Скрещение судеб

      Дымка искусственного неба за окном отливала кислотно-жёлтым — сигнал скорой ночи в нашем куполе. Воздух был густым и спёртым, пах озоном и переработанными отходами. Рай. Или то, что от него осталось.       Архив повернулся ко мне спиной, снимая свой вечерний камзол — наследие мира, которого больше не существовало. И я увидел их. Свежие, ржавые от сукровицы шрамы. Два уродливых, симметричных рубца на его гладкой, как бархат, спине. Следы грубых, наспех сделанных ампутаций.       Ком подкатил к горлу. Хотелось плакать от боли или забыться во сне. Но слёз не было. Мы исчерпали их лимит в первые годы после Падения. Сон тоже не давал забвения — только кошмары.       — Архив… — мой голос прозвучал хрипло.       Он замер, поняв всё без слов. Его плечи напряглись.       — Где твои крылья? — прошептал я. — Которые нравились мне?       Он не обернулся. Его руки бессильно опустились.       — Когда-то у нас было время любоваться ими. Теперь у нас есть дела.       «Дела». Жестокий эвфемизм выживания. Каждый день мы доказывали, что сильный жрёт слабых в этом новом мире за бетонными стенами. Мы доказывали абсурдные аксиомы, вроде той, что сажа бела, лишь бы не сойти с ума от однообразия серости. Мы оба были офицерами-регистраторами. Наша работа — вести учёт утрат. Мы и были главной утратой.       Мы все потеряли что-то на этой безумной войне. Мир сгорел не в огне ядерных взрывов, а в тихой, необъявленной войне с реальностью. Она треснула, как стекло, и сквозь трещины хлынуло нечто иное, чужое. И первыми жертвами стали такие, как он. Прекрасные. Не от мира сего.       — Я не спрашиваю, сколько у тебя пайков, — сказал я, подходя к нему. — Не спрашиваю, скольких ты убил, чтобы выжить.       Я осторожно, кончиками пальцев коснулся шрамов. Он вздрогнул.       — Я вижу, ты боишься открытых люков в Верхние сектора. Вздрагиваешь от вида высотных ферм.       Он боялся высоты. Тот, кто раньше парил над облаками, теперь съёживался, проходя мимо смотровой площадки. Они отняли у него не просто крылья. Они отняли у него небо. Суть.       Он наконец обернулся. Его глаза цвета забытого летнего неба смотрели на меня с бездонной тоской.       — Завтра инспекция из Центрального купола, — произнёс он глухо. — Говорят, будут чистить лишние рты.       Чистка. Самый страшный термин нашего нового мира. Это не смерть. Это стирание. Превращение в биомассу для генераторов.       Я взял его за руку. Холодные пальцы вцепились в мои с отчаянием утопающего.       — Если завтра начнётся пожар, — сказал я, глядя ему в глаза, — если они решат, что наш сектор пора очистить… Мы сгорим. Мы не сможем улететь.       Без его великолепных, сияющих перламутром крыльев, которые ловили восходящие потоки и отбрасывали на земную траву тень-узор. Без возможности взмыть вверх, прочь от огня и боли.       Мы погибнем без этих крыльев, которые нравились мне.       Он прижался лбом к моему плечу. Мы стояли посреди нашей казённой капсулы — два солдата проигранной войны, два узника ненастоящего мира, в котором самым реальным были лишь боль от шрамов и тихий ужас в глазах друг у друга.       — Я помню, как они переливались на солнце, — прошептал я ему в волосы. — Я помню.       И это было всё, что у нас осталось. Память о крыльях в мире, где у людей отнимали право на полёт.