Сеул в огне

      — Мингю, какого хрена?! — это первое, что говорит Чонгук своему другу поздно вечером, стоя около дома. Возможно, он орёт на всю улицу, поскольку в окнах соседнего, точно такого же, дома включается свет. — Ты должен был сказать мне!       — Что именно? Я дал тебе адрес, предупредил, что там уже живут люди... — после своего выступления на шоукейсе Мингю рассчитывал спокойно добраться до дома и открыть банку пива, специально припасённую именно для сегодняшнего дня. Однако Чонгуку кажется, будто отвлекать людей своими возмущёнными криками прямо в дороге, — идея получше, чем пиво.       — Адрес?! Да это вообще не Тэгу даже! А люди! Да ты их видел вообще?!       — Чонгук, — Мингю укоризненно вздыхает. — Они специфичные, неординарные личности, но это объяснимо. Они же вогеры, в конце концов.       — То есть ты серьёзно решил, что поселить меня в доме вогеров — отличный план?       — А что ты имеешь против вогеров?       Чонгук не против вога как танца, не против тех, кто всю жизнь находится в этой культуре, но... Чонгук — обладатель самой скользкой и удобной позиции относительно всех вещей, которые могут вызывать осуждение в обществе: «Я не против, пока оно меня не касается». Обычно у такой позиции есть подразумеваемое, правда, всегда умалчиваемое продолжение: «Но лучше бы оно меня не касалось».       Вог — не только танец, это целый стиль жизни, особая культура, выросшая из андеграунда в массовое увлечение и движение. В Европе, в Америке вог давно стал чем-то привычным, таким же обыденным, как условные хип-хоп, брейкданс, дэнсхолл, твёрк и даже стрип-пластика. Среди азиатских стран единственной, которая приняла вог в качестве танцевального направления, не вызывающего вопросов, стала Япония.       Дело в истории вога. Это танец геев и трансвеститов, отражающий их внутренние ощущения и желания. Первоначально вог был даже не танцем, а именно стилем жизни, позволяющим людям, отличным по своей природе от тех, кого в обществе называют «нормальными», принять себя, свою идентичность и найти таких же. Представители ЛГБТ-культуры собирались на так называемых закрытых вечеринках, в вог-среде зовущихся балами. На них они представляли себя в качестве самостоятельной личности, имеющей право выглядеть так, как хочется, двигаться так, как хочется, и вместо осуждения получать похвалу, комплименты и чувствовать, что ты не один в мире.       Вог — олицетворение выражения «себя показать и на других посмотреть». Вог про то, как выделиться из толпы, про яркость, блёстки, излишнюю манерность, громкость и надменность вкупе с высокомерием, позволяющим задрать подбородок повыше, встать по образу моделей на обложках глянцевых журналов и чувствовать себя королём или королевой мира.       Не то чтобы в Корее вог является чем-то из ряда вон и запрещён к просмотру всем не достигшим совершеннолетия. Нет, вог вполне принимается в танцевальной среде, но ровно до того момента, пока его не начинает танцевать мужчина. Отрицается то, что вообще обусловило появление вога. Мужчина, манерно идущий по сцене, размахивающий руками и встающий в позы под гламурную музыку, действительно способен вызвать вопросы и, что довольно часто происходит, осуждение. Поэтому вог-культура как таковая в Корее по-прежнему находится на уровне андеграунда.       Чонгук знает об этом, как и любой человек, отдавший почти всю жизнь танцам. Конечно, он кратко знаком со всеми направлениями не только визуально, но и в теории, что-то слышал о моменте их появления и том, что сформировало тот или иной стиль. И нет, Чонгук всё ещё не против вога, но у него довольно-таки напряжённые отношения с теми, кто пропагандирует вог в качестве жизненного ориентира... и ориентации, в принципе.       Люди, которые живут в доме, куда ему порекомендовал переехать Мингю, именно такие. Манерные, громкие, вызывающие. Вспомните, как изображают геев во всех дешёвых комедиях, и это будет именно тот образ, который преподносят вогеры. Дело не в том, что они на самом деле выглядят так, скорее, через подобную маску они высмеивают всех развешивающих на них ярлыки. Вот только Чонгука это едва ли заставляет задуматься.       Ему не нравятся такие люди. Они заставляют испытывать внутренний дискомфорт, хотя Чонгук всё ещё не собирается называть себя гомофобом, просто у него отличные предпочтения, и они вряд ли когда-то сойдутся с теми, которые имеют те шестеро, включая Намджуна, изначально не производившего никакого неправильного впечатления.       — Чувак, я не знаю, может, твой друг напрочь глухой, но убавь децибелы, ночь на дворе почти, — на крыльце появляется Юнги. Возможно, Юнги не такой, как остальные, но Чонгук, испытавший довольно большой уровень стресса пару часов назад, уже ни в чём не уверен.       Юнги был вторым, с кем познакомился, если можно так сказать, Чонгук после Намджуна. Этот парень пришёл домой с желанием выпить после напряжённого рабочего дня чашку кофе, но обнаружил сломанную Намджуном кофемашину и, почему-то не обратив никакого внимания на Чонгука, прошествовал к себе в комнату на втором этаже. Вышел оттуда он только к общему ужину, когда в доме собрались практически все его жители.       