Скрещение судеб

      В конце туннеля яркий свет. Не тот — мягкий и обволакивающий, что сулят смертным. Нет. Это был свет слепой, холодной, одинокой звезды. Он резал вампирские глаза, обещая не покой, а вечное одиночество в новом незнакомом мраке.       Алексей сделал шаг. Подошвы на сухой листве оставляли следы. Он шёл по старому парку, что окружал их родовой замок. Листва хрустела под тонкой кожей его ботинок, и этот звук был единственным, что нарушало гробовую тишину. Он помнил, как они гуляли здесь с Марком, и листва под их ногами шелестела иначе — как аккомпанемент их смеху.       Ещё под кожей бьётся пульс, и надо жить. Его собственное сердце, замершее столетия назад, молчало. Но он чувствовал отзвук чужого сердцебиения — горячего, яростного, живого. Сердца Марка. Оно стучало в его памяти, в его крови, которую он когда-то делил с ним.       Он не должен был этого делать. Не должен был позволять смертному так близко подходить к пламени своей вечной жизни. Но Марк, с его тёплыми руками и смехом, разгоняющим ночную тьму, был сильнее всех запретов. Он стал его солнцем, его воздухом, его навязчивой прекрасной болезнью.       И теперь эта болезнь подходила к концу.       Марк умирал. Не от когтя врага или серебряной пули — от времени. От того, что было единственной неумолимой силой, перед которой отступала даже мощь древнего вампира.       Алексей стоял на пороге его комнаты. Сквозь щель в дверях пробивался тусклый свет свечи — единственный, который Марк теперь мог выносить.       Я больше, может, не вернусь, а может, я с тобой останусь.       Он вошёл. Марк лежал на кровати, его лицо было бледным и уставшим, но глаза — те самые, что когда-то узнали в ночном существе родственную душу, — сияли тем же ярким умом.       — Я иду, — прошептал Алексей, садясь на край постели. — Иду по выжженной траве, по тонкому льду.       Его путь к этому ложу был выжжен болью, а каждый шаг был движением по хрупкому льду самообладания, готовому треснуть в любой миг.       Марк слабо улыбнулся и дотронулся до его холодной руки.       — Не плачь, я боли не боюсь, её там нет. Ты же знаешь, я всегда верил, что там… светло.       Алексей не плакал. Слёзы были не для его рода. Его горе было глубже, тише, страшнее. Он наклонился и прижался губами к его лбу, к его уже почти остывшим губам. Это был не укус, не попытка превратить его и обречь на вечную ночь. Это было прощание.       «Останусь пеплом на губах», — подумал он, чувствуя вкус смертной жизни, угасающей на его устах.       «Останусь пламенем в глазах». — Его собственные глаза, обычно ледяные, горели нечеловеческой тоской, в которой отражался угасающий взгляд любимого.       «В твоих руках дыханьем ветра…» — Он выдохнул, и его дыхание, холодное, как ночной ветер, обвило запястье Марка.       Он видел, как свет в глазах Марка медленно гас, уступая место тому самому яркому свету в конце туннеля.       «Останусь снегом на щеке». — Он поймал на палец единственную слезу, выкатившуюся из глаза Марка, и она замёрзла у него на коже, как чистейшая снежинка.       — Останусь светом вдалеке, — прошептал он, глядя, как последний вздох вырывается из его груди.       Комната погрузилась в тишину. Свеча догорела и погасла. Алексей сидел неподвижно, держа его остывшую руку.       Он не вернулся. Не вернулся к своей прежней вечной жизни. Потому что часть его навсегда осталась — в этой комнате, в этом теле.       Теперь он будет вечно носить его в себе. Он будет пеплом на своей собственной губе — горьким напоминанием. Пламенем вечной тоски — в глазах. Дыханьем ветра, что будет шептать его имя в пустых залах замка. Снегом — на своей холодной коже, который больше никогда не растает. И светом. Тем самым, слепым и холодным светом далёкой звезды, на которую он теперь будет смотреть и знать, что где-то там, за ней, находится тот, ради кого он готов был тысячу раз прожить свою бесконечную жизнь сначала.       Я для тебя останусь светом.       Он вышел из комнаты, закрыв дверь. За его спиной осталась не смерть. Осталась вечность. Его вечность. Теперь навсегда неполная.