Сеул в огне

      Самую интересную часть репетиции — сольный номер Тэхëна — Чонгуку посмотреть не удаëтся. Как, в общем, и никому другому, поскольку Тэхëн не хочет показывать цельный танец до завтрашнего бала, видимо, желая удивить не только посторонних зрителей, но и членов своего «дома». Сокджин с лëгкостью принимает это решение, что вызывает недоумение у Чонгука. Может быть, это какая-то особенность подготовки именно в вог-среде, но Чонгук никогда не видел, чтобы танцорам давали столько свободы. Тэхëн же имеет право вносить корректировки в чужую хореографию, даже не спрашивая разрешения, может отказывать в прогоне номера, если просто не хочет, и, вероятно, у него ещë больше разрешëнных манëвров, за которые в любой другой танцевальной команде выгнали бы после первой же репетиции. Неужели Тэхëн настолько невероятен, что Сокджин согласен терпеть любые выходки, лишь бы находился в его «доме»? Да, Тэхëн умеет впечатлять, но Чонгук не уверен, что это действительно нечто вышибающее дух. Ему, человеку, почти никогда не сталкивавшемуся с вогом, разумеется, всë это необычно и удивительно, вот только среди тех, кто в воге на постоянной основе, это может быть совсем не так.       Впрочем, в качестве гаранта здесь выступает Хосок, и он говорит, что видел танец Тэхëна. Сокджину не о чем переживать, там осталось доделать всего пару элементов, а с этим Тэхëн точно справился отлично ещë вчера. И Сокджин верит. Верит на слово двум своим танцорам, которые завтра могут легко его подвести и опозорить на весь бал. Чонгук не понимает, почему доверие настолько сильно. На месте Сокджина, если бы ему даже сто человек в один голос сказали, что номер закончен и идеален, он всë равно заставил бы его показать, чтобы убедиться лично.       Они прогоняют номер Тэхëна, Чимина и Хосока ещë несколько раз. И то лишь по требованию Хосока, который не уверен, что всë в порядке именно с его частью. Постоянные остановки раздражают Чимина, который под конец заявляет, что если Хосок настолько сомневается, то может остаться и в одиночку повторять хоть до завтрашнего вечера, а лично Чимин вообще не видит причин переживать. Мол, они стоят по бокам и просто служат фоном для центра, то есть для Тэхëна, и как будто бы зачем им тогда напрягаться.       Атмосфера накаляется, и Чонгук чувствует очень знакомое ощущение репетиций. Всегда найдëтся тот, кто будет стремиться к идеалу часами, и тот, кому лишь бы быстрее вернуться домой и лечь спать. И будет недовольство о том, что у кого-то больше времени на сцене, а кто-то стоит в десятом ряду сбоку и его едва ли видно. Все эти споры — неизменные спутники танцевального зала, и неважно, танцуете вы хип-хоп, вог или балет.       — Что ж, думаю, на сегодня достаточно, — с улыбкой произносит Сокджин, хлопнув в ладоши, чтобы его заметили спорящие. — Всё прекрасно, просто восхитительно. Завтра, дети мои, мы обязательно покорим весь подиум.       — Вы иногда так похожи на секту, ты знаешь, — говорит Чонгук Намджуну, и тот усмехается. — Это, кстати, скорее страшно, чем весело.       — Боишься начать бегать в перьях и помаде, картинно заламывая руки? — Чонгук закатывает глаза, потому что не понимает, каким образом, стоит ему сказать хоть немного отражающее недовольство слово, и где-то рядом тут же возникает Чимин со своим мнением.       — У тебя радар какой срабатывает на меня? Или просто нравится вставлять свои бесценные комментарии по любому поводу?       — Да, радар на определённую категорию людей, — Чимин снимает с себя футболку, комкая её и кидая в бумажный пакет. — Хочешь угадать название?       — Слово начинается на «п»? — предполагает Намджун с таким видом, будто он понял вопрос Чимина буквально.       — Это не было приглашением к викторине.       — Но...       — Намджун, — обрывает его Чимин. — Ты что-нибудь слышал о сарказме? Я нарисую тебе табличку.       — Прямо как в «Теории большого взрыва»?       Чимин со вздохом кивает, продолжая переодеваться. Из хорошего — он не вспоминает про Чонгука. Из плохого — Чонгуку почему-то становится жаль Намджуна в этой ситуации. У того, конечно, серьёзные проблемы с юмором и всем около него, но как будто Чимин был излишне резок. Впрочем, Чонгук не отрицает, что ему просто не нравится Чимин сам по себе, так что, любое его действие или слово будет восприниматься негативно, даже если Чимин мог быть прав, и Намджун в самом деле уже всех достал.       После репетиции в «Доме Ким» всегда принято ужинать. Неважно, во сколько закончили, неважно, есть ли завтра дела, совместный ужин, как, видимо, и любые приёмы пищи, — мероприятие обязательное. В этот раз просто заказывают еду из ближайшей забегаловки, но не начинают есть до тех пор, пока Сокджин не убеждается, что Юнги не успеет вернуться с работы в ближайшее время. Ведь за столом должны быть все без исключения, однако те возможны в самых крайних случаях. Из известных Чонгук уже усвоил: всё, что связано с работой, или надо быть просто Тэхёном, который имеет право не заявляться домой до самого утра, максимум передавая о своём решении через кого-то.       За ужином Сокджин очень много говорит о том, что надо успеть сделать до завтрашнего вечера. Этот их бал — Чонгук интуитивно понимает, что это аналог обычного танцевального конкурса только для вогеров — где-то поздним вечером и продлится до самого утра. Сокджин знает, кто будет судьями во всех категориях, и его это в какой-то степени успокаивает. В том, что его «дом» заберёт победу, он не сомневается и старается убедить в этом и остальных. Правда, остальные, за исключением Хосока, слушают подбадривающие речи с полнейшим отсутствием энтузиазма на лицах, будто их нисколько не вдохновляет запал Сокджина. Чонгук считает, что это неуважение. Во всех танцевальных сообществах, в которых ему довелось находиться, тоже было принято накануне выступления мотивировать друг друга громкими словами об успехе и готовности ко всему, но это всегда воспринималось с ответным решительным настроем. Безразличие — первый шаг к проигрышу.       — Доброй ночи, Чонгук-а, — с милым расположением желает Сокджин, а сам остаётся на кухне, чтобы вымыть посуду. Остальные тоже не спешат расходиться, наверное, ввиду каких-то дел или для обсуждения ещё чего-то перед завтрашним днём. Чонгук просто никак не связан с завтрашним балом, поэтому не видит причин задерживаться за столом, если вместо этого можно поспать. Вчера это получилось плохо, но в нём теплится слабая надежда, что сегодня будет легче.       Как только Сокджин слышит звук закрывающейся двери на третьем этаже, он мгновенно разворачивается к оставшимся, произнося:       — Итак, ваши идеи, — приторно милое выражение лица спадает, заменяясь серьёзностью горящих глаз. Если бы Чонгук сейчас Сокджина увидел, то его, пожалуй, передёрнуло бы, но зато отпали бы вопросы, почему именно Сокджин является основателем «дома», хотя кажется, будто не имеет в нём никакого авторитета.       — Идеи по поводу чего? — уточняет Намджун.       — Господи боже, не делайте вид, что вы слепые и тупые. Он же танцор!       — Только не говори, что лишь за этим заставил нас переться на грёбаную репетицию сегодня, — произносит Чимин, но по лицу Сокджина понимает, что так и есть. Конечно, как и любые танцоры, они проводят репетиции накануне выступления, однако обычно Сокджин предупреждает об этом заранее, чтобы все поотменяли свои важнейшие дела на этот день. В этот раз он ничего не сказал, потому Чимин с лёгкостью согласился выйти на смену, после чего страдал весь день от отсутствия нормального сна и отдыха. А Хосоку пришлось слёзно упрашивать коллегу из студии оставить им зал на вечер. — Твою мать, Сокджин, хоть бы намекнул как-то! Я теперь ненавижу этого сраного гомофоба ещё сильнее.       — С чего ты взял, что он гомофоб? — удивляется Хосок.       — Ты не заметил, с каким пренебрежением он на нас смотрит? А эти его оры на всю округу про то, что мы вообще не люди? Как только он услышал, что мы вогеры со своим «домом», и Сокджин у нас мать, его перекосило так, будто ему кусок дерьма к носу поднесли. И, между прочим, я всех этих уродов издалека вижу, есть опыт.       — Юнги-хён тоже не очень понимает и принимает наши понятия, но ты же не считаешь его гомофобом, — продолжает Хосок.       — Во-первых, считаю. Но я не могу сказать ему об этом в лицо, потому что мы живём в его доме, — цокает языком Чимин. — А я ещё и сплю с ним в одной комнате, так что, не буду рубить сук, на котором сижу. Во-вторых, Юнги старается нас понять. Он даже ходит на наши балы. Это вызывает у меня некоторое уважение, и я надеюсь, что он уже не такой гомофоб, каким был несколько лет назад. Может быть, он вообще не гомофоб... Но, кстати! Присутствие этого придурка рядом с Юнги может пагубно повлиять на процесс развивающейся в нём толерантности к нам.       — Ну да, всё, Чонгук у нас теперь дьявол во плоти, — вздыхает Сокджин. — Чимин, мне кажется, ты слишком остро воспринимаешь...       — Ненависть к себе? Уничижительное отношение? Дискриминацию? Да, представляешь, это не приносит мне никакого счастья.       — Он не делал ничего из перечисленного. Он никак не оскорблял тебя из-за твоих предпочтений, не смеялся, не унижал. То, что наше общество ему непонятно, это вполне логично, если он никогда раньше не сталкивался с вог-культурой лицом к лицу. И наша задача, я считаю, показать ему её лучшую сторону, открыть глаза на многообразие мира, если хотите.       — Да пошёл он на хер! Ты просто увидел, что он танцор, и теперь загорелся идеей затащить к нам в «дом», потому что хорошие танцоры на дороге не валяются. Хотя мы даже не видели, на что он способен.       — Честно говоря, с чего мы вообще решили, что он танцор? — поднимает руку Намджун, потому что этот вопрос его волнует с самого начала разговора.       — Он с уважением вошёл в зал, так не делают обычные люди, — объясняет Сокджин. — И ты, кстати, тоже, хотя давно мог бы научиться.       — Ну, я и не танцую.       — Потому что это катастрофа, — Сокджин окидывает Намджуна разочарованным взглядом. — Помимо уважительного отношения к залу и прочих мелочей в поведении, которые очевидны всем, кроме Намджуна, есть неопровержимый факт о том, что Чонгук танцор. Я поинтересовался у Юнги о нём, а Юнги ведь душу вытаскивает из людей прежде, чем решить, будут они снимать комнату в его доме или нет. В общем, он друг какого-то приятеля Юнги, а тот приятель из танцевальной среды и сказал, что у Чонгука тяжёлые времена, поэтому надо ехать сюда для перезагрузки. Что это, если не идеальная ситуация для нас? Человек в беде, танцует, уже живёт с нами...       — Он сказал, что мы похожи на секту. Думаю, в какой-то степени это действительно так выглядит со стороны, — вставляет Намджун, но его мнение остаётся проигнорированным Сокджином.       — Если ты сам решил брать его, уже не откажешься, — пожимает плечами Чимин.       — Нет, мы один «дом», одна семья. Мы давно друг друга знаем, поэтому должны принимать решение согласованно. Это раньше, когда нас было мало, я сам выбирал, кого позвать. А теперь я хочу знать ваше мнение.       — Не хочу видеть этого сраного гомофоба не то что в нашем «доме», в этом городе, — Чимин не собирается отступать от своего мнения.       — Хорошо, один голос «против». Хосок, что думаешь?       — Соглашусь с Чимином. Ну, в плане того, что мы не видели способности Чонгука. Уважение к залу — это, конечно, классно, но вдруг он ничего не умеет, отсюда и все его проблемы. Наверное, я воздержусь.       — Как обычно, ладно. Намджун?       — Давай возьмём, — пожимает плечами тот. — Я с ним провёл полдня, нормальный парень. И, кстати, по-моему, ему понравился ваш номер сегодня. Во всяком случае, он неотрывно смотрел с открытым ртом. Это, к слову, о том, что я не вижу мелочей, как думают некоторые.       — Прекрасно, у нас один голос «за» и один голос «против». Тэхён-а, от тебя сейчас зависит всё.       Испытующие взгляды устремляются на него. Чимин, лучший друг, надеется, что Тэхён мыслит здраво и тоже откажется от присутствия в их «доме» людей с нежелательными взглядами. Тем более, Тэхён, как никто, должен чувствовать сущность Чонгука, у него опыт столкновения с гомофобией, пожалуй, побольше, чем у Чимина. Но Тэхён выдерживает напряжённую паузу, принимая самое безразличное выражение, как будто и не слышал, что ему задали вопрос. Сиди сейчас с ними Юнги, в очередной раз высказался бы о том, как его бесит подобный выпендрёж. Потому что всегда, стоит Тэхёну почувствовать свою значимость, он начинает ломать то драму, то комедию, лишь бы подольше насладиться своим ощущением власти.       — Я не против.       — Чего, блин?! — не понимает Чимин.       — Не думаю, что он гомофоб. Гомофобы не смотрят так, как он, на других парней.       — Какого хрена, Тэхён?! На кого и когда он смотрел?       — Чимин, успокойся, — произносит Сокджин. — Большинством голосов мы решили, что надо пригласить Чонгука к нам. Но то, что мы решили, ещё не значит, что он согласится.       Это слабое утешение, потому что Чимин знает, как Сокджин умеет убеждать людей. Если бы не этот его талант, никто из них на кухне дома Юнги не находился бы теперь. Только благодаря Сокджину у них есть эта крыша над головой, только благодаря ему они могут заниматься любимым делом — танцами, только он освободил их от общественного мнения, готового осудить за всё подряд.       — Думаю, в первую очередь, нам стоит позвать его завтра с нами на бал, — размышляет Сокджин над дальнейшими действиями.       — Слушай, а если я скажу, что отказываюсь выступать, если он станет частью нашего «дома»? — вдруг спрашивает Чимин.       — А ты отказываешься?       — Пока нет, но в теории. Просто хочу понимать, насколько грёбаные гомофобы стали важнее для вог-«дома», чем истинные его представители, десятилетиями боровшиеся за свои права.       — Вот, когда соберёшься устраивать полноценный бунт и шантаж, тогда и поговорим об этом, Чимин, — строго произносит Сокджин, бросая взгляд на настенные часы. — А теперь немедленно идите все спать, у нас завтра слишком долгий день.       Чимин уходит первым, переполненный негативными эмоциями. Следом за ним поднимаются по лестнице Тэхён с Сокджином, и последний успевает что-то ещё лишний раз напомнить Тэхёну, хотя он, наверняка, и сам всё знает. Более того, завтра снова придётся слушать наставления, ведь Сокджин у них мать, а матерям положено переживать во время ответственных мероприятий, в которых участвуют их дети.       — Как же я задрался спать на этом диване, — бурчит Намджун, возвращаясь в гостиную.       — Так, помирись с Сокджином и вернись в вашу комнату, — предлагает Хосок самое очевидное решение, отвергаемое Намджуном уже на протяжении месяца.       — Ага, думаешь, это легко? Он даже разговаривать со мной не хочет. Да и потом, у меня нет никаких аргументов для оправдания.       — По-моему, вы сами развели драму на пустом месте, надумав себе непонятно что. Чтобы решать проблемы, нужно постоянно общаться словами через рот, Намджун. И тогда, возможно, перестанут возникать такие ситуации, как у вас с Сокджином. А по поводу дивана... Ну, хочешь, поспи сегодня на моём месте? Я спал на матах, прикрываясь ковриком для йоги, так что, мне наплевать, насколько будет удобно, а ты одну ночь проведёшь в нормальных условиях.       Не утруждаясь придумывать отговорки, почему будет неловко принимать такую помощь, Намджун быстро соглашается с предложением Хосока. Обычная кровать гораздо лучше старого продавленного дивана, на котором Намджун и поместиться во весь рост не может, из-за чего постоянно просыпается скрюченным или наполовину сползшим на пол, да ещё и с больной спиной или шеей.       Поднимаясь по лестнице на второй этаж и заходя в комнату, где обычно живут Чимин, Юнги и Хосок, Намджун не замечает взгляда, которым его провожает туда Сокджин. Тот смотрит долго, хотя спина Намджуна давно скрылась за дверью, вслушивается в слова Чимина, удивлённого сменой соседа, и поджимает губы, быстро моргая глазами, словно хочет смахнуть с них увиденное. Он уже знает, что завтра снова будет игнорировать существование Намджуна, потому что тот вновь выбрал не его.

