Скрещение судеб

      Лёша вышел на пустой пляж. Было начало мая, и курортный посёлок ещё спал, наглухо закрыв ставни. Только чайки с криками носились над волнами, да ветер гнал по песку перекати-поле. Он шёл, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел под ноги: чистый влажный песок, отмеченный лишь зигзагами птичьих лап.       Там нет меня, где на песке не пролегли твои следы.       Он помнил, как они приехали сюда прошлым летом. Поздно вечером, скинув шлёпанцы, бежали наперегонки к воде. Следы Антона всегда были глубже и увереннее — он был шире в плечах, тяжелее. Лёша бежал следом, стараясь попасть в его отпечатки, смеясь, когда это не получалось.       Теперь он был здесь один. И этот пейзаж — без него, без его смеха, без его следов — был словно декорацией. Ненастоящей. Неполной. Где птица белая в тоске кружит у пенистой воды. Одна из чаек издала особенно пронзительный крик, и Лёша вздрогнул.       Он закрыл глаза — и сразу увидел его. Не здесь, не на этом пустом пляже. А там. Там, где он был по-настоящему.       Я только там, где звук дрожит у губ желанной пристани. Это было в их квартире, в городе, за сотни километров отсюда. Где Антон, вернувшись с работы, первым делом шёл на кухню — к крану с водой. Где звук льющейся воды смешивался с его лёгким вздохом облегчения. Этот бытовой привычный звук был для Лёши самой желанной пристанью. Знаком, что он дома. Что они вместе.       И где глаза твои — стрижи — скользят по небу пристально. Антон мог сидеть на балконе с книгой, а его взгляд вдруг улетал куда-то за горизонт — быстрый, цепкий, неуловимый. Лёша любил ловить эти моменты. Любил это выражение лица — сосредоточенное, немного отстранённое.       Он открыл глаза. Перед ним снова был пустой чужой пляж.       Там нет меня, где дым волос не затуманит белый день. У Антона были удивительные волосы — густые, тёмные, пахнущие дорогим шампунем и просто им. Утром, под солнечным лучом, пробивавшимся через штору, они казались дымкой, окутывавшей подушку.       Лёша повернулся и побрёл прочь от воды, в сторону рощицы из корабельных сосен.       Где сосны от янтарных слёз утрёт заботливый олень. Это была их шутка. Они нашли здесь, в сосновой роще, старую замшелую скульптуру оленя с обломанным рогом. Антон сказал, что он здесь специально — чтобы вытирать слёзы одиноким соснам. Они смеялись тогда до слёз.       Теперь он стоял перед этим оленем, и ему хотелось плакать по-настоящему.       Но он знал, что его настоящее место не здесь, в этой тоске. Оно — там. Там, где жизнь.       Я только там, где ты порой на дверь глядишь с надеждою. Когда Антон ждал его с работы, он мог сделать вид, что занят, но взгляд его каждые пять минут непроизвольно скользил к входной двери. И Лёша, зная это, всегда старался приходить вовремя.       И, как ребёнок, с детворой ты лепишь бабу снежную. Прошлой зимой они устроили снежную битву с соседскими ребятишками во дворе. Важный и солидный на работе Антон с азартом семилетнего мальчишки лепил снежки и катал огромные шары для снеговика. Его смех в тот день был самым громким.       Где-то вдали, за мысом, прогудел теплоход — глухой, тоскливый звук в утренней тишине.       Там нет меня, где пароход в ночи надрывно прогудел. Где понимает небосвод, что без тебя осиротел. Лёша посмотрел на небо. Оно было бескрайним и пустым. Таким же пустым, как и он здесь — без него.       Он достал телефон. Не думая, почти на ощупь набрал номер. Трубку взяли после первого гудка.       — Алло? — послышался сонный, такой родной голос.       — Я соскучился, — выдохнул Лёша, не здороваясь.       — Я знаю, — тихо ответил Антон. — Я тоже.       И в этот миг всё встало на свои места. География перестала иметь значение.       Я только там, где нет меня — вокруг тебя, невидимый. Он был там. В их квартире, где пахнет кофе и его духами. Где на двери холодильника висят их смешные фотографии. Где Антон только что проснулся и тянется к телефону.       — Когда приезжаешь? — спросил Антон с той самой надеждой, с которой он смотрел на дверь.       — Сегодня же. Вечерним автобусом.       — Ты знаешь, без тебя и дня прожить нельзя мне, видимо, — прошептал Антон не в микрофон, а будто самому себе, но Лёша услышал.       Он улыбнулся впервые за всё утро. Пляж больше не казался пустым и чужим. Он был просто точкой на карте, которую он сейчас покинет, чтобы вернуться туда, где был его единственный дом. Туда, где он был нужен. Туда, где он был по-настоящему.