Судьба или выбор?

      Ночью плач Нила разбудил Илью всего один раз, и это позволило парню хоть немного выспаться. Теперь, укачивая малыша на руках, он стоял на кухне начальницы и готовил смесь. Как и ночью, он старался делать всё максимально тихо, чтобы не потревожить покой в доме.       Когда он уже кормил мальчика, из комнаты вышла София. Она совсем не ожидала увидеть кого-то на кухне так рано, поэтому вздрогнула и тихо ойкнула, но быстро взяла себя в руки.       — Извините, что напугал, я уже уйду, — поспешно произнёс Илья, собирая принесённые вещи и почти сразу намереваясь спуститься вниз.       — Нет, всё хорошо, — остановила его женщина спокойным голосом. — Можешь посидеть здесь. Я всё равно хотела с тобой поговорить.       Проследив за тем, как парень проходит в гостиную и осторожно садится с ребёнком на диван, она вернулась на кухню. Сегодня ей не хотелось возиться с туркой, поэтому она просто вставила капсулу в кофемашину. Развернувшись, облокотилась на столешницу и ждала, пока напиток приготовится. Её взгляд невольно зацепился за Илью.       Парень аккуратно держал Нила, кормил его из бутылочки, лицо было уставшим, но насторожило её не это. Его взгляд словно проходил сквозь ребёнка — он смотрел куда-то вдаль. Будто тело было здесь, а мысли — где-то очень далеко. София уже хотела сделать вывод, но вовремя остановила себя: парень просто измотан, на нём ещё и ответственность за младенца. Ему действительно тяжело держаться на ногах. Она даже невольно подумала: интересно, кто из них двоих первым встанет на ноги — Илья после всех испытаний или маленький Нил.       Тишина, наступившая после шума кофемашины, стала словно сигналом к разговору. Илья поднял глаза и посмотрел, как София Николаевна берёт свою чашку, подходит и садится напротив.       — О чём вы хотели поговорить? — спросил он сдержанно, но внимательно.       София не спешила отвечать. Она осторожно всматривалась в парня, сопоставляя в мыслях вопросы, накопившиеся у неё ещё со вчерашней ночи. В его действиях было немало нелогичного, даже противоречивого. Она понимала: ответы скрывались в его прошлом, о котором он не спешил рассказывать.       — Что ты планируешь сегодня делать? — выбрала она самый простой вопрос.       — Работать, — тихо ответил парень. — Но перед этим хотел бы сходить в магазин, пока библиотека не открылась.       — Можешь не торопиться, утром посетителей обычно почти нет. Ты ребёнка с собой возьмёшь?       — Нет, я оставлю его в комнате на кровати. Вы ведь рядом, думаю, могли бы присмотреть, если не против, — сказал он так уверенно, что она даже невольно улыбнулась. Это было хорошим знаком: парень начинал ей доверять, позволял себе опираться на неё. Это радовало, но она твёрдо знала — главное не позволить себе переступить границу.       — Хорошо, — согласилась она. — Но если сильно задержишься, вычту из зарплаты услуги няни. — Она сделала глоток кофе и добавила мягче: — Шучу, не волнуйся.       Она хорошо знала: этот парень мог воспринять всё буквально. Иногда в его глазах не жила ни одна искра юмора — слишком серьёзный для своего возраста, словно жизнь забрала у него лёгкость.       — Как там твоя школа? — вдруг спросила она.       Вопрос явно ему не понравился. Парень занервничал, взгляд начал метаться по комнате, будто он искал подсказку. София уже подумала, что он попытается соврать. Но ребёнок вовремя его спас: Нил доел. Илья осторожно поднял его, положил на плечо и слегка постукивал по спине, чтобы вышли газы. Ему советовали делать это после каждого кормления, чтобы облегчить колики. Оставалось только молиться, чтобы малыш не решил срыгнуть только что выпитую смесь.       — Не знаю, — наконец признался Илья. — Я там не был.       София не стала упрекать его. Она допила кофе, держа пустую чашку в руках, и на минуту задумалась, как правильно подобрать слова. Она хотела бы направить его, но вовремя напомнила себе: он не её сын, она не имеет права поучать.       — Ну, тебе всё же стоит заглянуть в школу. Хоть бы узнать что-то. Ты же выпускник, у вас там много дел, — тихо произнесла она. Это был просто совет, и ничего больше.       — Надо… — кивнул он, хотя в его голосе не чувствовалось решимости. — По крайней мере, забрать документы.       На этих словах Илья встал и вышел из квартиры. Сегодня у него были свои планы. Прежде всего — покупки. Ему нужно было чётко распределить деньги: часть потратить, а часть оставить про запас — так называемую «подушку безопасности».       Он собирался положить Нила в коляску, но засомневался: хорошо ли это — почти постоянно держать ребёнка там? Большой угрозы вроде бы не было, но Илья решил, что пока ребёнок в поле зрения, лучше уложить его на кровать. Он постелил покрывальце, расправив его поверх матраса, и нежно укрыл малыша. В комнате было жарко и душно — солнечная сторона дома давала о себе знать. Так что за то, что ребёнок замёрзнет, волноваться точно не стоило.