***

      Если бы Чонгук хотел подслушать разговор на кухне, целиком крутящийся вокруг него, то мог бы всего лишь приоткрыть дверь в свою комнату и немного постоять около неё. Но Чонгук этого не сделал, поскольку и не предполагал, какие планы появились на него у «Дома Ким». Тем не менее, он слышал какие-то приглушённые голоса, однако большая часть размылась расстоянием в этажах и открытой форточкой, из которой доносились звуки вечернего Хвавона.       В этот раз Чонгук действительно смог уснуть, хотя и пришлось придавить голову подушкой, потому что кому-то приспичило таскаться по лестнице, а чуть позже очухались ночные птицы, чьё щебетание, пение и даже надрывные крики Чонгук готов проклинать ежедневно. Хвавон не похож на деревню, это всего лишь небольшой городок под Тэгу, но, чёрт возьми, иногда Чонгуку кажется, будто он приехал в какое-то глубокое село, где до сих пор выживают лишь за счёт даров с полей и лесов.       И вдруг в пять утра весь дом разрезал звук падения, чей-то мат и мгновенная реакция всех соседних комнат на случившееся. Сначала Чонгук ничего не понял, первым делом потянулся к телефону, чтобы проверить время, а когда осознал, что где-то на втором этаже произошла паника, то захотел спуститься и тоже поучаствовать. Эта мысль преследовала его ровно секунду, ведь потом Чонгук решил, что разберутся и без него.       Утром выяснилось, что причиной паники стал Намджун. Уйдя спать на место Хосока, он умудрился сломать ему кровать. Впрочем, во-первых, Хосок уже несколько месяцев скрывал, что его кровать давно сломана и держится лишь силой скотча и честного слова, а Намджуну лишь не повезло стать последней каплей для её работы. Во-вторых, Намджун не думал, что поднимет такой гвалт, ведь собирался лишь смириться с случившимся и просто продолжить спать на провалившемся сквозь балки матрасе. Что и сделал, на самом деле, однако утром всё равно пришлось объясняться с Юнги.       — Почему ты не сказал о том, что кровать сломалась? — спрашивает тот у Хосока.       — Я не хотел тебя этим беспокоить. У нас всё равно нет денег на внезапную покупку новой кровати, — Хосок разводит руками, постоянно тяжело вздыхая. — Я компенсирую, правда.       — Да ты-то тут при чём, — отмахивается Юнги. — Единственное, что я мог бы её как-то починить, но теперь это уже бесполезно. Намджун ведь принял потрясающее решение сделать вид, словно ничего не было, и спать дальше на сломанной кровати, что только сильнее её доломало.       — Получается, теперь надо решить, где будет спать Хосок, — говорит Сокджин, складывая руки на груди. — У нас есть место в моей комнате, а также у Тэхёна с Чонгуком.       Чонгук напрягается. Он не готов делить свою жилплощадь ещё хоть с кем-то. Дело даже не в том, что Хосок, возможно, не подходит ему в качестве соседа, а в том, что в комнате Чонгука сам Чонгук едва ли помещается с комфортом. Там мало места, всегда душно, и дополнительный человек только ухудшит эти условия. На счастье Чонгука, ровно такие же мысли посещают Сокджина, снимающего кандидатуру Чонгука в качестве нового соседа для Хосока.       — Ко мне нельзя, — произносит Тэхён, прислоняясь поясницей к перилам лестницы. Он, как всегда, пришёл последним, а вчера вообще не проявил ни капли интереса к громкому падению Намджуна.       Чонгук вдруг понимает, что впервые слышит, чтобы Тэхён говорил, а ведь пошёл третий день его пребывания в этом доме. Осознание накрывает Чонгука с запозданием, и он не отдаёт должного внимания ни голосу Тэхёна, ни его манере выражать мысли, хотя, наверное, если ты целых три дня считал человека едва ли не немым, стоило бы уделить время этому событию.       — Это с чего вдруг к тебе нельзя? — спрашивает Юнги.       — Не прибрано, а Хосок ненавидит беспорядок.       — Ну, так уберись.       — У нас разные ритмы жизни. Хосок рано встаёт, а я нет. Он каждое утро уходит на пробежку, а мне нужна тишина, когда я сплю. Он придерживается порядка во всём, а мне комфортно жить так, как я уже начал, и переучиваться я не собираюсь. И потом, я часто ухожу по ночам репетировать или по делам, из-за чего закрываю комнату. И, в целом, жить с открытой дверью для меня ужасно. Я ценю личное пространство и конфиденциальность.       — Однажды я зайду к тебе в комнату и выясню, чем ты, блядь, занимаешься, потому что меня это очень сильно напрягает, — Юнги почти шипит, а залёгшая складка между его бровей не делает обещание несерьёзным.       — Юнги-я, всё в порядке, — успокаивающе выставляет ладони вперёд Сокджин. — Все мы имеем право на секреты. Если Тэхён хочет, чтобы его комната была его местом уединения, то он имеет на это полное право.       — А потом там найдут склад наркоты или ещё какой-нибудь дряни, и мы все дружно сядем, ведь одному любителю ночных прогулок нравится уединяться с самим собой.       — Юнги, пожалуйста, давай закроем эту тему, — с нажимом просит Сокджин, бросая мимолётный взгляд на Тэхёна, но тот никак не меняется в лице. Как и прежде, он спокоен и отстранён, хотя его буквально обвиняют в пристрастии к незаконным вещам.       — Если бы у меня не было повода говорить об этом, меня бы вообще не ебало, чем он там занят. Но ты, Сокджин, покрываешь его с таким упорством, будто тоже замешан...       — Замешан в чём? — встревает Чимин, и Чонгук удивлён, что впервые слышит эту претензию в голосе не в свой адрес. — У тебя есть какие-то неоспоримые доказательства, что мой друг имеет отношение к... Кстати говоря, ты даже не можешь определиться, к чему. То наркотики, то криминал, то махинации непонятно с чем. Юнги, может, это нам стоит беспокоиться о жизни рядом с тобой? А то эта паранойя и мания похожи на серьёзное психическое расстройство.       — Так, всё, закончили. Давайте вернёмся к проблеме Хосока, — обрывает Сокджин. — Судя по всему, остаётся лишь один вариант. Хосок будет теперь жить со мной, и я совершенно не против этого. Ему даже не придётся перетаскивать все вещи, ведь комнаты буквально напротив.       Говорить о том, что Хосок не против, Сокджин явно поторопился. Взгляд Хосока устремляется на Намджуна, а глаза расширяются так явственно, что все должны были заметить намёк на предложение сказать уже что-нибудь. Только либо у Намджуна проблемы и с намёками тоже, либо он не знает, что стоит сказать в такой момент.       — Но ведь у тебя уже есть сосед, — со вздохом произносит Хосок.       — О чём ты? — Сокджин удивлённо приподнимает брови.       — Намджун только временно спит в гостиной. Мне потом снова придётся уйти, хотя, конечно, с вашими темпами, мы уже сможем купить кровать к этому времени... — Хосок трёт шею, пока Сокджин продолжает делать вид, будто не просто не понимает, с какой стати кто-то решил, будто он живёт с Намджуном, но и вообще никакого Намджуна никогда не видел.       Чонгук пытается догадаться, в чём сложность. Получается, что изначально Намджун должен жить с Сокджином в одной комнате, что, наверное, логично, они ведь какие-то там мать и отец «дома». Хосок не хочет занимать место Намджуна, потому что верит, что тому удастся прийти к примирению с Сокджином. Но почему эти двое поссорились, Чонгук понять не в силах, ему не хватает информации.       — Тридцать лет будете тянуть резину, — цокает языком Юнги. — Хосок, можешь спать на моей кровати. Я всё равно по ночам чаще работаю. А вы, — Юнги обращается к Сокджину с Намджуном. — Поговорите уже, блядь. Мне-то плевать, будете вы там вместе или нет, но этот цирк порядком заебал.       — Сколько времени! — а Сокджин словно и не слышит ничего. — Мы же вообще не готовы к балу!       Наверное, Чонгуку стоило бы провести весь день у себя, поскольку на первом этаже дома начинается настоящее безумие, связанное с приготовлениями к сегодняшнему вечеру. Приносится ворох каких-то ярких вещей, явно уже когда-то перешитых из чего-то другого. На тканях блёстки, украшения, заплатки — всё подряд, что сразу даёт понять, что эта вещь больше не носится, как обычная одежда, а используется в качестве костюма.       