К сожалению, Чонгук почти сходу запомнил их имена, как и то, что они все из себя представляют.       — Я дом закрываю. Можешь ночевать во дворе, если тебе так привычнее, — Юнги говорит ровно. Низкий, хрипловатый голос нисколько не меняется в интонации, что создаёт впечатление, будто он либо всегда уставший, либо ему настолько всё равно, что, даже если на двор сейчас упадёт метеорит, Юнги и бровью не пошевелит.       — Мингю, просто знай, что ты сволочь, — шипит Чонгук в трубку своему другу.       — Тебе стоило бы меня благодарить. Я позволил тебе скрыться от дружков Чанбина, желающих выбить долг, а ещё поместил в обстановку, которая поможет тебе быстрее выбраться из ямы отчаяния, — и Мингю совершенно уверен в своей правоте. Раз Чонгуку неприятно общество, в котором ему придётся находиться, значит, он как можно скорее постарается уйти от них, а для этого нужно хотя бы заработать немного денег. Следовательно, Чонгук, по крайней мере, найдёт себе работу.       Когда он возвращается в дом, Намджун сидит перед телевизором и внимательно смотрит какую-то позднюю политическую передачу. Несколько людей в деловых костюмах активно дискутируют друг с другом, выкрикивая малопонятные для человека не в теме призывы и лозунги, пока ведущий периодически покашливает в микрофон, посмеиваясь и отпуская едкие комментарии, иронизирующие над мнением гостей. И Намджун, кажется, довольно увлечён тем, что смотрит.       Двух других человек, Сокджина и Хосока, с которыми Чонгук вместе ужинал, ни в гостиной, ни на кухне нет. Сейчас, чуть успокоив бушевавшие эмоции, Чонгук чувствует небольшую вину за свои уличные крики. Его вполне могли слышать в доме, и, наверное, кем бы эти люди ни были, им не очень-то приятно получить ту оценку, какую дал им Чонгук. Вероятно, придётся извиниться, но это никак не поменяет первое впечатление о себе в их глазах.       У Чонгука постоянно так. Он слишком вспыльчив и резок в выражении своих ощущений, редко задумывается о том, что кому-то это может причинить боль. Наверное, поэтому у него нет работы, а из друзей только терпеливый Мингю, способный своей иронией убить любое оскорбление.       — На третьем этаже левая комната свободна, — бросает Юнги, проходя мимо. — Будешь жить напротив Тэхёна, поздравляю... наверное.       Тэхёна и ещё одного парня Чонгук пока не видел, однако надумал про них предостаточно. За ужином Сокджин обеспокоенно поинтересовался у Хосока, почему Тэхён не придёт сегодня ночевать, и Хосок ответил, что тот решил остаться в какой-то студии. Сокджин, кажется, этой новости не порадовался. Зато на напоминание от Юнги про ночную смену Чимина отреагировал легко и спокойно.       Лестница, ведущая на верхние этажи, узкая, никогда не вместит двух людей рядом, а ещё скрипит так сильно, что если ты решишь ночью спуститься на кухню за стаканом воды, то есть большая вероятность перебудить все комнаты. Добравшись до своей, Чонгук понимает, что ему придётся жить на чердаке, то есть в мансарде. Многие люди находят такие комнаты, где половину места забирает себе скат крыши, эстетичными, но для Чонгука, привыкшего за время обеспеченной жизни к просторным квартирам с панорамными окнами от пола до потолка, это не так.       Его нынешняя комната маленькая, тесная и даже мрачная, потому что та немногочисленная мебель, которая здесь есть, преимущественно тёмно-серого и чёрного цветов. Чонгук вспоминает прошлую квартиру, в которой в последнее время никогда не распахивал штор, и его окутывает знакомое чувство отрешённости от мира. Он падает на тахту с провалившимся в двух местах матрасом, уставляясь в потолок. В комнате так душно, наверное, потому, что до Чонгука сюда никто не заходил на протяжении нескольких лет. Впрочем, ни грязи, ни пыли Чонгук не ощущает, поэтому, возможно, к его приезду в комнате немного прибрались. Надо бы спросить у Намджуна, почему эта комната простаивала столько времени.       Насколько Чонгук понял из смутных объяснений Сокджина, усиленно вспоминавшего, какие комнаты свободны, то большая часть живёт на втором этаже. Например, Сокджин занимает там ближнюю к лестнице комнату, а Юнги вместе с Хосоком и Чимином живут рядом с ванной. На третьем этаже, помимо Чонгука теперь, всегда жил Тэхён. Очень странно кому-то ютится втроём, оставляя для кого-то личную комнату и ещё одну совсем пустой, но, общем-то, это их дело, мало ли по каким причинам они решили расселиться именно так. Факт в том, что и Чонгуку не придётся ни с кем соседствовать.       «А Намджун?» — Чонгук даже распахивает глаза. Ему хотелось бы надеяться, что Намджун не окажется его внезапным соседом, потому что спальное место всё ещё одно, а от общения с Намджуном у Чонгука до сих пор переизбыток.       Спит Чонгук урывками. Открытая форточка не сильно помогает избавить комнату от духоты, к тому же, из-за этого все ночные и ранние утренние звуки проникают в помещение. Чонгук никогда не слышал птиц так громко, не говоря уже о чьих-то шагах вдоль дома, скрипе калитки, шуме листьев на деревьях. Периодически просыпаясь, Чонгук тянется к телефону, чтобы проверить время, но будильник упорно показывает, что спать ему удавалось едва ли больше часа. Где-то около пяти утра Чонгуку кажется, словно кто-то поднимается по лестнице и тихо открывает дверь соседней комнаты.       