Скрещение судеб

      Он был ветром. Тем, кого нельзя поймать, а можно только попытаться удержать, зажмурившись от страха, что в следующий миг он выскользнет из рук. Лёша парил над землёй в буквальном смысле — пилотом гражданской авиации. Его стихия была там, за иллюминатором, в бескрайнем холодном эфире, где он чувствовал себя единственным и полноправным хозяином. А я всегда оставался на земле — той самой, по которой он ступал лишь одной ногой, готовясь к следующему взлёту.       Наша любовь была не местом отдыха, а полем боя. Не ссорами, нет. Тихой, отчаянной войной за него. Я воевал не с ним, а за него. Со всеми.       Я отвоёвывал его у всех земель и всех небес. Каждый раз, когда он улетал в очередной рейс, я смотрел в небо и шептал жестами, словами, мыслями: «Вернись. Моя колыбель — этот лес, что виден с нашего балкона, и моя могила — тоже он. Моя жизнь привязана к этому месту, к этой земле. А твоя — там. Но вернись ко мне».       Я отвоёвывал его у всех времён и у всех ночей. Когда он спал после долгого перелёта, сметённый усталостью, я бодрствовал. Слушал его ровное дыхание, вглядывался в черты лица, разглаживал пальцами морщину на лбу, оставленную тяжёлой работой. Я прогонял прочь всех псов его тревог, его усталости, его прошлого. В эти земные ночи я был вернее любого пса. Я стоял на страже его покоя, моего счастья.       Я отвоёвывал его у всех других: у того стюарда, который смотрел на него слишком восторженно; у той девушки на регистрации, что всегда искала его взгляда; у самого неба — этого самого опасного соперника, что манило его синевой и свободой.       «Ты не будешь ничей жених, — мысленно твердил я, засыпая в одиночестве в нашей постели. — А я… я уже ничьим не буду. Только твоим».       И это была самая трудная битва. Не с людьми, не с обстоятельствами. С ним самим. С его сутью.       Он стоял на балконе, подставив лицо ночному небу, усеянному звёздами — его будущими точками маршрута. Его плечи были двумя крыльями, напряжёнными, готовыми к толчку, нацеленными в эфир. Вся его поза кричала о желании оторваться, исчезнуть, раствориться в своей стихии.       И я понимал: пока я не скрещу руки на его груди, пока не прижму к себе с силой того, с кем библейский Яков стоял в ночи, пока не заставлю его замолчать поцелуем, он не будет моим. Он останется самим собой: свободным, неуловимым, принадлежащим миру.       «О, проклятие! — думал я, глядя на его спину. — Пока я этого не сделаю, у тебя остаёшься ты».       Он обернулся, почувствовав мой взгляд. Его глаза всё ещё были там, в вышине.       — О чём думаешь? — спросил он приглушённым голосом, будто доносившимся из другого измерения.       Я сделал шаг вперёд. Ещё один. Война была не окончена. Она только начиналась. Сейчас. В эту секунду.       — Я тебя отвоюю, — тихо сказал я, не уточняя, у кого именно. Это было неважно. У всех.       Я подошёл к нему вплотную, заглянул в глаза, где отражались звёзды, и поймал его взгляд — наконец-то целиком. Мир был его колыбелью. И могилой. Но его сердце, его дыхание, его ночь будут моими.       И я начал свою атаку. Безмолвную. Нежную. Неотвратимую.