Сеул в огне

      Прямое заявление Юнги о том, что Тэхён сидел в тюрьме, заставляет Чимина прикусить язык, а Чонгука, наоборот, приоткрыть в удивлении рот. Однако Чимину хватает мгновения, чтобы сориентироваться в ситуации и выдать:       — Зато Тэхён не привёл в дом каких-то бандитов, которые тут всё разнесли в годовщину смерти твоих родителей, Юнги.       Чонгук думает, что нельзя быть большим неудачником, чем он. Найти проблемы на ровном месте, а потом также спонтанно подкинуть их совершенно не причастным людям, да ещё и выбрать для этого «самый удачный» момент. Это могло случиться в какой угодно день, но Чонгуку повезло отметиться в наиболее важный для Юнги, между прочим, хозяина дома, который только из собственной милости и, возможно, уважения к Мингю разрешил Чонгуку отсрочить оплату аренды.       — Мне кажется, эта тема исчерпана, Чимин-а, — осторожно произносит Сокджин. — Мы все хороши, и каждый виноват в том, что произошло.       — Это с какого хрена? — фыркает Чимин. — Я вообще ни при чём.       — Если бы ты изначально вёл себя более дружелюбно по отношению к Чонгуку, может быть, он рассказал бы нам о своей проблеме раньше. И мы бы вместе смогли ему помочь.       — О ну, разумеется! А ещё, если бы Намджун не смотрел каждый вечер свою политическую хероту, трава стала бы зеленее, — Чимин цокает языком, продолжая нависать над столом.       — Я понимаю, что мои извинения лучше не сделают, но я, правда, не думал, что так выйдет, — произносит Чонгук, решая, что дольше молчать просто неприлично. Если уж Сокджин и в этот момент попытался как-то сбавить градус его вины, то нужно ответить благодарностью.       — Ты там чай дохлёбывай и уёбывай, — советует Чимин. — Извинениями он отделаться хочет. Ты хоть знаешь, сколько вреда причинил?       — Надо бы подсчитать, кстати, — замечает Юнги, оглядываясь по сторонам.       — Я предлагаю нам всем успокоиться и отложить до завтра, — говорит Сокджин, жестами прося Чимина сесть. — Не нужно рубить с плеча, кого-то выгонять и обвинять. Давайте каждый сам с собой обдумает произошедшее, а завтра мы придём к общему решению, как быть дальше.       Юнги качает головой, ничему не удивляясь. Конечно, Сокджин хочет дистанцироваться от реальной проблемы. К счастью, ему хватило ума не предлагать сейчас всем выдвинуться на бал, который они, вероятно, впервые пропустят без объяснения причин. Тем не менее, предложение в какой-то степени здравое, ведь если копнуть поглубже, то Чонгук конкретно в разгроме дома не виноват. Он не мог предположить, что именно так вышибалы захотят вернуть долг. Однако Чонгук мог это не скрывать. Впрочем, Юнги заранее был в курсе, но тоже не стал никому докладывать, а мог бы.       Они расходятся по комнатам, надеясь отвлечься уборкой или простыми размышлениями. Чимин бросает в спину Чонгуку что-то из разряда пожеланий не проснуться завтра утром. Тэхён же первым взбегает по лестнице, захлопывает свою дверь, и все прекрасно понимают, что вряд ли смогут увидеть его в ближайшие часы. Теперь вообще все знают о его тайне, и он, разумеется, пытается бежать, как от неё, так и от реакции общества.       Хосок с головой погружается в восстановление комнаты, пока Чимин, сидя в кресле, раскладывает свои швейные принадлежности по коробочкам, каждый раз проклиная Чонгука. Хосок пытается шутить о том, как классно, что сейчас лето, и несколько выбитых окон только на пользу, ведь будет не так душно в доме. А ещё Хосок пытается подбодрить всех вокруг, мол, впервые в доме всё будет лежать на своих законных местах, а не как попало. Да и спасибо вышибалам, что позволили расхламиться, уничтожив некоторые вещи.       Сокджин смотрит на ворох одежды и постельного белья и думает, что это нужно перестирать. Он не знает, зачем, но чувствует в этом острую необходимость. Когда руки доходят до простой белой рубашки, которую он надевал всего раз во время сдачи первого и единственного экзамена в университете, то в голове слышится непрошенный голос отца: «Дурачок, ты даже не понимаешь, от чего отказываешься. Танцульки среди отбросов общества и никчёмных ошибок природы! Их всех надо разбросать по клиникам, чтобы не несли вред нормальным людям».       Как будто отец мог оказаться прав. Выбор Сокджина постоянно заставляет его сомневаться, потому что, сколько бы усилий он ни прилагал, всё равно ничего не выходит. А если бы он тогда согласился с отцом, если бы закончил факультет бизнес-аналитики в Нью-Йорке, а не отчислился после первого же экзамена, чтобы поступить на актёрское? А если бы он не пошёл в тот гарлемский клуб со своим одногруппником и не увидел вог? А если бы решил не возвращаться в Корею ради того, чтобы заняться организацией своих балов?       Ради «Дома Ким» Сокджин пожертвовал своей жизнью. Он отказался от родных, от безмерного количества денег, от статуса в обществе, от крыши над головой, в конце концов. Ему хотелось стать актёром, и он четыре года выжимал из себя последние соки, чтобы получить стипендию, на которую можно начать по-человечески есть. А потом Сокджин погряз в воге, в этом танце и этой философии, и со своей золотой горы спустился в подвал жизни. Люди, которых всегда презирали в его семье, стали его лучшими друзьями, единомышленниками и любовью. Сокджин любил их всех, и его не волновало, сколько классов школы у них за спиной, были ли они хоть раз на курорте, кем работали их родители.       «Дом Ким» всегда был большим, чем просто попыткой Сокджина закрепить за собой звание легенды от мира вога. «Дом Ким» должен был собрать под своей крышей тех, кто волею несправедливой судьбы оказался на обочине. «Дом Ким» должен был стать их шансом на счастье и реализацию своих желаний. А для самого Сокджина «Дом Ким» должен был стать той самой семьёй, которой у него никогда не было.       Сокджин вытирает ладонями сбегающие по лицу слёзы, смотря на себя в зеркало ванной. Боже, как он может руководить целым «домом», если сейчас позорно плачет над рассортированными по цветам наволочками? Может быть, отец был прав, и Сокджин — настоящая ошибка, неспособный дурачок.       — Всё в порядке? — на пороге ванной стоит Намджун, перекинувший через плечо полотенце. У него есть странная привычка все свои малочисленные вещи держать при себе, например, в тумбочке у кровати, не развешивая по шкафам и не расставляя на полках. Как будто Намджун всегда готов сорваться с места.       — Нет. Как я могу быть в порядке, если... — начинает Сокджин, но тут же отмахивается.       — Да уж, — вздыхает Намджун, почёсывая затылок. — Чонгук подкинул проблем. Не думал, что попаду в такую странную ситуацию. Знаешь, это был бы отличный сюжетный поворот для какой-нибудь книги. О, ты плачешь?       — Ты, как всегда, очень внимателен, — Сокджин закатывает глаза, открывая кран в раковине, чтобы умыться. — Боже праведный, Намджун, что ты делаешь?! — Сокджин почти подскакивает на месте, чувствуя, как Намджун сжимает его в объятиях со спины. Полотенце с плеча падает, застревая между ними.       — Мне показалось, что тебе нужна поддержка.       — Это не поддержка, а чёртов инфаркт!       На лицо Намджуна наползает виноватое выражение, и он отходит в сторону, позволяя полотенцу окончательно свалиться на пол. Сокджин смотрит через зеркало перед собой, сдвинутые брови разглаживаются, и Сокджин вновь расслаблен, хотя, вообще-то, по-прежнему чувствует себя натянутой струной, которая вот-вот лопнет. Ему плохо. На самом деле, уже давно как-то морально тяжело, и то ли это началось после предложения Тэхёна заключить спор с Чонгуком, подвергающий сомнениям идеологию вога, то ли всё тянется с более давних времён. Сокджин настолько не любит погружаться в подобные проблемы, что заглушает сам себя, натягивая улыбку на лицо и делая вид, что всё просто отлично.       Если он будет выглядеть уставшим или грустным, то это обязательно отразится на его близких, верно? Он ведёт за собой «дом», в котором состоят люди, гораздо более заслуживающие право показывать свою печаль и боль. На их фоне Сокджин просто взбалмошный отпрыск из богатой семьи, которому всё приелось. Он не знал таких страданий, как они. Правда, однажды любая маска даёт трещину.       — Это не поддержка, Намджун, — повторяет Сокджин. — Поддержка — это твоё существование в моей жизни. Что бы я делал, если бы ты тогда не согласился подыграть мне на балу? Я обязан тебе всем, что у нас есть теперь. И даже когда я раз за разом отталкивал тебя, ты всё равно оставался рядом и соглашался с моими безумными идеями. А я, идиот, не подумал хотя бы спросить, нравится ли тебе всё это, нужно ли оно тебе.       Сокджин часто повторяет, что Тэхён — это подарок небес для него, потому что Тэхён лучший танцор «дома». Но на самом деле, настоящий подарок небес — это Намджун. Четыре года назад он буквально спас Сокджина, и только благодаря его присутствию в этом мире, Сокджин до сих пор тот, кем его знают в вог-обществе.       Четыре года назад Намджун вместе со своим другом впервые в жизни позволил себе поехать в отпуск. Всего-то на пару-тройку дней, потому что у Намджуна не было денег на большее. После ухода из семьи отца вся забота о двух детях легла на плечи матери, и Намджун считал своим долгом вырасти и отплатить ей за многие годы бесконечных поисков ответа на вопрос, как свести концы с концами. Ради матери Намджун выпустился из школы с отличием, ради неё не пошёл в университет, чтобы сразу устроиться на работу и позволить ей, наконец, просто побыть дома. Свой отпуск Намджун считал неправильным, но сама мать убедила его, что необходимо съездить. Ей это было недоступно, и Намджун не должен идти по её стопам.       Вместе с другом Намджун приехал в Тэгу. Он впервые увидел своими глазами настоящий мегаполис, и всё вокруг заставляло его ходить с открытым ртом, начиная с ярких неоновых вывесок, заканчивая зелёными ухоженными парками. Друг сказал, что нужно обязательно отметить первый отпуск Намджуна. Они пошли выпить и пили почти полночи, а потом друг предложил перебраться в какой-нибудь новый бар. До бара они не дошли, так как на их пути встал ночной клуб. Разумеется, Намджун ни разу не был в подобных заведениях, и друг немедленно подхватил его под руку, таща в сторону двери.       Они понятия не имели, что такое вог-бал, и оказались там совершенно случайно. Всё казалось таким странным и оттого притягательным, и изрядное количество алкоголя в крови лишь подтолкнуло к мысли остаться посмотреть шоу. Намджун ничего не понимал и не пытался толком разобраться, просто смотрел на вычурно разодетых парней и редких девушек, слушал громкие биты электронной музыки и иногда щурил взгляд от стробоскопа.       Объявили категорию «эстетика тела». На длинном куске пола, похожем на подиум, начали вышагивать трое парней, преисполненные чувством собственного величия. На них почти не было одежды, а та, что имелась, облегала тела так, чтобы можно было рассмотреть каждый изгиб и мускул. Парни по очереди приближались к столу, за которым сидело трое человек, и на них смотрели пристально, щупали мышцы или гладили пресс. У Намджуна вытянулось от удивления лицо, настолько всё это было необъяснимо, но при этом захватывающе. Намджуну очень хотелось знать, чем всё кончится.       