В представлении Чонгука костюмы для вога — это совершенно безумные наряды, какие-нибудь обтягивающие лосины и усыпанные перьями накидки. Наверное, ассоциации с бразильским карнавалом или цирковыми костюмами подошли бы лучше всего. Потому что в воге ведь, в основном, стоят, значит, можно позволить себе что-то громоздкое и броское. Они же любят выпендриваться друг перед другом.       Однако, к удивлению Чонгука, в «Доме Ким», вероятно, к костюмам относятся более вдумчиво. Это обычные вещи, но чуть дополненные мелкими деталями. Например, на журнальном столике перед Чонгуком лежит простая красная рубашка. Сама по себе уже достаточно яркая, однако слишком обыкновенная для выступления с танцем. Поэтому на рубашку нашиты рюши, воротник украшен тяжёлыми брошами. И таких предметов гардероба в гостиной сейчас море.       Сокджин берёт в руки одну за другой и говорит, что можно было бы сделать. В воге нельзя выступать в одном и том же. На каждый бал предполагается новый наряд, и делай, что хочешь, в этом суть, которая обусловлена исторически. Иногда на балах задаётся тематика, иногда тематика существует только внутри категорий, на которые поделён весь бал.       Категории — мини-соревнования внутри общего мероприятия. Как и весь вог, сначала категории не имели никакого отношения к танцу. Они могли назначаться прямо в процессе бала и подразумевать под собой что угодно, чем можно было бы похвастаться. В категории «тело» оценивалось всё тело заявившегося целиком, как оно сложено, насколько привлекательно по мнению судьи, достаточно ли вписывается в нынешние представления о модельности. Отдельно могли оценивать руки, ноги, пресс, причёску, макияж. Были категории, чьи названия понять сразу не получалось. Это могло быть название профессии, дня недели, вида спорта или даже имя какого-нибудь английского писателя. В таком случае, участник бала должен был своим нарядом показать, что именно он лучше всех вписывается в категорию «студент из Бруклина отдыхает в парке пасмурным утром июля».       Вог — это про свободу быть кем угодно. Хочешь быть беззаботным студеном из Бруклина, хотя живёшь в корейском захолустье? Оденься и будь. Хочешь побывать на Лазурном берегу? Вперёд, только не забудь, как лучше выглядеть, стоя около яхты. Мечтаешь повторить легендарный образ известного актёра дорамы? Нет никаких проблем, приступай прямо сейчас. В любом случае, ты будешь тем, кем хочешь, пусть и всего на одну ночь. Зато в другую ночь ты уже можешь быть кем-то другим и придумать себе жизнь ещё лучше. В этом философия вога — в воплощении самой смелой мечты.       Однако время идёт, категории меняются и становятся всё более танцевальными. Теперь категория «руки» относится не к длине твоих пальцев или красивому маникюру, а к элементам, исполняющимся руками, которыми ты можешь похвастаться. Странные названия по-прежнему остаются, но теперь это не столько показ мод и желание побыть в том состоянии, о каком ты мечтаешь, сколько танцевальная импровизация, в которой ты должен отразить смысл объявленной фразы или слова.       Сокджин застал старые времена. Чонгук никогда не подумал бы, но Сокджин — один из первооткрывателей вога в Корее. У него статус легенды, какой имеет только пять человек в их сообществе. Сокджин организовывал балы, активно продвигал западное видение вога, и, хотя там оно уже давно переросло в танец, Сокджин считал, что Корея должна начать с основ. Сокджин никогда не выступал с номерами, он участвовал в категориях, посвящённых позам, рукам, лицу и плечам, а также в особых категориях, связанных с умением перебрасываться колкостями. Во всех Сокджин был неизменным победителем, что утвердило его в статусе легенды.       Потом он стал судьёй. Оценивал те категории, в каких сам добивался успеха, но в то время танцевальные элементы неизменно продвигались в вог, и Сокджину нужно было не отставать от прогресса. Выяснилось, что Сокджину куда ближе исходный вог, андеграундный, чем все эти новомодные стили. Не раз Сокджин вступал в споры со своими коллегами по судейству, однако сам прекрасно понимал, что повернуть время вспять не получится. Теперь вог не показывают, а танцуют, и Сокджин в этом почти ничего не понимает.       — Вог был стилем жизни, а не заученной хореографией, — с грустью произносит Сокджин, сидя между двумя кучами тряпок. — Люди приходили на балы, чтобы почувствовать себя особенными, у каждого был шанс стать значимым в обществе. Теперь же шанс есть только у тех, кто умеет танцевать. Уникальность вога в сравнении с другими направлениями умирает.       — Поэтому ты решил основать свой «дом»? — спрашивает Чонгук.       — В том числе. На самом деле, ко мне просто стали относиться со скепсисом из-за моего консерватизма, — Сокджин усмехается, откидываясь на спинку дивана и перекладывая ногу на ногу. — Они считают, что я отстал от времени, поэтому даже не приглашают судить. Думаю, между собой, они уже не видят во мне легенду. Они забывают, кто открыл для них вог и дал шанс на свободу! Ну, в общем, «дом» — это одна из последних возможностей для меня сделать так, чтобы обо мне не забыли и не выкинули на обочину.       Все разговоры о воге, из которых Чонгук узнаёт об этой культуре больше, дают ему странное представление. Вог не выглядит чем-то серьёзным, скорее сплошной выдумкой и показухой, однако после последних слов Сокджина о том, что его в сообществе уже практически списали со счетов, Чонгук понимает, что вог — точно такая же индустрия, как танцевальный шоу-бизнес в целом. Изменённые названия никак не меняют самой сути.       Интересно, если для Сокджина «дом» является средством существования в своём направлении, то для чего он остальным? Почему Намджун стал отцом? Почему Хосок, Чимин и Тэхён согласились присоединиться? Впрочем, Хосок говорил вчера, что это было из любопытства и возможности иметь крышу над головой, но вряд ли только это заставляет и других продолжать находиться рядом с Сокджином. А ещё... Что здесь забыл Юнги?       На обеденном столе разложены нитки, иголки, булавки и всякая мелочь для шитья, какую Чонгук видел в руках лишь у своей матери. Однако здесь всё это швейное царство принадлежит Чимину, являющемуся также гордым обладателем швейной машинки, на которой по указанию Сокджина пристрачивает к пиджаку новый рукав. Для Чонгука удивительно, сколько сил прикладывается ради одного выступления. Обычно принято умирать в репетиционных залах, но недавно Чонгук увидел, что «Дом Ким» не сильно озабочен этими проблемами, в отличие от решения вопросов внешнего вида. Ну да, вог — это же не только танец.       — Почему вы делаете всё за несколько часов до бала? — интересуется Чонгук. Ему кажется, что перешивать костюмы можно и в более спокойном темпе, не создавая столько суеты посреди дня.       — Не думай, что мы такие несобранные всегда, — отмахивается с широкой улыбкой Хосок. — В этот раз мы до последнего не знали тематику бала, а ещё, — Хосок просит Чонгука наклониться, чтобы произнести следующие слова шёпотом. — Сокджин с какой-то радости решил, что надо срочно переделать половину из того, что мы готовили.       — И какая у вас тематика? — в общем бедламе Чонгук видит лишь кучу одежды, которую пытаются превратить в другую одежду, и вся она разная.       — Ультрафиолет, — Сокджин кидает несколько платков поверх широких тёмно-синих джинс, присматриваясь.       — Цвет 2018-го года по версии «Pantone», — сообщает Намджун. — А может быть, завуалированный намёк на Солнце, поскольку балы проводятся глубокой ночью. И тогда единственным источником света во мраке общественного мнения и стереотипов становятся участники бала.       — Ага, или они у вас там открыли учебник по физике и узнали новые красивые слова, — хмыкает Юнги, зачёсывая чёлку назад.       Сокджин замирает, косясь на Намджуна, хотя обещал себе игнорировать его существование. Он просит повторить фразу про Солнце и свет, в которой кроются многогранность и глубина мысли. Сокджин пока не придумал, как именно собирается использовать эту аналогию, но уже летит к Чимину узнавать, можно ли попытаться передать блеск солнечных лучей на очередном элементе одежды.       — Намджун это придумал, Намджун пусть тебе и вышивает, — недовольно бурчит Чимин. — Мне вот заняться больше нечем, только солнечные лучи к штанам пристрачивать!       Пока Сокджин спорит с Чимином по поводу костюмов, Хосок решает заняться повторением хореографии. Единственным, кто, как обычно, отстранён от общего дела, остаётся Тэхён. Несколько раз он заглядывает в гостиную, проверяя на каком этапе находится подготовка к балу, но после уходит обратно к себе в комнату, проявляя интерес ещё меньший, чем Юнги, который почему-то обменял свой полноценный сон на лёгкую дремоту среди рубашек и джинс. Юнги вообще вызывает у Чонгука ужасно много вопросов, но задать их никак не представляется возможность, потому что Юнги не выглядит человеком, любящим разговоры без повода.       Когда за окном уже темнеет, костюмы, наконец, готовы. Сокджин вполне доволен результатом, но уверен, что организаторы бала устраивают настоящий заговор против него и его «дома», ведь затягивание с объявлением тематики не может быть простой ошибкой. Спокойствие и умиротворение воцаряются ненадолго, ведь Сокджин смотрит на время и понимает, что им необходимо поторопиться.       — Чонгук-а, почему ты не идёшь собираться? — где-то между складыванием вещей в один общий чемодан и бесконечными вопросами ко всем вокруг, приносили ли они то или это, спрашивает Сокджин.       — Куда?       — Ты ведь едешь с нами? — Чонгук не уверен, что это был вопрос, но надеется, что Сокджину хватает такта для начала хотя бы узнать, хочет ли человек сталкиваться с вог-культурой лицом к лицу. — Чонгук-а, ты должен поехать! Даже Юнги-я ездит на наши балы.       — Серьёзно? Я думал, Юнги не сторонник... подобного.       — На самом деле, довольно прикольное зрелище, — пожимает плечами Юнги, уже одетый. Благо, без каких-то изысков. Всего лишь узкие джинсы с дырявыми коленями и потёртая полосатая футболка. От необходимого по тематике цвета только привязанный к ремню платок разных оттенков фиолетового. — Даже выпить бесплатно можно. По сути, тоже самое, что сходить в клуб или бар в пятницу после работы.       — Но там же... — «собираются геи», — хотел бы договорить Чонгук, но опасается, что рядом вновь вылезет из-под земли какой-нибудь Чимин, и тогда точно придётся ехать, чтобы косо не посмотрели. — Там же надо что-то фиолетовое, а у меня только чёрное...       — О, мы сейчас тебе что-то найдём! — немедленно вскакивает Сокджин. — Дети мои, Чонгуку нужно что-то фиолетовое!       — У тебя нет шансов, чувак, — усмехается Юнги, качая головой.       — Как ты оказался в этом? — тихо спрашивает Чонгук.       — В чём? В балах? Сказал же, это всё равно, что сходить в клуб или бар, просто имеет немного другую специфику, а здесь и так мало развлечений. За неимением лучшего, пойдут и их сборища.       — И тебе нормально?       — В отличие от тебя, если я не хочу куда-то идти, я могу сказать об этом чётко и прямо. А в целом, я считаю, что нет ничего плохого, чтобы поддерживать людей, с которыми не первый год живёшь бок о бок. Может, они и несколько необычные ребята, но точно лучше, чем многие, кто их презирает, — Чонгук понимает, что вряд ли сможет найти в Юнги единомышленника. Тот относится к балам обыденно, потому что уже не раз бывал на них. — Знаешь, чувак, мир становится шире и интереснее, когда ты сам не закрываешься от него среди собственных стереотипов.       «Раздвигай почаще шторы», — как-то посоветовал Мингю в одно из своих последних посещений бывшей квартиры Чонгука. Он хотел убедить друга смотреть дальше самого себя, чтобы перестать попусту тратить остатки жизни.

***

      Бал проводится в Тэгу, в одном из подвальных клубов восточного округа, что за рекой. Клуб выглядит вполне стандартно, если не брать в расчёт факт, что сегодня он закрыт ради одного конкретного мероприятия. Чонгук ожидал чего-то необычного, но оказался в простом полутёмном помещении без окон с диско-шаром под потолком.       Здесь много людей. Юнги и Чонгук остаются около столика в середине, пока все, кто имеет отношение к «Дому Ким», скрываются в одной из боковых комнат, видимо, для того, чтобы довести до ума свой внешний вид. Чонгук приглядывается к обстановке. В конце зала на небольшом возвышении есть стол, за которым, предположительно, будут сидеть судьи, но их пока нет.       — Можешь объяснить, как тут всё работает? — спрашивает Чонгук у Юнги.       — Ну, видишь проход по центру между столами? Это их подиум. Место, где они танцуют, стоят и просто ходят. За столами сидят чуваки из «домов». Вон там, — Юнги показывает пальцем наверх, и Чонгук задирает голову, чтобы увидеть второй этаж клуба. Около ограждения уже плотными рядами замерли люди, чьи лица невозможно рассмотреть из-за общего полумрака. — Там тусуют те, у кого либо нет «дома», либо пришли чисто посмотреть.       — Получается, мы оба в «доме», если занимаем стол? — не то чтобы Чонгуку очень хотелось тереться между кучей тел на втором этаже, но и принадлежать к «дому» без своего согласия он не горит желанием.       — Не знаю, что насчёт тебя, но я не имею никакого отношения к «дому». Просто мне повезло знать Сокджина. Привыкай пока, я к бару, — и Юнги просто оставляет Чонгука одного за столом.       Он чувствует себя мальчишкой, которого старший брат чудом провёл в ночной клуб, обойдя охрану. Одновременно хочется озираться по сторонам, вытягивая шею, но при этом не перестаёшь испытывать дискомфорт от понимания своей неуместности в этом помещении. Обычно дискомфорт проходит, стоит немного выпить, но Чонгуку кажется, что ему придётся опустошить не одну бутылку, прежде чем он свыкнется со своим присутствием в такой среде.       Может быть, на людях вокруг не написаны их предпочтения, но Чонгук более чем уверен, что они геи. Может быть, не все. Допустим, как минимум, он и Юнги точно нет. Но вот этот... парень? Наверное, это парень, ярко накрашенный и в парике с длинными высветленными локонами. А вот мимо столиков проходит кто-то в вечернем платье, и Чонгук даже прослеживает фигуру взглядом, отмечая, что это довольно симпатичная девушка, пока «девушка» не открывает рот, чтобы поприветствовать худого, как палка, парня довольно хриплым мужским голосом. Чонгук даже дёргается от неожиданности, а потом испытывает лёгкое ощущение ужаса, понимая, что пару секунд назад засмотрелся на фигуру в платье.       Электронная музыка, до этого едва слышная за гомоном голосов, резко начинает звучать громче, и это отвлекает Чонгука, но ненадолго. На поверхность столика ложится тень, Чонгук поднимает глаза и уже готовится чётко и громко произнести, что его не интересует ничего в этом месте, однако вдруг понимает, что лицо чуть нависшего над ним человека довольно знакомо.       — Н-Намджун?! — Чонгук округляет глаза до такой степени, что становится больно.       Кроме Юнги, в «Доме Ким» был ещё человек, чьё присутствие для Чонгука казалось необъяснимым. Намджун также не вписывался, слишком сильно выделяясь из общей массы. Он не танцевал, не улыбался приторно, не был вульгарным или чересчур громким. Однако Намджун прямо сейчас стоит над Чонгуком, снимая одну часть вопросов и тут же порождая другую.       Вокруг его шеи стягивается атласный чокер, под которым блестит тонкая цепочка, спускающаяся вдоль глубокого треугольного выреза на сиреневой рубашке. Та заправлена в нечто среднее между слишком широкими штанами и юбкой. На руках Намджуна сетчатые митенки. Глаза подведены розовым, щёки чуть блестят румянцем, а губы... Чонгук видит помаду, и в его голове слышится белый шум на фоне синего экрана смерти. Не то чтобы Чонгук никогда не сталкивался с макияжем. Танцоры редко наносили его из-за скрывающих лицо масок, но артисты, вокруг которых строилось шоу, в обязательном порядке подчёркивали наиболее значимые части своего лица при помощи теней, стрелок или даже блёсток.       