Будит его неприятный солнечный свет, бьющий прямо в глаза, потому что даже хилых занавесок на окне нет. Пение птиц ещё громче, чем ночью, а с улицы теперь доносятся звуки человеческой жизни, выраженные в голосах, беготне, велосипедном звонке и неспешно заводящейся машине. В Сеуле Чонгук никогда этого не слышал, ведь его квартира располагалась так высоко, что в сильную облачность он не увидел бы даже простирающегося вдоль дома проспекта.       На кухне уже царит небольшое оживление, связанное с приготовлением завтрака. Юнги молчаливо разбирает кофемашину, выясняя, что именно на этот раз сломал в ней Намджун.        — О, доброе утро, Чонгук-а! — тянет жизнерадостно и громко Сокджин, и пока ещё не окончательно спустившийся с лестницы Чонгук думает, что не стоило вообще выходить из комнаты.       Сокджин, возможно, ему вчера понравился меньше всех остальных. Он такой... странный. Очень громкий, слишком жестикулирующий, создающий бесполезную суету на ровном месте. Постоянно смеётся надрывно и как-то скрипуче, словно кто-то трёт мокрой тряпкой по стеклу. Вчера Чонгука несколько раз передёрнуло от этой ассоциации.       Сейчас Сокджин стоит в шёлковой розовой пижаме, растягивая в широкой улыбке свои пухлые губы.       — На завтрак сегодня яичница, как тебе?       — Э-э, — Чонгук не понимает, что должен ответить. Юнги ненадолго отрывает взгляд от разложенных перед ним на тумбе деталей кофемашины, чтобы оценить обстановку и хмыкнуть. — Без проблем.       — В любом случае, он уже её приготовил, так что, если бы ты отказался, тебе засунули бы её в глотку, — сообщает сидящий за столом незнакомый Чонгуку парень, пересчитывающий деньги. Он раскладывает купюры по стопкам в зависимости от номинала.       — Чимин-а, ну, что ты такое говоришь! — отмахивается Сокджин, поворачиваясь к плите. — И убери со стола деньги, сколько раз я просил не класть ничего грязного туда, где мы едим!       — Учитывая, как Чимин их зарабатывает, то понятие «грязные деньги» — довольно интересный каламбур, — на кухне появляется Намджун, и поскольку он выходит со стороны гостиной, Чонгук может сделать вывод, что вчера Намджун остался спать на диване.       Замечание Намджуна, которое он находит невероятно остроумным, ни на кого не производит впечатление. Более того, Чонгук видит, как поджимает губы Сокджин, ставя на стол несколько тарелок. Двух не хватает, и, видимо, одна из них полагается Намджуну. Тот с удивлением смотрит на пустой стол около своего места.       — Да ладно, кто-то до сих пор в немилости? — усмехается Чимин, складывая деньги ровной стопкой и засовывая под резинку домашних штанов.       — Во сколько пришёл Тэхён? — спрашивает Сокджин, обращаясь ко всем присутствующим. — Чонгук-а, Юнги сказал, что ты теперь живёшь напротив него. Ты, случайно, не в курсе?       — Возможно, около пяти утра, — пожимает плечами Чонгук.       — Жрать он не будет, забей, — бурчит Юнги из своего угла. — Выползет опять около четырёх, одарит нас всех своим присутствием.       Довольно резкое замечание вызывает пронзительный взгляд со стороны Чимина, но Юнги даже не смотрит на него, отточенными движениями собирая кофемашину воедино. В это время захлопывается входная дверь, и появляется Хосок в майке и шортах, утирающий тыльной стороной ладони пот со лба.       — Погодка сегодня прелесть! — заявляет он. — Ох, уже завтрак? Я в душ и вернусь!       Он взбегает по лестнице, громко стуча ногами, влетает в ванную, захлопывая её дверь так, что в одном из шкафов на кухне позвякивают стаканы. Хосок Чонгуку тоже не нравится. Как и от Сокджина, от него слишком много эмоций и экспрессии, довольно неуместной. Вполне возможно, что он ещё громче, он даже разговаривает всегда будто на повышенных тонах.       Тем временем, Сокджин раскладывает еду в тарелки всем, кроме Намджуна, но тот спокойно стоит, ожидая, когда ему позволят подойти к плите. Вероятно, он не хочет беспокоить Сокджина своими телодвижениями рядом. Получив свою порцию яичницы, Чонгук садится на ближайший стул, однако тут же ловит на себе недовольный взгляд Чимина, брезгливо кривящего губы.       — Это не твоё место, — говорит он.       — Я сидел тут вчера за ужином, никого это не беспокоило, — ругаться спросонья не входило в планы Чонгука на сегодняшний день, однако он понимает, что хватит и пары мелочей, чтобы его взбесить сейчас. Всё-таки он привык жить один, а не среди такого количества людей, которые одновременно что-то делают, говорят, выражают эмоции.       — Меня это беспокоит. Это место Тэхёна.       — Замечательно, но сейчас его нет, так?       — И что теперь? Ты всего день в нашем доме, имей совесть уважать чужие правила. Или можешь вернуться, откуда приехал.       Раздражение вскипает в Чонгуке, клокоча в районе глотки, и он смотрит на Чимина с ненавистью, однако тот глядит с неменьшей. Чонгук понятия не имеет, что с этим парнем не так, но, кажется, он теперь занимает безоговорочное первое место в списке неприятных персонажей среди жильцов дома. В происходящее вмешивается Сокджин:       — Чимин-а, он пока ещё в статусе нашего гостя и не знает, как у нас принято. Мы все должны быть чуточку терпимее друг к другу, разве нет?       — Тогда, может, ему тоже стоит это сказать? — возмущённо произносит Чимин. — Орать на весь район о том, что невозможно жить с такими, как мы, но терпимее почему-то должен быть я!       — Тебя вчера даже не было, откуда тебе знать, что я орал? — мгновенно взвинчивается Чонгук.       — Все соседи только это и обсуждают! Ты пробыл тут едва ли день, но, видите ли, уже исстрадался до такой степени, что надо открыто выражать свою неприязнь! Если мы такие уроды, тогда вали отсюда. Тебя приняли с распростёртыми в этом доме, ни слова не сказали, можно быть хоть каплю благодарным! Думаешь, Сокджин ничего не слышал? Он слышал каждое твоё долбанное слово, но сегодня первое, что он сказал мне: «Чимин-а, кажется, мы не понравились Чонгуку!» Да кто ты такой, чтобы мы вообще старались тебе понравиться?!       Резкий звук удара ладонью по столу заставляет Чимина остановиться, а Чонгука обернуться, потому что прямо напротив него стоит Сокджин, медленно выдыхающий сквозь зубы:       — Нам стоит успокоиться и позавтракать. В хороших семьях не принято ссориться, сидя за столом. Еда — это древний способ объединения людей, который привносит мир и гармонию в общество.       Намджун сглатывает, и Юнги, до этого момента почти никак не участвовавший в ситуации, быстро заканчивает с кофемашиной, чтобы сесть за стол. На лестнице стоит замерший Хосок, которого реакция Сокджина, видимо, тоже привела в шок. Кажется, никто не привык к тому, что он способен быть не только смеющимся и приторно милым, но и жёстким в моменты злости.       Они рассаживаются каждый на своё место, как теперь понимает Чонгук, а сам он видит, на какой стул ему указывает ладонью Сокджин, поэтому передвигается туда. Эмоции понемногу утихают, и теперь Чонгук задумывается о словах Чимина, которые готов был пропустить мимо ушей пару минут назад. Выходит, все действительно слышали его возмущения, однако, несмотря на это, продолжают делать вид, словно ничего не случилось. Сокджин предлагает ему яичницу, желая доброго утра. Хосок возвращается с утренней пробежки и даже не одаривает пренебрежительным взглядом. Намджун... ну, этот вообще вряд ли способен заметить, что что-то не так, в чём Чонгук убедился в процессе бесконечного разговора с ним до прихода Юнги.       Некоторое время все молча едят. Только один раз Намджун хочет попросить у Хосока передать салфетку, но почему-то бросает своё желание на полуслове, вместо этого утирая губы тыльной стороной ладони. Жест не скрывается от Сокджина, и он довольно резко передвигает по столу салфетницу, закатывая глаза.       — Мне, наверное, нужно извиниться, — начинает Чонгук, желая сбросить напряжение за столом. — То, что я вчера сказал, было немного неправильным. Я не имел в виду, что вы ужасные люди по каким-либо причинам...       — На что ты намекаешь? — щурится Чимин.       — Во всяком случае, мне не стоило так громко выражать свои эмоции.       — Ну, не думаю, что это сильно удивило соседей, — хмыкает Юнги. — Мы и так на весь район известны, как самый шумный дом. С соседнего участка даже какой-то мужик съехал, потому что Хосок слишком громко ржёт.       Для самого Хосока собственный недостаток, кажется, едва ли не предмет гордости, поэтому слова Юнги он находит до ужаса забавными и принимается смеяться. Громко. Настолько заливисто, что даже сгибается пополам и ударяет пальцами по столу. Чонгук старается держать лицо, хотя сейчас он вполне понимает мужика с соседнего участка.       Смех Хосока действительно разряжает атмосферу лучше, чем попытки Чонгука быть дружелюбным. Почти все за столом, за исключением, пожалуй, Чимина, расслабляются, начиная общаться между собой. Намджун извиняется перед Юнги за кофемашину, и тот довольно строго запрещает Намджуну приближаться к любой технике на кухне. Хосок вертится, смотря на них по очереди, как бы невербально участвуя в беседе, и иногда согласно кивает на слова Юнги.       — Чонгук-а, как тебе спалось на новом месте? — интересуется Сокджин.       — Неплохо, — вообще-то, просто ужасно, но сейчас, наверное, не время вновь жаловаться. — Я просто немного не привык к такому.       — Я говорил, что эту тахту уже давно пора было выкинуть, но Юнги не хочет меня слушать.       — Нормальная тахта, — бурчит Юнги.       — Ей сто тысяч лет!       — Всего лишь двадцать. Плюс-минус ещё года четыре.       — Нормальная мебель должна быть на века, — соглашается Намджун.       — В твоём-то случае, это вряд ли поможет, — вставляет Чимин, вызывая новый приступ хохота от Хосока.       — Надо бы не забыть проведать Тэхёна, — размышляет Сокджин, косясь в сторону лестницы и постукивая указательным пальцем по губе.       — Как же ты задрал с ним носиться, — цокает языком Юнги. — Ему двадцать восемь, а не пять, чтобы проверять каждые полчаса.       — Ты же знаешь, что он непростой, — Сокджин хмурится.       — Он выёбывается чаще, чем действительно страдает. Удобно, когда за тобой ходит весь дом, и ты нихера не делаешь, зато живёшь, словно ван.       — Я могу узнать, в чём проблема Тэхёна? — тихо интересуется Чонгук, наклоняясь к Намджуну. В конце концов, они живут в соседних комнатах, и Чонгук хотел бы быть готовым к серьёзным неудобствам, если с Тэхёном действительно что-то не так.       — Он просто шизофреник с биполярным расстройством, — тихий вопрос Чонгука оказывается вовсе не тихим, поэтому ответ на него даёт Чимин. — А ещё он извращенец, залезающий по ночам в чужие комнаты.       — А у тебя чувство юмора такое же, как у Намджуна, — Чонгук выдавливает из себя кривую улыбку. — Вы, случаем, не родственники?       — Нет, просто трахаемся иногда.       Намджун давится яичницей, а Сокджин с Юнги быстро сворачивают свой спор. Можно было бы подумать, что всему виной отвратительный сарказм Чимина, но Чонгук понимает внезапное молчание иначе. На лестнице стоит худощавый парень, невыразительно смотрящий на их завтрак, и, видимо, его появление не было запланированным.       — Тэхён-а, ты что, уже выспался? — обеспокоенно спрашивает Сокджин.       В едва проглядывающей эмоции на его лице читается явный упрёк, что в таком шуме, который создаёт их компания, выспаться невозможно. Чонгук Тэхёна в данном случае понимает и немного радуется, что не только для него всё происходящее приносит дискомфорт.       Сокджин немедленно подскакивает с места, начиная суетиться вокруг плиты. Вероятно, после слов Юнги о том, что Тэхён не придёт к ним поесть, Намджун забрал все остатки яичницы, что сейчас пытается скрыть, двигая свою тарелку вбок, как будто она не принадлежит ему. Проблема в том, что Намджун и незаметность — понятия максимально противоположные.       Каким бы невыспавшимся Тэхён ни был, не увидеть постороннего человека за столом он не может. Он смотрит на Чонгука пусто и скучающе, словно на этом месте уже сидела сотня таких же временных постояльцев, рано или поздно покидающих дом. Чимин двигается чуть ближе, начиная нашёптывать что-то Тэхёну на ухо, закрывая рот ладонью. Можно примерно представить, что он говорит и как описывает их нового соседа. Но Чонгук решает промолчать о том, что этот сердобольный Чимин ещë несколько минут назад обозвал самого Тэхëна извращенцем с психическими нарушениями.       До конца завтрака Тэхён не издаёт ни единого звука, а из движений лишь слабый кивок в благодарность Сокджину за еду. Иногда, правда, Чонгук ловит на себе его взгляд, но, каждый раз поднимая голову, замечает только опущенные в собственную тарелку глаза. Спустя три таких попытки установить контакт, Чонгук решает просто неотрывно рассматривать Тэхёна.       — Чë вылупился? — однако вместо привлечения внимания Тэхëна удаëтся только нарваться на очередной контакт с Чимином. Мысленно Чонгук скрежещет зубами, потому что он не встречал такого раздражающего человека в своей жизни, а вывести Чонгука из себя, в принципе, довольно легко.       Не даëт ответить на вопрос Сокджин, уточняющий у всех присутствующих, помнят ли они, что на сегодняшний вечер назначена репетиция, так как в воскресенье, то есть буквально завтра, у них некое мероприятие.       — В смысле сегодня? — переключается с возмущениями Чимин. — Сокджин, я с ночной смены, ты в своëм уме? Я же просил не делать так.       — Хосок с большим трудом достал нам свободный зал на студии, мы не имеем права им не воспользоваться. Или ты хочешь завалить мне весь бал?       «Бал?» — Чонгук не знает, какие балы имеет в виду Сокджин. Он знаком с вог-культурой на уровне понимания, что она существует, а их нюансы и терминология прошли совершенно мимо него. За всю свою насыщенную карьеру артиста Чонгук никогда не танцевал вог. Были небольшие элементы, взятые из него, но достаточно редко, к тому же, Чонгук не особо задумывался, из какого направления взялось то или иное движение в хореографии. Чаще он переживал лишь о том, как она будет смотреться на сцене.       — Кстати, Чонгук-а, — Сокджин, напоследок строго посмотрев на Чимина, поворачивается всем телом, едва не заглядывая в глаза. — Ты же присоединишься к нам?       — В чëм?       — Нам было бы очень приятно, если бы ты пришёл на нашу репетицию. Понимаешь, свежий взгляд со стороны всегда полезен. Опять же, раз ты теперь живëшь с нами, думаю, следует проводить больше времени вместе. Мы же семья, в конце концов.       Чонгук несколько ошарашен приглашением и не знает, как отказать Сокджину. Он не то чтобы горит энтузиазмом присутствовать на репетиции вогеров. Он в этом ничего не понимает и понимать не слишком-то хочет.       — Э, погоди, Сокджин, он тут сутки, какая семья? — вмешивается Чимин.       — Ах, ну, да... Но, тем не менее, Чонгук может стать частью нашей большой семьи совсем скоро.       — Так, вы всё же родственники тут? — не понимает Чонгук. Его соседи ни разу друг на друга не похожи, но их может связывать какое-то дальнее родство.       Судя по тому, как озаряется лицо Сокджина, вопрос надо было держать при себе. Видимо, Сокджин только и ждал, когда же Чонгук поинтересуется, с какой стати они здесь живут вместе толпой, и он немедленно присядет ему на уши с этой замечательной историей. Одними глазами Юнги показывает Чонгуку, что тот совершил большую ошибку, открыв рот.       — Да, мы семья, — кивает Сокджин не без гордости, а потом разводит руки в стороны, будто хочет обнять сидящих за столом. — Конечно, не по крови, но по образу жизни, мысли и мироощущению. Мы — «Дом Ким».       «Дома» — по сути, аналог команды в мире вога. Поскольку вог был придуман геями и трансвеститами, не принимаемыми в обществе и зачастую даже в собственной семье, они стремились найти себе новых близких и родных. Объединяясь с людьми из вог-среды, они образовывали команды, которые затем вместе выступали на балах — соревнованиях по вогу.       Тем не менее, слово «команда» не было достаточным для описания того сообщества, которое организовывали для себя вогеры. Исторически они в прямом смысле начинали жить вместе, словно семья, где каждому члену была уготована своя роль. Любая семья имеет свой дом, но нельзя было просто прийти и сказать: «Вот он, он и я живëм в одном доме». Каждый «дом» должен был иметь своë название, чтобы отличаться от другого.       Первые вогерские «дома» имели фамилию того, кто его создал, затем стали появляться более креативные наименования. Например, один из наиболее известных вог-«домов» Америки, существующий до сих пор, имел название «Экстраваганза», и каждый член семьи из-за этого получал фамилию Экстраваганза. Но иметь общую с названием «дома» фамилию вскоре стало необязательным, когда количество «домов» расширилось.       Сейчас вог-«дома» не всегда в действительности представляют собой группу людей, которые живут вместе и заменяют друг другу семью. Такие «дома» скорее исключение, чем правило, потому что вог-культура перестала быть закрытой, превратилась в массовый вид танца и разошлась по миру. Сегодня «дом» — это просто историческое название команды, участники которой, как и в любом другом танцевальном направлении, время от времени собираются вместе и выступают.       Впрочем, в Корее, особенно, видимо, в пригороде Тэгу, «дома» вога всë ещë действительно настоящие дома. Ну, или же Сокджин придерживается консервативных взглядов.       У него, Намджуна и Тэхëна фамилия Ким, поэтому для названия «дома» была выбрана именно она. К тому же, именно Сокджин основал этот «дом», заняв в нëм роль матери. Роль отца почему-то досталась Намджуну. Остальные, за исключением Юнги, считались детьми.       — А Юнги? — спрашивает Чонгук, пытаясь спокойно отнестись к тому, что Сокджин не просто его сосед, а, о боже, мать «дома».       — Я вообще никакого отношения к этому не имею, — говорит Юнги, и Чонгук рад, что хотя бы кто-то ещë не разделяет энтузиазма от присутствия рядом с этими людьми. Правда, возникает вопрос, зачем Юнги тогда с ними живёт, если не является частью сообщества.       В чём заключаются роли отца и матери, Чонгук не уточняет, потому что ему и без этого нужно уложить в голове много новых знаний, без которых он вполне обошёлся бы по жизни. Единственный вопрос, который его действительно сильно волнует, насколько мать и отец «дома» обязаны быть вместе. Значит ли это, что Сокджин и Намджун встречаются? Хотя, наверное, отношения в таком случае должны быть чуть более глубокими и серьёзными.       Смятение, вероятно, слишком отчётливо отображается на лице Чонгука, поскольку это вызывает лёгкую усмешку на губах Юнги, тогда как Чимин понимает реакцию Чонгука совсем иначе, смотря на него с презрением. Вообще-то, он не далёк от истины. Чонгуку и правда не очень нравится всё это: странные названия друг для друга, жизнь бок о бок с пониманием, что вы словно настоящая семья. Не то чтобы Чонгук испытывал отвращение, скорее небольшую неловкость и дискомфорт, ведь его взгляды несколько отличаются от тех, которые объединяют членов «Дома Ким».

***

      Около семи вечера, когда предположительно Чимин и Тэхён, отсутствовавшие дома ночью, должны были прийти в нормальное состояние, почти вся компания выдвигается в сторону студии. Чонгуку приходится тоже пойти с ними, поскольку Сокджин больно настойчив, а ещё Юнги сказал, что даже он несколько раз бывал на репетициях. Может быть, пошёл бы и сегодня, если бы его не вызвали на работу. Так, Чонгук узнаёт, что Юнги работает в сфере организации мероприятий, и он сейчас участвует в подготовке какого-то музыкального фестиваля, который должен пройти в Тэгу через полмесяца.       Студия под названием «Just Dance» — единственная на всю округу, поскольку остальные уже в городе. Здесь всего три зала, в которых с двух дня до самого вечера обычно занимаются дети, но есть и несколько взрослых групп по хип-хопу и латине. Хосок работает в «Just Dance» преподавателем, проводит тренировки у подростков по уличным стилям танца, правда, иногда приходится подменять коллег из контемпа и бальных. Соглашается Хосок зачастую не столько ради денег, которые, конечно, важны, сколько из-за своей общей увлечённости танцами и стремлением опробовать как можно больше разных направлений.       В «Дом Ким» Хосок попал точно так же — ему всего лишь хотелось познакомиться поближе с вогом, а тут Сокджин и Намджун со своим предложением присоединиться к «дому», заодно как бы случайно упомянувшие, что могут дать Хосоку и настоящую жилплощадь. До этого момента Хосок жил прямо в танцевальной студии, спал на стопке из матов, подкладывая под голову свёрнутый коврик для йоги, стираться ходил в прачечную через дорогу, а ел где-то раз в день в подвальной столовой, которую держала пожилая женщина, надеявшаяся подзаработать хоть на своей стряпне.       — Честно говоря, я думал уехать отсюда, пока не встретил Сокджина с Намджуном, — рассказывает Хосок по пути Чонгуку.       — А зачем ты сюда поехал изначально?       — Хотел связать свою жизнь с танцами, пробиться в какую-нибудь команду по хопу или типа того. Понимаешь, танец — это смысл моей жизни, буквально сама моя жизнь. Я с детства хотел заниматься только этим.       — Но искать команду в такой глуши, честно говоря, довольно глупо, нет?       — Я прекрасно понимал, что, будучи провинциальным парнем, которого никто не знает, пытаться чего-то достичь в Сеуле или Пусане совершенно бессмысленно. Решил выбрать город поменьше, но не совсем захолустье. Приехал в Тэгу, полный надежд, выступал на баттлах, но... — Хосок разводит руки в стороны. — Как видишь, ничего не сложилось и здесь. Но я безумно благодарен Сокджину, что дал мне ещё один шанс тут.       — Как вы умудрились пересечься? Просто вог и хип-хоп, кажется, максимально не близкие понятия.       — Сокджин с Намджуном искали помещение для репетиций. Пришли к нам в студию, хотели популяризовать вог среди взрослых групп и на основе этого основать свой «дом». Выяснилось, что никто понятия не имеет, что такое вог и для чего он нужен. А просто зал без группы сдавать запрещено.       И тогда Хосок, впервые за всё время своего пребывания около Тэгу увидевший людей, которые горели танцем так же, как и он, захотел помочь Сокджину с Намджуном. Он думал договориться с ними насчёт аренды зала, даже мог попробовать найти учеников из числа своих, но всё вышло чуть иначе и, возможно, даже лучше для самого Хосока.       Чонгук думает, что никогда не поступил бы, как он. Вступить в команду, представляющую не твой изначальный стиль, довольно странно. Может быть, дело в том, что эта команда — сборище вогеров, а если бы Чонгуку выпал шанс оказаться среди кого угодно другого, он, будучи на мели, согласился бы и на это. Впрочем, где он сам сейчас? Разве не в такой же ситуации?       Зал для репетиций в «Just Dance», который предоставляется Хосоку и «Дому Ким», напоминает один из первых залов Чонгука. Когда ему было тринадцать, они вместе с Мингю и ещë семью трейни проводили дни и ночи в таком же скромном помещении, где, казалось бы, совершенно невозможно разместиться девяти подросткам и их преподавателям по танцам. Как и в зале «Just Dance», там не было окон, поэтому вечная духота выжимала все силы, и без того отдающиеся во время изнурительных репетиций. Только потом Чонгук понял, что отсутствие окон было обусловлено не изначально плохими условиями для занятий, а специальным приëмом — так, трейни не могли видеть, темно ли на улице, следовательно, для них не существовало счëта времени. Простая психология, заключающаяся в том, чтобы не давать людям подсознательно уставать сильнее, зная, что уже поздний вечер и пора бы ложиться спать. И они репетировали снова и снова, пока ноги не начинали трястись, а зрение плыть.       Это было невероятно тяжëлое время, наверняка, оставившее на Чонгуке множество травм, но, если бы не этот период в жизни, кем бы Чонгук стал? Он благодарен тому времени и тем мучениям, с которыми оно шло об руку. Это сделало его артистом, позволило вступить в лучшую команду Кореи и с гордостью смотреть на своë отражение в зеркале... Пока Чонгук сам всë не растерял.       Смотря в растянувшееся на всю стену зеркало, Чонгуку кажется, будто он действительно вернулся к истокам. Как и говорил Мингю, нужно начать с нуля, чтобы полностью перезапустить свою жизнь. Возможно, Чонгук замирает в этой мысли и своëм ностальгическом состоянии слишком надолго, потому что начинает ощущать на себе пристальный взгляд со стороны. Чуть изогнув бровь, Чимин окидывает его сверху вниз, изображая на лице что-то среднее между сомнением и насмешкой. Рядом с ним Сокджин, бросивший поиск необходимой музыки среди множества прихваченных из дома дисков, странно улыбается. Почти незаметно, на самом деле, но Чонгук отчëтливо видит эту улыбку, заставляющую его отряхнуться и отойти в угол.       Итак, репетиция вогеров. Чонгук уверен, что это не может быть обычной репетицией, которые он видел всю свою жизнь и в которых участвовал сам. Наверняка, даже здесь будет присутствовать что-то вызывающее и вырендрëжное. Они ведь без этого не могут обойтись.       Сокджин напоминает, что у них должно быть два номера. В одном участвуют Чимин, Тэхëн и Хосок. В другом почему-то только Тэхëн. Чонгук не удивлëн, что у них есть групповые выступления. В конце концов, вог сейчас много где становится обычным направлением, всë больше отходя от своих истоков. На заре вога было принято выступать в одиночку, более того, выступления были в виде баттлов, когда на площадке одновременно показывали всë, что умели и имели, несколько танцоров, никак не связанных друг с другом.       За хореографию отвечают Хосок с Сокджином. Вот только если Хосок действительно ставит последовательность движений, поскольку имеет опыт в этом, то Сокджин лишь наблюдает со стороны и вносит какие-то коррективы из разряда: «Давайте переделаем концовку, я хочу, чтобы она была более яркой». И дальше Хосок уже должен каким-то образом догадаться, чего именно яркого хочет Сокджин. Видимо, будучи основателем своего «дома», необязательно лично принимать участие в постановках. Впрочем, Чонгуку больше интересно, для чего в «доме» существует Намджун, помимо его роли отца, которая тоже неясна.       