Скрещение судеб

      Англия. Глубокое средневековье. Эпоха Крестовых походов.       Слепая, беспроглядная ночь опустилась на наш семейный замок, прижавшись к самым стенам, словно хищный зверь. Она не пускала меня за порог, не давала выйти к морю, чтобы вглядеться в туман, не принесёт ли он весточки. Я бродил по холодным каменным залам, как призрак, как лунатик в тяжком сне. Но покоя не было ни в опочивальне, ни в пустой молельне. Повсюду витал его дух.       Тупая боль пробьёт висок. Она приходила всегда, эта боль — напоминание о моём бессилии. Пальцы сами ложились на эфес рыцарского меча, что висел на стене. Не легче ли было пустить его в ход? Но я лишь видел, как в отполированных доспехах, заменявших зеркала, качалось искажённое отражение. Призрак любви. Нашей любви, которую мы скрывали ото всех под маской побратимства, верности вассала сюзерену.       «Возьми моё сердце, возьми мою душу, — мысленно взывал я к нему, где бы он ни был. — Я так одинок в этот час, что хочу умереть».       Он, мой светловолосый лорд Элдрик, ушёл в крестовый поход по велению короля и долга веры. А я, его оруженосец и тайный возлюбленный, остался. Остался хранить его замок, его имя, его честь. И сойти с ума.       Ты умер в дождливый день. Гонец примчался под осенний ливень. Не в славной битве с неверными, а от лихорадки в грязном лагере где-то у стен далёкого Иерусалима. Гонец, смущаясь, передал его последние слова, обращённые ко мне: «Скажи Рэю… я разделю с ним эту боль…»       Я смерть увидел в первый раз, её величие и грязь. Величие его доблестного конца и грязь болезни, что свела его в могилу. В моих глазах, как и в его, застыла одна и та же боль. Я поклялся разделить её с ним до конца.       С тех пор по мне плакала только свеча на холодной заре. Я не позволял слугам приближаться, часами сидя в капелле перед распятием, не в силах молиться, способный лишь на тихую, безумную жажду присоединиться к нему.       И вот настало утро. Утро его заочных похорон. В замковой церкви должны были отслужить панихиду по павшему герою.       Я слышу утренний колокол, он славит праздник. Для них это был праздник — прославить доблесть лорда, вознести его душу в царство вечного сна. Колокол гудел, и медный звон, плача, сыпался на замок, как золотые монеты, оплачивая его жизнь.       Я слышу утренний колокол, он бесов дразнит. Для меня же этот звон был насмешкой. Он дразнил бесов отчаяния, что кружили вокруг меня, шепча о тщетности всего. Звон был так ярок и громок, что казалось, небо расколото им надвое. Между тем, где был он, и тем, где был я.       Я облачился в свои лучшие одежды. Вынул из потайного ларца тот самый меч, что висел на стене. Я больше не был хранителем. Мой мир был разрушен с одной лишь вестью.       Колокол звонил все настойчивее, созывая людей на праздник смерти моего возлюбленного.       Я поднёс к губам кубок с крепким вином, куда капнул сок болиголо́ва. Горький вкус славы и прощания.       — На земле я любил лишь тебя, — прошептал я в такт колоколу. — Жди меня, Элдрик. Я иду делить с тобой твою боль. До конца.       Возьми моё сердце…       Звон колокола растворился в нарастающем шуме в ушах. В последний миг мне показалось, что в бликах на металле кубка качнулся знакомый призрак любви. И на этот раз он улыбался.