Между судьями категории разгорелся ожесточённый спор. Видимо, каждый понимал эстетику по-своему. Объявили перерыв, и все желающие могли выйти на танцпол, чтобы занять паузу перед оглашением результатов. Друг потянул Намджуна на выход, но тот хотел дождаться конца категории. Долгие уговоры привели к тому, что Намджун всё-таки согласился уйти. Им и правда следовало отправиться в номер мотеля, потому что уже завтра днём надо было уехать из Тэгу. Не успел Намджун двинуться к выходу, как ему перегородил дорогу парень с розовыми тенями на глазах и длинными стрелками.       — Послушай, мне срочно нужна твоя помощь! — он взмахнул руками, растопырив пальцы. — Ничего не говори, просто пойдём со мной. Я всё объясню через пять минут.       Намджун заморгал глазами, вопросительно наклонив голову. Друг уже ушёл далеко вперёд, а Намджун, честно признаться, даже не запомнил дорогу до мотеля, но этот парень... Почему-то Намджун решил, что ему действительно стоит помочь.       Вместе они подошли к столу судей, и незнакомец с розовыми тенями начал объяснять оставшимся, что если кто и может выиграть категорию, то только Намджун. Оказалось, что этот парень, Джин, тоже был судьёй, и, по его мнению, никто из кандидатов не обладал действительно эстетичным телосложением. Все они были смазливыми и похожими на подростков, а это давно пережиток прошлого.       — Феминные мальчики-дивы даже в Гарлеме уже не пользуются такой популярностью, уж поверьте тому, кто там был! — яростно спорил Джин. — Сейчас эталоном признано в меру подкачанное здоровое мужское тело. Вот, смотрите, разве это не идеал?       Он приподнял мокрую от пота футболку Намджуна, обнажая его пресс и мышцы груди. Джин тыкал пальцем в кожу, приводил какие-то безумные аргументы, заставляя других судей молчаливо соглашаться. Затем он оставил торс Намджуна в покое и решил докопаться до его рук. Просил напрячь мускулы, пытался обхватить пальцами бицепс, радостно отмечая, что у него это не получается. Не прошло и минуты, как Джин переключился на бёдра. Кажется, он общупал Намджуна всего, но добился цели: судьи закончили перерыв и объявили, что победителем в категории становится...       — Как тебя зовут? — спросил Джин.       — Намджун...       — Джун! Смотрите все, вот он, шедевр человеческой природы. Евклид, Пачоли и да Винчи ни черта не понимали в идеальных пропорциях.       Публика взорвалась, Джин захлопал сам себе, призывая и других судей присоединиться к собственному чествованию. Намджун увидел поражённый взгляд своего друга, заметившего, что кое-кого потерял. Выяснилось, что это была последняя не танцевальная бальная категория, и, в целом, дальше присутствие Намджуна не требовалось.       — Боже, спасибо тебе! Если бы не всё то, чем тебя наградила природа, я бы просто провалился и опозорился на весь город, — произнёс Джин, облегчённо вздыхая. — Они бы лишили меня статуса легенды, клянусь. А это всё равно, что потерять ногу или руку. Ах да, точно, я ведь должен как-то отблагодарить тебя. Как насчёт пары коктейлей за мой счёт? Или можешь предложить свою цену.       — Простите, я могу узнать, что это сейчас было? — к ним приблизился друг Намджуна. Всплеснув руками, Джин начал пересказывать ситуацию, видимо, желая похвастаться своей находчивостью. Исключительно благодаря собственному отличному зрению, он сумел отыскать Намджуна, идеально вписавшегося в его личные эстетические предпочтения. — Ладно, чувак... В любом случае, нам пора. Мы завтра уезжаем.       — А, м-м, — Джин облизнул губы и поднял указательный палец, думая, как сформулировать следующую мысль. — Где вы остановились? — друг даже без подозрений выдал название мотеля. — О, я отлично знаю это место! Я к чему, понимаешь, мне нужен Джун ещё ненадолго. Я хочу обсудить с ним кое-что важное, а ещё деньги. Да, он же выиграл деньги за победу в категории. Но это займёт время, поэтому я не хочу заставлять тебя ждать. Я довезу Джуна в целости и сохранности в ваш мотель, обещаю. Можешь сфотографировать меня, если не доверяешь. И запиши моё имя, номер телефона...       Друг посмотрел на Намджуна, молчаливо интересуясь, насколько можно доверять непонятному парню из клуба, который красит глаза розовым. Намджун выдал из себя только знак «окей» пальцами, и этого вполне хватило, чтобы друг отправился в мотель один.       Джин действительно купил два коктейля, много раз благодарил Намджуна, сказал, что обязательно передаст ему выигранные деньги, тот может не волноваться, но...       — Слушай, эта категория есть почти на каждом балу, а балов сейчас много, это очень популярно. И, если ты не против, может быть, поучаствуешь в ещё нескольких? Делать ничего не нужно, просто прийти и выдвинуться на категорию. Я сам всё устрою, и, уверен, это будет успешно. Главное — деньги почти из ничего, просто за то, что ты родился вот таким. Точно, я забыл сказать про сумму! За победу в одной категории дают сто сорок тысяч вон. Но! Категорий много, и я думаю, что с тобой есть шансы не ограничиваться только одной. А это двести семьдесят тысяч или даже четыреста пятнадцать!       В Намджуне было столько алкоголя, что обсуждать вопросы денег казалось почти невозможным. Он не понимал, как именно Джин собирается зарабатывать такие суммы чуть ли не каждый вечер, а главное, если деньги достанутся Намджуну, то где выгода. Увидев слишком сложное выражение лица напротив, Джин хлопнул себя по лбу и принялся объяснять, в чём вообще суть того, на что он тратит свою жизнь. Рассказал про вог, про балы, про категории и смысл, который они несут. Это звучало так возвышенно и гуманистично, что Намджун действительно проникся, хотя, вероятно, он сейчас проникся бы любой чушью, если бы в конце Джин добавил, что это спасёт человечество от глобального потепления, а все бабушки смогут безопасно переходить дорогу.       — Только я завтра уезжаю домой, — вдруг вспомнил Намджун. — И мне пора. Уже три часа ночи.       — Да, конечно, — Джин закусил губу. Они слезли с барных стульев и направились к выходу, ведь Джин обещал доставить Намджуна до номера. — Я, кстати, понятия не имею, о каком мотеле говорил твой друг. Я даже не запомнил название.       Намджун остановился посреди улицы, Джин смотрел на него, виновато разводя руками. Что ж, приключение вышло отличным, ведь Намджун тоже не помнил, как называется мотель. Он хотел позвонить другу, но, словно по закону подлости, телефон оказался разряжен. Наизусть цифры в номере Намджун тоже вряд ли правильно набрал бы.       — Понимаю, что всё это просто ужасно, но мы можем поехать ко мне? — предложил Джин. — Ты зарядишь телефон, переночуешь, а завтра... Ну, в общем, или мы наугад идём пешком неизвестно куда, или едем ко мне и решаем все проблемы позже.       — Ты не собираешься меня похитить в какое-нибудь рабство?       — Только если в сексуальное, — Джин подмигнул. — Шучу. Всё в порядке, я ничего с тобой не сделаю.       По дороге Намджун узнал, что Джин — это псевдоним для балов, ведь там практически никто не представляется своими настоящими именами. На самом деле, парня звали Сокджин, и он жил в ужасно непримечательном месте. На стоянке домов на колёсах. При этом, он арендовал один из них и даже не имел права на нём куда-то уехать с площади. Внутри всё было завалено одеждой, косметикой, украшениями и обувью, словно Сокджин недавно ограбил торговый центр. Намджун несколько раз споткнулся обо что-то валяющееся на полу, пробираясь вглубь.       — У меня довольно тесно, знаю. Но зато это достаточно дёшево, и я всё равно здесь только ночую, — Сокджин обвёл руками скромные апартаменты. — В детстве мне казалось, что дом на колёсах — это так классно, романтично, и я мечтал обязательно обзавестись им, чтобы объехать весь мир... Ладно, мне надо смыть вот это вот всё, — указав на своё лицо, Сокджин принялся перебирать кучу флаконов и бутылочек на небольшом столике.       Намджун оглядел помещение, заметив на одной из полок внушительную коллекцию наград. В основном, небольшие статуэтки, маленькие кубки, какие-то памятные таблички. Видимо, это были достижения Сокджина на балах. На одном имелась гравировка: «Всемирный красавчик. Выдано Джину 28 августа 2017-го».       Далее Намджун поставил телефон на зарядку, сел на кровать и через несколько мгновений уснул. Утром Сокджин с серьёзным лицом и твёрдостью в голосе, чего накануне Намджун совсем не заметил, предложил ему заключить контракт. По плану Намджун остаётся в Тэгу, они вместе ходят на балы, где Намджун выигрывает в категориях, а прибыль делят пополам, потому что Сокджин собирается основать собственный «дом», на что, разумеется, требуются какие-то деньги. То ли решительная деловая хватка настолько выбила Намджуна из колеи, что он согласился, то ли Сокджин был слишком красив и не хотелось ему отказывать. Намджун отнюдь не был авантюристом, но в тот момент почему-то решил изменить своим принципам.       — Если я всё ещё здесь, значит, мне это было нужно, — произносит Намджун теперь. — Ты так изменил мою жизнь. Я даже не хочу думать, чем бы занимался, если бы тогда всё-таки уехал обратно в Ильсан.       — Но к чему это привело.       — Мы справились тогда, справимся и теперь. Помнишь, ты ведь дождался утра, чтобы вновь уговорить меня, может, стоит снова дождаться завтра?       — В гостиной выбиты окна, наверное, тебе будет холодно спать, — Сокджин поднимает с пола полотенце, протягивая Намджуну. — Возвращайся в нашу комнату, хорошо? И, Намджун...       — Да?       — Прости, что злился из-за Чимина. Мы с тобой не связаны никакими отношениями, и я не имел права думать, словно ты изменил мне. Ты не моя собственность, чтобы решать, с кем тебе встречаться. Я повёл себя ужасно.       — Я сам себя ненавижу за тот случай. Я не знаю, что на меня нашло, это было какое-то безумное помутнение... Просто...       Сокджин обвивает руками его шею, втягивая в поцелуй. Он не знает, результат ли это пережитого сегодня стресса, или он действительно, спустя столько лет, готов хоть как-то выразить свои чувства к Намджуну, кроме съедающей душу ревности. Сокджин влюбился в него ещё на том балу, увидев и поняв, что даже если с деньгами от выигрышей у них ничего не получится, он, по крайней мере, познакомится с парнем из своих фантазий. Когда Намджун согласился остаться в Тэгу, Сокджин пообещал себе, что обязательно начнёт с ним встречаться. Сомнений в том, что Намджуну могут не нравиться парни, Сокджин не рассматривал.       С балами, в итоге, всё получилось, как и с «домом», но не с любовью. Сокджину было не до этого, он старался побыстрее устроить всё так, как планировал, откусывая больше, чем мог прожевать. Земля горела под ним, авторитет в вог-сообществе рос, и Сокджин боялся, что любое промедление может вернуть его на несколько шагов назад. Но каждый раз, засыпая, он думал о том, что обязательно признается Намджуну. И каждый раз, просыпаясь, Сокджин откладывал это до лучших времён.       Лучшие времена кончились. Теперь Сокджин может целовать Намджуна в ванной, пока не начнёт задыхаться.