Намджун, что заметно, не собирается выступать. Он не отвечает за музыку, тем более, не суëтся в хореографию, наблюдая, как и Чонгук, со стороны. Да и, честно говоря, смотря на его комплекцию, совершенно очевидно, что он вряд ли танцует вог. Во всяком случае, истинный образ вогера куда более соответствует Тэхëну с Хосоком. Оба тонко-звонкие, кажутся довольно хрупкими, достаточно манерны в жестах и мимике. А Намджун... высокий, широкоплечий, неуклюжий из-за того, что явно хочет быть меньше, чем есть, о манерности и говорить не стоит — никакой наигранности нет и в помине.       К слову, об этом всëм. Из присутствующих менее всего Чонгук знаком с Тэхëном, поскольку после завтрака тот вновь ушëл к себе в комнату, откуда появился только к моменту репетиции. За полчаса, проведëнные за одним столом, Тэхëн показался Чонгуку довольно закрытым и даже каким-то отстранëнным. Ещё бы! Человек ни слова не произнëс ни за завтраком, ни по пути до студии. Да и в зале вëл себя так, словно не является частью команды. Только Чимин, периодически обращающийся к нему, как-то связывал Тэхëна с социумом. Но стоило начаться репетиции, и Тэхëна словно подменили. В танце это был совершенно другой человек.       Вероятно, Тэхëн — это скрытое оружие «Дома Ким». Тот, на кого Сокджин возлагает большие надежды на завтрашнем балу. Его ставят в центр, вся постановка, по сути, крутится вокруг него, и нельзя сказать, что это незаслуженно. Тэхëн и правда... Чонгук не может подобрать нужных слов, но то перевоплощение, которое происходит с Тэхëном, стоит заиграть музыке, похоже на магию.       Чимин остаëтся Чимином. Его наглость пополам с какой-то вульгарной грубостью превращаются в заносчивость. Видно, что он считает себя лучше других, задирая нос так высоко, чтобы все остальные оставались где-то внизу, незаметными для него. И движения Чимина высокомерны, прямо кричат: «Вы недостаточно хороши, чтобы даже смотреть на меня».       Хосок тоже остаëтся Хосоком. Видно, что вог — не его родной стиль, потому что спеси и самодовольства здесь во много раз меньше. Хосок расслаблен, демонстрирует лëгкость, которой показывает, что для него всë это привычно и понятно, будто он каждый день вот так прогуливается. Танец — его жизнь, а вог — тоже танец, следовательно, часть жизни Хосока. И пусть кто-то только попробует упрекнуть его в плохом исполнении.       Но Тэхëн... В отличие от Чимина, собственное превосходство над всеми у него идëт не изнутри. Тэхëн не пытается кричать своими движениями о величии и безмерной любви к самому себе. Он заставляет других так думать. Меняется даже его взгляд, который становится из незаинтересованного и отсутствующего пленительным и подавляющим. В каком бы положении ни был Тэхëн, ощущение того, что ты смотришь на него снизу вверх, никуда не пропадает. Хотя его позы не так точны, как у Хосока, они полны изящества и самодостаточности. Несмотря на присутствие рядом ещë двух членов «дома», не остаëтся никаких сомнений, что вся сцена подчинена Тэхëну, и для него она была создана.       Чонгук не считал вог танцем, скорее, субкультурой, которая была вынуждена перерасти в танец, чтобы не погибнуть. Вог строится на позах, потому что это отсылает к идее повторить концепцию модного журнала, а потом на смена поз под музыку, разбавленная динамичными движениями в виде различных проходок или поворотов, превращается в танец. Сомнительный танец, поскольку он слишком узок для сцены, ведь настоящий вог танцуется на подиуме. Однако тот номер, который ставят Хосок, Чимин и Тэхëн, позволяет Чонгуку увидеть обратное. Вог может заполнять собой пространство, вог может быть не только сменой поз на одном месте, вог может быть интересным и даже захватывающим, но это осознание простреливает Чонгука лишь в момент, когда под конец музыки Тэхëн делает два поворота и падает на спину, словно его кто-то притянул к полу. Тэхëн прогибается в спине, задрав голову, и пронзительно смотрит прямо на Чонгука, заставляя того чуть приоткрыть рот от столь стремительной и эффектной концовки.       На губах Тэхëна играет усмешка, когда он поднимается с пола под аплодисменты Сокджина. Эта часть не была придумана заранее, Тэхëн решил именно сейчас закончить танец таким образом, и теперь Сокджин считает, что это разорвëт завтра весь зал.       — Тэхëн-а, мы обязаны оставить этот спин-дип, — продолжает Сокджин, словно боится, что завтра Тэхëн может спонтанно передумать и закончить танец иначе или же вообще поменять его целиком.       Тэхëн, тем не менее, соглашается с увещеваниями Сокджина и снова бросает взгляд на Чонгука. Такой же мимолëтный, какими одаривал его за завтраком. Будто и не смотрел вовсе, хотя чëткое ощущение взгляда никуда не уходит. Он всë ещë в образе? Или это уже личное желание посмотреть именно так?       — Смотрю, ты под впечатлением, — говорит Намджун, кладя ладонь на плечо Чонгука, и тот словно отмирает. — Когда я впервые увидел Сокджина, то выглядел примерно так же.