыт ящик стола, полностью пустой, и на полу лежат две раздавленные пластинки для проигрывателя.       Дальше всё происходит так быстро и обрывочно, что Чонгук никогда не смог бы вспомнить поминутно, что они делали. Он сидит на полу в гостиной, прокручивая в голове лишь мысль о том, где может быть Тэхён и не случилось ли с ним чего-то страшного. Сокджин звонит Намджуну, звонит Чимину, Юнги, потом какой-то больнице, почти пытается дозвониться до полицейского участка, но по какой-то причине останавливает себя от этого действия. Хосок потеряно ходит по комнатам, словно пытаясь осознать, сколько ущерба они понесли. Кажется, у Хосока не получается.       Появляется Юнги и буквально оседает на пороге. Сокджин подлетает к нему, заполошно и срывающимся голосом объясняя, что у них пропал Тэхён. Юнги нет никакого дела до Тэхёна, он видит только уничтоженный дом, в котором провёл всю свою жизнь. И Юнги представить не может, сколько денег и времени потребуется, чтобы вернуть его в прежний вид.       — Что случилось? — врывается Намджун, снося Юнги в проёме входной двери. Его глаза тут же расширяются от ужаса.       — Кто-то проник в наш дом! Нас ограбили?! — Сокджин, на самом деле, даже не догадывается, что именно могло произойти. — Похитили Тэхёна?!       — Ограбили частично, — констатирует Хосок слишком спокойно для всей ситуации. — Не знаю насчёт вас, но моих денег больше нет. Да, я — придурок, который до сих пор хранит зарплату наличными.       Сокджин уносится в свою комнату, чтобы проверить. Выясняется, что украли конверты, в которых Намджун складывал деньги для своей родни в Ильсане, отправляемые каждый месяц. Вынесли украшения Сокджина, несколько пар кроссовок, один флакон с парфюмом, даже что-то из одежды, хотя оно вряд ли представляло ценность. И это только на первый взгляд, дальше копать не стали, потому что вернулся Чимин.       Чимин ведёт под руку Тэхёна на негнущихся ногах. Он нашёл его на автобусной остановке совершенно случайно, когда возвращался из швейного. Тэхён сидел на скамейке, сжавшись в комок, и его била такая сильная дрожь, что Чимин хотел сначала отвезти его в больницу.       — Так, давайте все успокоимся, — предлагает Сокджин, хотя сам был одним из самых переживающих. — Сядем за стол, поговорим. Я сейчас что-то придумаю...       Он смотрит на разгромленную кухню, не зная, к чему и как подступиться. Хосок находит успокоительные капли и настоятельно требует Тэхёна выпить их. Тэхён не реагирует вообще ни на кого, кроме Чимина, и тот продолжает держать его за руку, усаживая за стол и всё же двигая стакан с каплями ближе.       Пока Сокджин пытается собрать им то ли поесть, то ли выпить, никто не произносит ни звука. На лице Юнги написано какое-то мёртвое отчаяние и смирение с ситуацией, будто это не его дом разнесли неизвестные люди. Намджун крутит в руке телефон, и когда Сокджин ставит перед ним стакан, от которого идёт пар, едва не выливает его в себя залпом.       — Это травяной японский чай, — произносит Сокджин. — Я даже не знал, что он у нас есть, — усмешка получается какой-то неестественной.       Чай разлит по всему, что осталось целым. Чонгуку везёт отхватить себе кружку, за которой он тянется, но не успевает взяться за ручку, потому что сталкивается взглядом с Тэхёном. Кажется, Тэхён впервые поднял глаза, но лучше бы он этого не делал. Он выглядит напуганным до смерти, и почему-то именно эта эмоция усиливается на его лице при взгляде на Чонгука. Тот сглатывает, не понимая и чувствуя, как страх Тэхёна передаётся и ему.       — Эй, — Чимин осторожно касается плеча друга.       — Почему... — еле шевеля губами, выговаривает Тэхён, продолжая смотреть на Чонгука. — Почему ты не рассказал мне?       — О чём?       — Об этом.       Тэхён чуть разводит руки в стороны, и до Чонгука доходит, что могло произойти. Он медленно закрывает глаза, думая, что это, вероятно, худший день в его жизни. Даже в день, когда парни Чанбина пришли в его квартиру выбивать долг, Чонгук не понимал всего ужаса ситуации.       — Твою мать, — выдыхает он.       — Чонгук-а, — зовёт Сокджин. — Ты что-то знаешь?       — Он всё знает, — в голосе Тэхёна калёное железо, выжигающее клеймо прямо на сердце. — Потому что они приходили за ним. Вернее, за деньгами, которые он им должен. Четырнадцать миллионов вон.       Чонгук знал, что скрыться от людей, выбивающих деньги, наверное, нереально, если не выезжать из страны, а всего-то отправиться в Хвавон. Парни Чанбина нашли его и собирались потребовать всё вернуть, но столкнулись с отсутствием Чонгука в доме. Не дожидаясь, когда им откроют дверь, они решили обнулить долг за счёт найденных в чужих комнатах денег и разорения самого дома.       Тэхён услышал шум, слишком знакомый для него из прошлого, и понял, что нужно бежать. Он вытащил из ящика стола свои документы, какие-то деньги, занятые у Сокджина несколько месяцев назад, и ринулся прочь. Неизвестно, что сделали бы с ним парни Чанбина, но у Тэхёна был опыт побегов при подобных обстоятельствах. Около автобусной остановки его накрыла паника и ощущения, которые он надеялся навсегда забыть. Только это не дало ему сесть в первый же автобус до города и позволило Чимину его найти.       — Блядь, я так и думал! — восклицает Чимин, вскакивая со стула и лишь чудом не вцепляясь в Чонгука. — Я говорил! Говорил, что на хуй его надо гнать из нашего дома! Сейчас ничего этого не было бы! Всё, доигрались! Теперь-то вы согласитесь со мной, что надо его отсюда выставить?       — Но никто даже представить не мог... — растерянно произносит Сокджин.       — Я знал, — спокойно говорит Юнги, приковывая к себе все взгляды. — Не то чтобы я был уверен, что ничего такого не произойдёт.       — В смысле ты знал? — удивляется Чимин. — А ну-ка подожди, Юнги. То есть ты знал, что этот урод скрывается от вышибал, и всё равно пустил в его дом?       — Да.       — Ты, который столько времени докапывается по любому поводу до Тэхёна, тыкая в его прошлое, позволил какому-то хую в бегах здесь жить?       — По крайней мере, он не сидел в тюрьме. В отличие от Тэхёна.