Впрочем, и в те моменты Чонгук не до конца понимал, зачем исполнители делают это, если, конечно, речь не шла о женской айдол-группе. Но тогда чужой внешний вид его практически никак не касался, ведь танцоры и те, с кем надо выступить на одной сцене, буквально люди из разных миров. Они не общались во время работы, каждый действовал исключительно в зоне своей ответственности. А сейчас Чонгуку нужно сидеть рядом с Намджуном, и если он выглядит так, что ломается мозг, то, должно быть, остальные ещё хлеще.       Вернувшегося с бутылкой и стаканом Юнги ничего не удивляет. Словно у Чонгука галлюцинации, и никакого накрашенного Намджуна вообще нет. С другой стороны, а когда Юнги хоть что-то удивляло? У него всегда такой вид между усталостью и пофигизмом.       А затем появляются остальные. Впереди идëт Сокджин, затем Хосок с Чимином и только после Тэхëн в какой-то непонятной накидке. Оказывается, ко всему можно привыкнуть. С момента возвращения Намджуна прошло всего несколько минут, но Чонгука уже не так впечатляют чужие образы. То ли на других они смотрятся более уместно, то ли Чонгук смирился и попытался объяснить себе, что ничего ненормального тут нет. Необычно и только.       Несмотря на то, что с Намджуном Сокджин в ссоре, он всë равно садится рядом с ним, достаточно близко, чтобы соприкасаться плечами и постоянно задевать друг друга локтями. Кроме того, Сокджин даже берëт Намджуна под руку и окидывает мягкой улыбкой. Сначала Чонгук не понимает, но потом до него доходит, что Сокджин не собирается показывать всем вокруг, что в его «доме» есть проблемы. Раз они с Намджуном мать и отец, значит, их отношения должны быть достаточно близкими, что необходимо демонстрировать публике.       К их столику подходят несколько представителей других «домов». Никто не представляется настоящими именами, лишь теми, что были даны в «доме» и используются во время выступлений. Чонгук задумывается, какие имена у «Дома Ким», если уж они выбрали себе такое простое название, не скрывая фамилий основателей.       — Приветствую, «Дом Мезозоя», — перед столиком останавливаются пятеро молодых парней в одинаковых костюмах, усыпанных стеклянными камнями. — Что у вас сегодня в программе?       Наглость, исходящая от них, поражает. По глазам Сокджина видно, насколько неприятны ему эти слова, но он продолжает держать лицо.       — Чимин-а, ты тоже слышишь какое-то щебетание?       — А что, скоро рассвет, и где-то не закрыли дверь курятника? — спрашивает тот, оглядываясь по сторонам. — Ах нет, это всего лишь наш милый друг Ëни! Прости, не заметил. Наверное, ты слился с вот этими парнями рядом. Ребят, вы потерялись? Не можете найти свой дальний стол в самом тëмном углу зала?       — Да, после предыдущего бала мы теперь сидим за четвëртым столом от судей, всë никак не привыкнем, — сообщает другой парень, не тот, кого назвали Ëни. — Думаю, Джин, ты отлично понимаешь меня, ведь перемены — не твоя сильная сторона.       — Ты прав, Бини, это такое же слабое место, как ваши выступления, — кивает Сокджин, и на лицах других членов «дома» появляются улыбки. — Ну, впрочем, деградация — тоже эволюция.       — Прекрасная фраза, очень подходит для девиза вашего «дома». Вряд ли мы увидим сегодня что-то, с чего не нужно смахивать пыль или, скорее, песок.       — Боюсь, вы не увидите наши номера, потому что будет слишком поздно, а детишкам следует ложиться пораньше, иначе утром опоздают в школу.       Перебрасывание колкостями обрывается из-за смены музыки, и взгляды публики устремляется к столу на возвышении, куда выходят трое человек. Удивительно, но среди них есть женщина. Действительно женщина, а не очередной парень, любящий платья и парики.       Недоброжелательная пятëрка удаляется, чтобы занять свой стол, который находится на другой стороне от подиума и по дальности от судей едва ли уступает столику «Дома Ким». Исходя из перебранки, Чонгук догадывается, что чем дальше стол, тем меньше влияния имеет «дом».       — Я бы им ебало набил, — вдруг произносит Юнги с убийственным спокойствием и делает глоток из стакана.       — Кто они? — интересуется Чонгук.       — Малолетние выскочки, — морщится с неприязнью Сокджин. — Они называют себя «Дом Фьюжн», думают, что за ними будущее. Больше всех всегда орут о необходимости менять вог-культуру.       — Но они хороши, раз сидят так близко?       — Нравятся судьям своей смелостью, вернее, непробиваемой наглостью. А так, скучный нью-вэй и ничего больше. Увидишь, Чонгук-а. Сегодня у них нет шансов.       Бал начинается с групповых выступлений, в которых соревнуются представители «домов». У судей нет чёткого списка с последовательностью номеров, они не идут по порядку рассадки, но вместо этого начинают разговор между собой, обсуждая какие-то новые тенденции в моде и танцах, в процессе чего задают своеобразные вопросы в зал. Отвечают не только люди из «домов», но и те, кто толпится на втором этаже. Наиболее удачные ответы поддерживаются громким гулом или смехом. Более того, «ответом» на очередное высказывание может стать выступление.       Именно так на подиум выходят три «дома». Чонгук отмечает, что, как и в «Доме Ким», выступать могут не все, но для того, чтобы считаться группой, вас должно быть хотя бы двое. В обычном представлении, групповой танец начинается от четырёх человек. Впрочем, «дома» не настолько многочисленны сами по себе, чтобы легко выделить четверых танцоров. Осмотрев столики, до которых дотягивается взгляд при тусклом освещении зала, Чонгук понимает, что «Дом Ким» с целыми пятью представителями — самый большой. И то из них танцуют лишь трое, значит, в других «домах» или танцуют все, или один-два человека. С другой стороны, вог считается индивидуальным танцем, поэтому номера для троих и более достаточно необычны и кажутся почти нереально сложными.       Наступает время для выступления «Дома Фьюжн», и Чонгук действительно с интересом подаётся вперёд, чтобы рассмотреть получше. Он понятия не имеет, что такое нью-вэй, о чьей скуке заявил Сокджин, но номера прямых конкурентов всегда вызывают особенное внимание. Довольно очевидно, что «Дом Фьюжн» соперничает с «Домом Ким», ведь даже их взгляды на одно и то же направление кардинально разные.       «Дом Фьюжн» танцует всем составом. Пять человек на подиуме — это слишком много, поэтому они сменяют друг друга, то заходя, то выходя из поля зрения. Поскольку их костюмы одинаковы, а движения идентичны и статичны по большей части, создаётся впечатление, будто двоится в глазах, или перед тобой несколько клонов одного человека. Чёткость и жёсткое следование битам в музыке без малейшей помарки, конечно, впечатляют. Может быть, только Чонгука, но в любом танце есть это стремление к идеальной синхронности, поэтому нельзя остаться равнодушным, увидев, что кто-то этого идеала всё-таки достиг.       — Либо рот прикрой, либо можешь пересесть к ним за стол, — фыркает Чимин, не смотря на подиум, но неотрывно следя за реакцией Чонгука.       — Вы заставили меня прийти сюда, чтобы познакомиться с вашей культурой поближе. Так, может, не стоит запрещать мне это делать?       — Я тебя не заставлял. Считаю, таким, как ты, здесь вообще не место.       — Дорогие мои, давайте вы оба закроете рты, а свои перепалки оставите для дома, — Сокджин произносит это с мягкостью, сравнимой только с льющимся мёдом, но взглядом, который сопровождает слова, выражает жёсткость и раздражение от поведения Чимина с Чонгуком. Такая двойственность ярче всего отвечает на вопрос, почему Сокджин смог не только основать «дом», привлечь в него большое количество человек, но ещё и удержать их.       — А мне интересно мнение Чонгука, — произносит Хосок. — Он впервые тут, ничего не знает, а значит, будет куда честнее других. Чонгук, тебе правда понравился их номер?       — Он очень выделяется на фоне предыдущих. Они единственные, кто выступил всем «домом».       — Но всё равно одновременно впятером на подиуме не были, — подмечает Хосок. Взгляд со стороны для него важен не столько с точки зрения любопытства, сколько для того, чтобы учесть это в будущих хореографиях.       — Да, но умудрялись так заменять друг друга, что практически не было заметно, когда сбоку или в центре оказывался новый человек. Когда они это делали, их движения не останавливались, а оставались такими же ровными и чёткими.       — Вот именно. Никто не замечает, кто из них на подиуме. Потому что они одинаковые, как роботы. А вог всегда ставил на первое место индивидуальность, подчёркивал её, — в голосе Сокджина слышится сожаление. — И танцуют они только для судей. Все три минуты простояли к ним лицом, ни разу не обратив внимание на зал. Раньше реакция зала была так же важна, как решение судей, — которые, видимо, мнение Сокджина практически не разделяют, выставляя «Дому Фьюжн» довольно высокие оценки — двадцать восемь баллов из тридцати, то есть почти максимум.       «Дом Ким» выходит на подиум последним. В шоу-бизнесе принято, что последнее выступление всегда отдаётся наиболее значимому, известному артисту, поскольку финал всегда запоминается лучше того, что было в начале. Работает ли это правило в воге, и относится ли оно конкретно к Сокджину, сказать трудно, ведь формат объявления выступлений всë ещë слишком свободный и бессистемный.       Разумеется, этот номер Чонгук тоже собирается смотреть очень внимательно. Ему нужно сравнить их танец с танцем той наглой пятëрки, да и просто хочется увидеть итоговый вариант, когда никаких остановок посреди музыки, есть полноценные образы, и отдача будет максимально высокой.       Принципы, озвученные Сокджином, его «дом» реализует в полной мере. Они и правда взаимодействуют с залом через жесты, выражения лиц и даже элементы хореографии. Чимин, например, выполняя круг рукой, как будто случайно задевает плечо сидящего вполоборота парня за вторым столиком, чтобы тот обернулся и всë же уделил внимание номеру. На такие вещи зал реагирует поддержкой. Кто-то хлопает, кто-то кричит, кто-то свистит или указывает пальцем, оборачиваясь на своих соседей, мол, вы видели это?       Однако большая часть внимания прикована к Тэхëну. Перед выходом на подиум он сбросил свою накидку, под которой оказалась шëлковая тонкая рубашка, переливающаяся будто подсвеченными в полумраке оттенками фиолетового и синего. На одном из рукавов был пришит кусок жëсткой сетки, а на ремне висели побрякивающие в такт музыке пластиковые монетки. У Чимина с Хосоком наряды были похожие, но гораздо скромнее, чтобы выделялся только центр, полностью отданный Тэхëну.       Они втроëм перемещаются по всему подиуму, будучи лицом то к судьям, то к каким-то конкретным зрителям, иногда даже задирая голову наверх, заигрывая с теми, кто на балконе. Их движения не отличаются прямолинейностью и строгой геометрией, выглядя более свободными. Кажется, словно это не номер для соревнования, где ты хочешь показать максимум возможностей своего тела и уровень мастерства, а просто три минуты кайфа под музыку с единственной целью расслабиться и получить удовольствие.       Чонгуку нравится танец «Дома Ким», и ему не стыдно признаться в этом себе. От них идëт слишком притягательная энергетика, как в клубах, когда общее безумие толпы передаëтся и тебе тоже. Плевать, насколько странна их одежда, плевать на длинные стрелки у их глаз и крашеные розовым блеском губы, плевать на жеманность некоторых движений, плевать даже на эксцентричную публику вокруг. Если это и есть тот вог, который так дорог сердцу Сокджина, то Чонгук готов с ним согласиться. Такой вог, пожалуй, в самом деле, больше, чем просто танец.       Чонгук ждëт концовки, где Тэхëн должен сделать поворот и упасть на пол. В прошлый раз это произвело эффект удивления, и Чонгук хочет знать, что будет чувствовать, увидев это снова. Как и тогда, Тэхëн бросает на него взгляд, пристальный и цепкий, однако не падает к ногам Чонгука. Вместо этого Тэхëн подходит прямо к судьям, указывает пальцем на одного из мужчин и разворачивается так, словно хочет просто уйти. Он делает шаг, становясь спиной, а потом резко падает, вновь выгибаясь так, чтобы установить зрительный контакт со своей жертвой.       Зал взрывается. Всех охватывает вспышка безумного восторга, и этот судья тоже вскакивает со своего места, машет одной рукой и кричит что-то среднее между английскими и корейскими междометиями. Вскакивает с места даже Юнги, от которого подобной реакции точно нельзя было ожидать. Сокджин горд, и Сокджин торжествует, когда видит оценку судей — ровно тридцать баллов.       — Теперь мне интересно узнать мнение Чонгука, — вернувшись за стол, обращается к нему Тэхëн. И это впервые за три дня, когда он заводит с ним разговор.       У Чонгука нет слов. С языка срывается только шокированное: «Вау, круто, я никогда такого не видел».       — Вообще-то, видел. На репетиции, — напоминает Тэхëн. — Но я понял. Постарайся собрать мысли в кучу до моего выступления. Я хочу знать, что ты скажешь о нëм.       Тэхён поворачивается к Чимину, что-то шепча ему на ухо, и тот с промедлением кивает. На Чонгука Тэхён больше не смотрит, как будто потерял всякий интерес. Он странный, однако странный по-другому. В «Доме Ким» нормально быть странным, ведь здесь не осуждаются ни чьи особенности выражения мыслей, привычные жесты или недостатки. У Тэхёна нет громкого безудержного смеха и широких движений всем телом, как у Хосока. Нет агрессивно высокомерной ауры Чимина, будто готового втоптать тебя и твоё мнение в землю за любое неосторожное выражение лица. Нет приторно сладкой манеры говорить и наигранности, свойственной Сокджину, желающему быть милым со всеми. Нет удивительной простоты Юнги, которая настолько не вписывается в общее настроение «дома», что тоже кажется странной. У Тэхёна, на первый взгляд, нет даже каких-то очевидных слабостей, выделяющихся у того же Намджуна.       И всё равно Тэхён странный, загадочный. Неизвестно, о чём он думает, что собирается делать, и это та проблема, которая волнует не только Чонгука, но и других членов «дома». Однако они живут с этим уже несколько лет кряду, а Чонгук лишь трое суток, и в нём пока ещё играет любопытство. На подкорке сознания мечется мысль о том, что он никогда не сможет понять Тэхёна, ведь такие люди изначально не предполагают понимания, но Чонгук из тех, кто не склонен прекращать попытки, не сделав и шага вперёд.       Юнги снова идёт к бару, чтобы взять новую бутылку себе, а заодно принести что-нибудь остальным. Пить отказывается только Тэхён, сообщающий, что не любит ни соджу, ни пиво, вокруг которых крутятся предпочтения большинства.       — Как вы поедете обратно? — интересуется Чонгук. Сюда они приехали на машине Юнги, судя по всему, единственном средстве передвижения для них.       — У тебя есть права? — спрашивает Хосок.       — Да...       — Значит, так и поедем.       Выпить сегодня Чонгуку не удастся, хотя он рассчитывал на это, чтобы чувствовать себя более комфортно в здешней атмосфере.       Сольные номера проходят в ещё большей бессистемности и хаосе, чем групповые. Музыка сменяется одна за другой, и одновременно на подиуме находится несколько человек, танцующих так, как чувствуют. Здесь допускается присутствие тех, кто не имеет принадлежности к «дому». То и дело со второго этажа спускаются люди, чтобы занять место на подиуме, и кажется, словно это и не соревнование вовсе, но, бросив взгляд в сторону стола судей, можно заметить, как те внимательно следят за происходящим. Между собой они ведут обсуждение и даже делают какие-то пометки, возможно, распределяя баллы для выступающих. Как только играющая композиция заканчивается, все, кто вышел на подиум, обязаны его покинуть, уступив место следующим, вне зависимости от того, вышли три минуты назад или только-только решились показать своё мастерство.       Очень сложно понять, всё ли здесь чистая импровизация, или есть подготовленные и отрепетированные номера. В любом случае, ни в «Доме Ким», ни в «Доме Фьюжн» не находится человека, готовящегося к выходу. Конец у этой части бала однажды должен состояться, может ли быть такое, что выступление Тэхёна запланировано не для сегодняшнего вечера? Чонгук хочет спросить, но замечает, что Тэхёна вообще нет за столом.       — Помнится, в тот раз кто-то обещал показать нам настоящий вог, — музыка смолкает, и слышатся слова единственной женщины среди судей. — Это слабо, очень слабо, — она указывает на подиум, где совсем недавно было четверо человек, включая одного представителя из «дома».       Из-за стола «Дома Фьюжн» поднимается тот, кого, если Чонгук правильно помнит, назвали Бини.       — Где Тэхён? — Хосок толкает Чимина локтем, а тот разводит руками, быстро оглядывая зал. Тэхёна нигде нет, но, вероятно, скоро его выход.       — Это она про тот ваш срач? — уточняет Юнги, и Сокджин кивает, выглядя довольно взволнованно. Отсутствие Тэхёна вышло явно непредвиденным, и это заставляет всех нервничать.       Чонгук догадывается, что на прошлом балу «Дом Ким» и «Дом Фьюжн» в очередной раз сцепились по поводу того, что считать вогом, и сейчас этот спор должен решиться в чью-то пользу через танец одного из представителей, но Тэхён куда-то не вовремя делся. Впрочем, как будто следовало ожидать от него чего-то подобного, учитывая те вольности, которые он позволял себе на репетициях. Чонгук не удивился бы, узнав, что никакого сольного номера Тэхён попросту не приготовил и решил исчезнуть перед самым выступлением. Вот поэтому обычным танцорам не дают сделать лишнего шага в сторону от той хореографии, которую они заучивают до трясущихся от напряжения рук и ног под строгим надзором своих руководителей.       — Кажется, на другом конце зала нет никакого энтузиазма, поэтому мы, пожалуй, возьмём слово, — с усмешкой произносит Бини, делая взмах рукой в сторону светловолосого парня. Чонгук замечает некоторое сходство между ним и Тэхёном во внешности, помимо высветленных волос. Оба худощавы, на вид примерно одного роста, с заострёнными чертами лица, добавляющими чего-то некорейского.       — Нини, — говорит Сокджин. — Ожидаемо.       — Так тупо делать его похожим на Тэхёна, — комментирует Чимин. — Эй, вы пытаетесь подражать нам, потому что иначе не вывозите?       — Разве это у нас нет танцора? — Бини кивает на пустующее место, где должен был сидеть Тэхён.       Сокджин закуривает, когда Нини начинает своё выступление. Прожигает его придирчивым взглядом, каким, вероятно, раньше оценивал людей, сидя в жюри. Может быть, Сокджин почти ничего не понимает в хореографии, но вполне способен оценить образ, который Нини несёт вместе с собой. Скрестивший руки на груди Бини, похоже, носящий звание либо отца, либо матери «дома», расслабленно наблюдает за своим детищем, заранее празднуя победу. Очевидно, что если Тэхён не заявится в ближайшую минуту, то победа в споре о настоящем воге достанется «Дому Фьюжн», и это в один миг перекроет победу «Дома Ким» в групповом выступлении. Идеологический вопрос куда серьёзнее и может перевернуть всё дальнейшее развитие вога как танца.       Чимин кусает губы, пока Хосок ёрзает на месте, возможно, моля богов о том, чтобы выпнули Тэхёна на подиум, где бы он ни таскался сейчас. Намджун подбадривающе кладёт ладонь на напряжённое плечо Сокджина, пытаясь убедить, будто на этом моменте жизнь и тем более вог не заканчивается. Чонгук тоже не поверил бы ему, но он не понимает, почему никто не начал искать Тэхёна раньше, как все пропустили его исчезновение. Тот, на кого Сокджин возлагал столько надежд, растоптал их за мгновение, даже не дрогнув.       — Определённо, это что-то новое, — говорит мужчина-судья, который вскочил с места после падения Тэхёна в групповом номере. — В этом есть импульс, глоток свежего воздуха.       — Значит, настоящий вог — простая геометрия? — уточняет женщина.       — Это основа без лишней мишуры. Мы сейчас увидели самую суть, так что, это безоговорочная победа...       — «Дом Ким», кажется, имеет другое мнение? — вставляет Бини, поглядывая свысока.       — Сука, я сейчас сам пойду туда, — шипит Чимин.       — Не стоит, — со вздохом произносит Сокджин, указательным пальцем стряхивая пепел на пол. — Ты не готовился.       — Похоже, «Дом Ким» после потрясающего выступления нашего Нини изменил свои взгляды, — заявляет Бини, возвращая внимание к судьям.       — Это будет последним, что мы сделаем, — Чимин резко встаёт из-за стола, задевая ногами столешницу, отчего одна из пустых бутылок падает. — Прости, Джин, но я не собираюсь принимать поражение от этих выскочек.       В этот момент по лестнице, ведущей на второй этаж, медленно спускается чья-то фигура. Судьи, зрители и оба «дома» переводят внимание туда. Некто на высоких каблуках и платформе, закрывая лицо белой непрозрачной маской, выходит на подиум, слегка толкая пальцами Нини, приказывая уйти с дороги. Женщина-судья уже начинает закономерный вопрос о том, кто посмел вторгнуться в процесс выяснения истинности вога, но неизвестная фигура поднимает руку, требуя тишины. Щелчок пальцами, после которого часть света меркнет, а лучи нескольких ламп под потолком зала сходятся на фигуре, и включается музыка.       Зрители переглядываются, не понимая. Идеальной модельной походкой фигура приближается к столу судей, встаёт в изогнутую под неестественным углом позу, дёрнув несколько раз плечом. В музыке образовывается пауза перед тем, как грянет громкий бит, и в эту паузу фигура отбрасывает маску в сторону представителей «Дома Фьюжн». Зал ахает, видя Тэхёна, судьи широко раскрывают глаза и рты.       Его легко могли бы узнать по костюму, но все были ошарашены сначала исчезновением прямо перед выходом на подиум, а потом необъяснимым появлением непонятно кого из зоны, где точно нет танцоров из «домов». Тэхён планировал устроить общее замешательство, чтобы эффектно появиться, и у него это получилось. Не тратя ни одного такта в музыке на восхищение удачным выходом, он принимается за хореографию, полностью погружая зал во внимание к себе. Тэхён плавен и резок одновременно, он двигается на каблуках так, словно ходил в них всю свою жизнь. Зал замирает, когда он опускается на колени.       «Вы хотите увидеть суть вога? Посмотрите на мои руки, на идеальные фигуры, которые они рисуют».       «Вы хотите импульс? Посмотрите на скорость моих движений, как я меняю позы».       «Вы хотите что-то новое? Никто, кроме меня, не танцует на каблуках».       «Вы хотите индивидуальность? Вспомните, как я появился».       «Вы хотите Ким Тэхёна. Да, это не вопрос. Тогда просто посмотрите мне в глаза».       Чонгук не дышит. Он ничего не слышит и ни о чём не думает. Его взгляд прикован к подиуму, где сейчас только один человек, и этот человек — центр мира. Чонгук ничего не знает о воге, кроме того, что тот существует, но ни один танец прежде не заставлял Чонгука испытывать такое потрясение. А Чонгук видел много танцев и много стилей. Видел потрясающих исполнителей, считающихся легендами на сцене, видел команды, на которые можно было молиться. Никто не удерживал его внимание так долго, никто не гипнотизировал своими движениями, заставляя забыть даже собственное имя. Тэхён не танцует, Тэхён живёт. Это его мир, здесь всё подчинено ему одному, и только он решает, когда вновь щёлкнуть пальцами.       Музыка затихает так же резко, как началась. Зал постепенно выходит из транса, Чонгук чувствует своё колотящееся сердце. Сокджин выдыхает дым от последней затяжки, отбрасывая сигарету в пепельницу. Ни капли былого волнения и замешательства на его лице. Он смотрит на Тэхёна с восхищением, и Тэхён отвечает ему взглядом благодарности. До каждого в зале доходит, что они оба прекрасно знали обо всём. Это была превосходно разыгранная сцена.       — В-вы... планировали это?! — громким возмущённым шёпотом спрашивает Чимин, садясь на место. Сокджин лишь улыбается мягко. — Какого ёбаного хера, Джин?! Нельзя было предупредить нас?!       — Не было бы никакого эффекта, — пожимает плечами Сокджин.       — Вот поэтому я сюда и хожу, — тянет Юнги, выдыхая поражённо, и тянется за стаканом, чтобы залпом осушить его.       — Вопрос о том, как выглядит настоящий вог, решён на ближайший год, если не на десятилетие, — заключают судьи.