***

      Юнги давно подозревал, что все их соседи, с которыми когда-то так мило общалась его семья, на самом деле, те ещё сволочи. Возможно, дело было в самом Юнги, который не слишком на протяжении пяти лет стремился поддерживать старые связи, но вообще-то делать это — настоящее мучение. Серьёзно, Юнги не видит никакого удовольствия в задумчивом обсуждении сегодняшней погоды и завтрашней, перетирании старых воспоминаний о родителях, делавших больно самому Юнги, а главное в бесконечных вопросах о личной жизни. Юнги не понимает, почему всех вокруг так сильно беспокоят чужие связи, кто с кем переспал, кто от кого родил. Что в этом такого значимого? Что в этом милого?       Да, совсем недавно Юнги и сам проявил небывалый интерес к поцелую Тэхёна и Чонгука на лестнице, но, во-первых, акция была одноразовой, во-вторых, он был нетрезв. Пара банок пива — это очень серьёзно. Хотя, вообще-то, происходящее между Чонгуком и Тэхёном имеет какой-никакой шарм. Когда начинает встречаться условная Суми с парнем с соседней улицы, то это скучно. Потому что это просто люди, которые решили просто начать отношения. А всякие там домыслы соседей о том, что тот парень ещё недавно встречался с официанткой из «Синицы», нужны лишь для поддержания интереса к новости. То ли дело Чонгук и Тэхён! Парень с гомофобными наклонностями и парень, ещё недавно сидевший в тюрьме!       И всё же соседи Юнги настоящие сволочи. Разумеется, произошедшее в его доме немедленно стало общественным достоянием, и только ленивый это не обсуждал сегодня в каждом закоулке Хвавона. Но если бы этим всё и кончилось, если бы кончилось хотя бы долгими расспросами соседки госпожи Чхве на тему, не требуется ли её посильная помощь. Соседи решили выстроиться целым отрядом вдоль забора, чтобы во все глаза рассматривать выбитые окна и перешёптываться, а то и в голос обсуждать, за что и почему Юнги выпала такая участь.       В конце концов, Юнги устал слышать бесконечный бубнёж с переходами на его личность и даже личность других жильцов дома, так что он просто высунулся из двери и громко попросил всех соседей пройти в задницу, потому что он может и об их делах многое рассказать всему Хвавону.       — Не думаю, что это сильно поможет. И точно не улучшит их отношение к тебе, — произносит Хосок.       — Да срать я хотел на их отношение, — отмахивается Юнги, проходя в кухню, где было уже более-менее прибрано, не считая небольшой стопки разномастной посуды, которую Хосок ещё не успел вернуть обратно в шкафы. Хосок, кстати, молодец. Единственный из всех, кто действительно вложился в восстановление приличного облика комнат. — Слушай, как насчёт того, чтобы выпить?       — Нам с тобой? — Хосок удивлённо смотрит на бутылку соджу в руке Юнги. Настоящее чудо, что она уцелела в погроме.       — Если хочешь, можешь пойти к нашим милым соседям. Просто если я буду пить в одиночестве, обязательно припрётся какой-нибудь Сокджин со своими нотациями. У него чуйка на тех, кому требуется забота и поддержка.       — А тебе нужна забота и поддержка?       — Мне нужен собеседник и собутыльник, Хосок. Кончай тупить, я дважды не предлагаю. Меня этот день заебал, и я в шаге от того, чтобы свалить в какой-нибудь блядушник.       Не найдя ничего стоящего в плане посуды для алкоголя, Юнги берёт себе обычную кружку. Не дожидаясь Хосока, он делает несколько внушительных глотков подряд, сохраняя молчание. В целом, разговор не клеится совершенно, потому что Юнги ещё недостаточно пьян, чтобы начать изливать все свои душевные терзания, а Хосок слишком растерян спонтанной попойкой на двоих.       — А может это знак, а? — вдруг спрашивает Юнги.       — К чему?       — К тому, чтобы уехать, наконец, из этого долбаного Хвавона. Знаешь, я вообще-то его ненавижу. Да, это место, где я провёл всю свою жизнь, но иногда мне кажется, что в этом и проблема. Это не город, а чёрная дыра. Он засасывает и не отпускает. Стоит мне только немного подумать о том, чтобы двигаться дальше, и каждый раз случается какое-то дерьмо, задерживающее меня здесь ещё на несколько лет.       Хосок удивлённо приподнимает брови, поднося к губам свою кружку и осторожно касаясь ими края соджу. У Хосока не было сегодня в планах напиваться. Даже если бы они пошли на бал, он бы с удовольствием посидел трезвым, смотря на танцевальное противостояние Чонгука с Тэхёном.       — Пять лет назад мне предложили работу в Сеуле, и я был готов ехать, но потом погибли родители, и мне пришлось остаться тут, чтобы решить вопрос с будущим дома, — продолжает Юнги. — А ещё до этого я мечтал выбраться из нашего маленького городка хотя бы в Тэгу, потому что здесь... ну, сам понимаешь. Тут даже работы приличной не найти. Когда я озвучил свою мечту родителям, меня, скажем так, не поняли. Начали объяснять, что Хвавон — это рай на земле, и я обязательно пойму это в их возрасте, когда обзаведусь семьёй, да только поздно будет, потому что уже уеду в пыльный мегаполис, где крошечные душные квартирки и нельзя никому доверять, потому что все отношения строятся на выгоде. Я серьёзно впечатлился их постановкой вопроса и подумал, что они, наверное, правы. Ну и забыл, пока мне не предложили работу в столице.       — Почему ты не уезжал отсюда в течение этих пяти лет? — спрашивает Хосок.       — Брат убедил меня, что это неприлично. Нельзя обрывать связь с родным городом так скоро после гибели родителей. Ещё и работа ушла. А потом появились вы, и было бы странно, если бы я вдруг выгнал вас на улицу, чтобы поехать за своей мечтой.       — Ничего не странно, — пожимает плечами Хосок. — Я ради своей мечты уехал, хотя моя семья не то чтобы была довольна. Они считают, что танцами невозможно себя прокормить.       — Да это понятно, но тебя ничего не держало. На тебе не висели пять человек, которым негде жить. Вот если бы ты оказался на моём месте, ты бы всё равно уехал? Ты бы сказал Сокджину, что пора прощаться, и пусть он берёт с собой весь ваш «дом» и ищет новое пристанище? Сказал бы Намджуну, мол, прости, друг, мы классно общались, но на этом всё? Или... хорошо, допустим, если бы тебе надо было выгнать кого-то одного. Допустим, меня. Ты бы сделал это? Ради мечты, Хосок, и своего стабильного душевного состояния.       Хосок мысленно представляет на одной чаше весов танцы — свой смысл жизни, свой кислород, свою первую любовь, которой он отдал столько сил и здоровья. На другую чашу помещает Юнги, одного только Юнги.       Они не очень хорошо уживались поначалу. Хосок помнит их перепалки на тему порядка в комнате, режимов сна и занятий спортом, помнит, как Юнги сказал ему катиться к чёрту со своим «сраным ЗОЖем, потому что я хочу пить и буду пить, и буду курить, где хочу и когда хочу, это мой грёбаный дом». И тогда Юнги вышвырнул из комнаты гантели Хосока, а Хосок вышвырнул запас из пачек сигарет на столе. Юнги ответил на это выкинутым спортивным костюмом, а Хосок каким-то блокнотом. Вскоре перед дверью комнаты скопилась куча перемешанных между собой личных вещей, и Сокджин с Намджуном, выглянувшие из своей комнаты, явно ждали объяснений.       Когда они возвращали свои вещи обратно на места, Юнги, не переставая, бубнил о том, что и не думал, будто смог накопить столько хлама. Хосок победно усмехнулся, подперев бока, и его поза почему-то ужасно рассмешила Юнги. Возможно, потому что на шее Хосока болталась скакалка и с каждого плеча свисали шорты. А ещё панамка на голове. Да, дебильная жёлтая панамка с принтом в виде фруктов, которую Хосок точно украл у какого-то пятилетки. Больше они не ссорились. Иногда спорили, в чём-то друг с другом не соглашались, но что-то явно изменилось в их отношениях. И Юнги даже не в курсе, что тогда впервые рассмеялся при ком-то с момента гибели родителей. А Хосок в курсе, и для него именно это стало точкой невозврата.       И всë же: танцы или Юнги?       — Я бы не выбирал, — решает Хосок. — Я бы продолжил танцевать, уехал бы за мечтой и взял тебя.       — А? — Хосок так долго молчал, размышляя над ответом, что Юнги уже и забыл, о чëм спрашивал.       — Ну, можно ведь объединить эти события. Никто не мешает уехать из Хвавона не в одиночку, а вместе с нами.       — И лишить вас всех работы и связей? А Сокджина так вообще целых балов, — хмыкает Юнги, снова прихлëбывая из кружки настолько непринуждëнно, будто там вода.       — Думаю, балы есть и в других городах. И не то чтобы наши связи хоть что-то значили, как и работа. Мы все когда-то должны были уехать отсюда, но почему-то остались.       — Говорю же, не город — чëрная дыра.       — Но можно это изменить, — продолжает убеждëнно твердить Хосок.       — И что, если бы я предложил, ты бы бросил свою студию?       — Да.       Юнги облизывает губы и поджимает их, задумываясь. Он, безусловно, уже пьян, и день был сложный, поэтому любая безумная идея кажется как никогда подходящей. Не то чтобы Юнги действительно хотел тащить с собой весь «Дом Ким», как минимум, не все его жители ему приятны. Пожалуй, Юнги взял бы Намджуна, потому что с ним сошëлся быстрее всего, и вот, наверное, Хосока. Потому что он весëлый и так любит свои танцы, что просто ужасно оставлять его в такой дыре, где дальше, чем учитель в студии, он вряд ли продвинется.       Но Намджун никуда не поедет без Сокджина, а Сокджин всë равно постарается забрать с собой остальных, ведь они ему семья. Нет, Юнги фыркает, понимая, что даже для его нынешнего состояния вся эта затея слишком бессмысленна. Он не из тех, кто будет срываться в неизвестность и подвергать риску других, только-только обретших стабильность.       — Надо подумать, как восстановить окна, — говорит Юнги. — Точно. Стрясу с Чонгука компенсацию за ущерб. Пусть делает, что хочет, но возвращает мне всë до воны.       — Юнги-хëн, — в голосе Хосока слышится слабое, но всë равно ощутимое разочарование. Он редко позволяет себе назвать Юнги «хëном» в его присутствии, потому что вряд ли они настолько близки. Даром, что спят уже несколько недель в одной кровати.       — Ты что, расстроился, что я не понëсся паковать вещи и орать, мол, мы уезжаем? Хосок, ну, сколько тебе лет?       — Иногда меня так бесит то, насколько мы с тобой разные, — вздыхает Хосок. — Знаешь, возможно, чëрная дыра вовсе не Хвавон.       Хосок не понимает, почему так сердится, ведь и сам не то чтобы уже был готов идти с утра в студию и увольняться. Но почему-то Хосоку ужасно обидно, ведь он видит, как это место, будь то город, дом или ещë что, буквально поглощают Юнги, принося не только душевные, но и физические страдания. Он еле выкарабкался из депрессии, и то не факт, что до конца. Он плохо спит и часто выпивает, не ходит никуда, кроме работы и совместных мероприятий с «Домом Ким».       Хосоку хочется, чтобы Юнги продолжал улыбаться. Хочется слышать его смех, видеть его, если не счастливым, то хотя бы довольным, а не смирившимся. Хосок хочет, чтобы Юнги вырвался из ненавистного ему места, попробовал что-то новое.       — Ладно, ты всё равно прикольный парень, — говорит Юнги ему в спину, удивляясь неожиданному выплеску раздражения. Впрочем, день у всех был тяжëлый.       «Прикольный парень», — бубнит Хосок, поднимаясь по лестнице. Он не хочет быть просто прикольным парнем.

***

      Кто бы мог подумать, что однажды Чонгук первым сядет за стол ради завтрака. Весь вечер и полночи он прислушивался к звукам в соседней комнате, думая, может, Тэхëн выйдет оттуда. Но Тэхëн не выходил, а Чонгук строчил Мингю сообщение за сообщением, зная, что тот прочтëт их лишь утром и, наверное, сильно удивится.       Мингю сказал, что никоим образом не причастен к нападению на дом Юнги, и ему ужасно жаль, ведь он тоже имеет отношение к этой проблеме, так как сам послал туда Чонгука. Выходит, парни Чанбина смогли найти его по каким-то своим методам, и это действительно пугало, а также вселяло неопределëнность — было ли это последним их появлением в жизни Чонгука?       Впрочем, Мингю куда сильнее заинтересовался частью сообщений о Тэхëне. И даже не о том, что, кажется, тот сидел в тюрьме, что само по себе шок, а о том, что Чонгук в него влюбился. Ну, так показалось Мингю, иначе с какой стати Чонгук бы так парился насчëт извинений конкретно перед ним.       — Да нихрена я в него не влюбился, — шипит себе под нос Чонгук, решая не реагировать на бредни лучшего друга.       Неужели так странно, что Чонгук чувствует вину перед одним человеком чуть больше, чем перед остальными? Потому, что с этим человеком он общался чуть ближе. Потому, что накануне они выпивали. Потому, что Чонгук его поцеловал, а Тэхëн сказал, что ненавидит ложь?       — Какого хера ты ещë тут? — в конце концов не перед Чимином же надо чувствовать вину, думает Чонгук.       — И тебе доброе утро.       — Засунь его себе в зад.       — Чимин-а! — поворачивается к ним Сокджин, долго искавший, во что положить завтрак.       — Боже, я сейчас умру, как вкусно пахнет! — Намджун жмурится, вдыхая запах еды, и это заставляет Сокджина расплыться в улыбке. Чимин удивлëнно изгибает бровь.       Медленно из комнаты выходит Юнги, спрашивающий, не вернулся ли с пробежки Хосок, потому что, кажется, они вчера немного повздорили, и Юнги надо убедиться, точно ли не стоит придавать этому значение.       — Когда это тебя вообще беспокоило? — честно говоря, Чимин чувствует, будто вчера в доме произошло что-то большее, чем просто погром.       — Всегда? — разводит руками Юнги.       Чонгук почти не слушает разговоры вокруг. Он методично засовывает в себя кусок за куском оладий, обдумывая последнее сообщение Мингю: «Поговори со своим Тэхëном». Как с ним поговорить, если он не выходит из комнаты и явно не намерен отпирать еë дверь для кого бы то ни было? Чонгук, может, и рад решить проблему словами через рот, но собеседник у него не самый подходящий.       — Итак, я уезжаю, — чëрт его знает, сколько прошло времени, однако Тэхëн появляется на кухне и сразу выдаëт свою новость, не тратясь на пустые пожелания доброго утра и приятного аппетита.       — Куда ты собрался? — не понимает Сокджин.       — В Сеул.       Юнги прыскает в кулак, Намджун произносит глубокомысленное: «А, ну, тогда ладно».       — Ещë раз, — а вот Сокджин, кажется, не намерен игнорировать слова Тэхëна.       — Я уезжаю в Сеул. Сегодня вечером. Решил поставить вас в известность, потому что, наверное, нормальные люди сообщают о важных вещах заранее, — острый взгляд касается макушки Чонгука, и тому даже не нужно поднимать взгляд от тарелки, чтобы почувствовать.       — И что ты собираешься делать в Сеуле, Тэхëн-а?       — Я приму участие в одном танцевальном проекте.       — Что за проект?       — «Сеул в огне», — при этом заявлении у Хосока и Чимина вытягиваются лица. Они явно знают, о чëм речь. Чонгук тоже знает, но для него сейчас это не главное. — Так что, спасибо за гостеприимство и нормальное отношение от некоторых, но возвращаться я не планирую и дальше как-то без меня.       Не дожидаясь следующей реакции хоть от кого-то, Тэхëн разворачивается и уходит к себе. Сокджин немедленно просит объяснить ему, что за «Сеул в огне».       — Это самый масштабный танцевальный проект в стране, — говорит Хосок. — Ему уже десять лет. Вообще он был создан для того, чтобы танцоры, которые находятся в поиске команды или агентства, могли заявить о себе. Я пробовал туда попасть, но... Это же Сеул, мою заявку даже не рассмотрели, сказав, что места кончились.       — Да, с каждым годом было всë больше желающих поучаствовать, и кастинги становились просто бесконечными, — добавляет Чимин. — Они просто не могли вместить всë это в эфир, поэтому сократили количество заявок.       — Разве это не обычное шоу? — спрашивает Чонгук. — Я слышал, что там от танцев почти ничего не осталось после первых двух сезонов. Пошëл упор на зрелищность, скандалы, интриги, рейтинги.       — Так, хорошо, и что достаëтся победителю? — судя по лицу, у Сокджина появилась какая-то внезапная идея.       — Сорок пять миллионов вон и звание лучшего танцора страны, — зачитывает Намджун из интернета.       Юнги присвистывает от озвученной суммы. Такие деньги никому не помешали бы. Даже без разницы, танцами или красивым лицом они заработаны. Хотя, конечно, для любого танцора куда важнее получить статус лучшего в стране.       — И победитель всегда только один? — уточняет Сокджин, после чего получает утвердительное мычание со стороны Хосока и Чимина.       — Но тут сказано, что участвовать могут сольные исполнители, дуэты, трио и даже команды, — добавляет Намджун.       Сокджин кивает головой, продолжая завтрак. Кажется, будто его интересовали подробности о проекте только из-за того, чтобы знать, куда он отпускает Тэхëна. Однако к обеду становится очевидно, что мысли Сокджина зашли дальше простого беспокойства.       — Мы должны принять участие в этом проекте. Как команда. Дальше их всë равно разделяют, но чем больше нас будет, тем больше мест мы займëм ко второму этапу, — объясняет Сокджин. — А значит, шансы на то, что кто-то из нас попадëт в проект, увеличиваются, а вместе с тем и шансы, что кто-то выиграет. Нам нужны деньги, чтобы помочь Юнги с домом.       — Вообще-то, это вот он должен Юнги деньги за случившееся, — указывает пальцем на Чонгука Чимин.       — Да, но мы же семья. И мы должны помогать друг другу. Если кто-то из нас выиграет, будет честнее всего отдать эти деньги Юнги или Чонгуку, чтобы он окончательно разобрался со своими долгами.       — Если я выиграю, то не дам ни воны ему, — заявляет Чимин.       — Ты сначала хоть кастинг пройди, — Чонгук закатывает глаза, скрещивая руки на груди.       — Что будем делать с деньгами, если выиграем, решим позже. Чонгук прав, нам бы кастинг пройти, — соглашается Сокджин. — Как я уже говорил, нам нужно занять наибольшее количество мест. Поэтому будем участвовать все семеро. До первого кастинга команд есть три недели, этого вполне хватит, чтобы даже Юнги и Намджун что-то из себя смогли выдать.       — Ты упал, что ли? — удивляется Юнги. — Да я никогда не танцевал! Тем более, эти ваши штуки.       — Юнги-я, это для общего дела и для тебя в том числе. И всего один раз!       — Разве ты не хочешь уехать отсюда? Чем не причина, наконец, сделать это и не думать, как быть с остальными? — вмешивается Хосок.       Это хороший аргумент. Если они все поедут в Сеул, то Юнги может там остаться. К тому же, Юнги требуется поучаствовать в каком-то проекте лишь раз. Один раз можно немного пострадать ради своей мечты навсегда расстаться с Хвавоном.       Сокджин думает о деньгах и том, что после пропущенного вчера бала его репутация, определëнно, пошатнулась. Но участие в проекте, во-первых, может разрекламировать его «дом», во-вторых, дать возвыситься над остальным вог-сообществом. Потому что никто из них не вылезает дальше местных балов в ночных клубах, зная, каково мнение общества об этом стиле.       Намджуну всë равно. Он готов с Сокджином хоть на край света, хоть в Сеул танцевать. Пусть он и не умеет.       Чимину интересны деньги и слава. Он не сомневается в том, что является отличным танцором. Ему есть, что заявить кое-кому с экрана телевизора.       Хосок мечтал участвовать в проекте, поэтому соглашается сразу. Чонгук знает, что выбора у него нет. А Тэхëн...       Тэхëн слушает их разговоры и думает, что плевать он хотел на идеи Сокджина. И хотя однажды Тэхён поклялся никогда больше не возвращаться в Сеул, он помнит, о чëм мечтал в этом городе и чего так и не достиг.