***

      Интернет помог ему найти, где можно купить вещи дешевле. Сначала он решил позаботиться о себе — зашёл в секонд-хенд. Там он подобрал несколько футболок: две простые, для повседневной носки, и одну более аккуратную, «на выход». Взял шорты, джинсы и две кофты — одну на молнии, другую в стиле худи. Впереди лето, но вечера бывают прохладные.       Потом он направился в хозяйственный отдел. Купил постельное бельё, одеяло. С подушкой всё было сложнее: в магазинах цены кусались. Но, обойдя рынок, он наткнулся на бабушку, продававшую свой товар дешевле других. У неё он и купил подушку.       Вещей оказалось немало, объёмные пакеты тащить было тяжело. До начала работы оставался ещё час, и он решил занести покупки в библиотеку. София показала ему отдельный вход со двора, чтобы не открывать главные двери. Зайдя туда, Илья наткнулся на холодильник, мешавший в проходе. Осторожно обошёл его и занёс вещи в комнату. Нила там не было — значит, он оставался наверху с Софией Николаевной. Беспокоить их не хотелось, поэтому парень тихо отложил пакеты, отодвинул холодильник и вышел.       В кармане оставалась ещё определённая сумма. Теперь очередь дошла до детских вещей. Он решил присмотреть нормальную колыбель. В детском магазине одежда оказалась ещё более-менее доступной, а вот цены на колыбели — слишком высокие. Наверное, придётся искать что-то на сайтах перепродажи.       Последним пунктом были бытовые мелочи: кастрюли, сковородки, посуда. Здесь ему помогла барахолка неподалёку. Там же он купил моющие средства — и для стирки, и для посуды. Его жизнь постепенно приобретала более упорядоченные очертания, хотя впереди было ещё немало хлопот.

***

      Жизнь шла своим чередом, так незаметно пролетела неделя. За это время Илья уже полностью обустроил свою комнату. При входе его встречал кухонный стол, по обе стороны от него — плита и холодильник, один из шкафов переехал к соседней стене, кровать уже была аккуратно заправлена, а рядом стояла колыбель. Всё-таки он пересмотрел все сайты перепродажи и нашёл недорогой вариант. На столе у кровати был ноутбук, зарядки и бутылочки. С первого взгляда в комнате царил небольшой хаос.       Он уже полностью освоился на работе, основные моменты и так знал, а теперь разбирался во всём глубже. Ему нравилась эта работа, и зарплата была неплохая. Но в голове парня жил маленький червячок страха, что денег недостаточно, нужно больше. Поэтому всё свободное время он мониторил сайты с вакансиями. Особенно искал работу онлайн. У него была надежда, что он сможет совмещать две работы одновременно.       Нил успел заметно подрасти, его тельце немного окрепло, он начинал всё больше двигаться. Голос тоже стал крепче, плакал он громче. Каждую ночь вставая, Илья боялся, что мешает Софии, но, наверное, сон у неё был крепкий. Иначе она давно бы выразила недовольство. Потому что невозможно спокойно слушать этот плач.

***

      Ночью, просыпаясь снова, ему казалось, что голос сына разрезает тишину словно лезвие. Он распахнул глаза, ещё не понимая, где сон закончился. Тело тяжёлое, будто обёрнуто мокрым полотном. В голове звенит пустота. Комната была тёмная, а мальчик в колыбели требовал внимания — громко, безапелляционно, так, как умеют только младенцы.       Он взял малыша на руки, словно что-то хрупкое, что можно случайно сломать. Ребёнок немного успокоился, но его собственные мысли не стихали. Мальчик потянулся губами к бутылочке со смесью, жадно вцепился, и он машинально поддержал маленькую головку. Его движения были точными, но механическими. Он смотрел в окно на мир, который ещё спал, и чувствовал, как этот мир проходит мимо него.       Он ловил себя на мысли, что не чувствует радости. Ни восторга, ни нежности — только вину за то, что должен чувствовать, но не может. «Я плохой отец», — шептала мысль где-то глубоко. Мальчик сжимал кулачки, издавал тихий вздох, а он гладил его механически, без тепла, но и без равнодушия — скорее из обязанности, чем из любви.       Вся ночь тянулась долго. Ребёнок спал урывками, просыпался, плакал. Он ходил по комнате кругами, пытался укачать, но каждый крик ребёнка словно ножом резал по ушам. В эти минуты ему казалось, что он распадётся на части. Илья сжимал зубы, чтобы не заплакать вместе с ним, в унисон.       Когда ребёнок засыпал, в комнате наступала тишина, которая не приносила облегчения. Парень садился на край кровати, смотрел в пол. Слёзы катились сами, но тихо, без рыданий. Он чувствовал одиночество даже тогда, когда ребёнок был рядом.       Почему ему так тяжело? Почему он не может быть как все отцы? Просто любить своего ребёнка. Почему он его не любит? Когда слёзы закончились, осталась пустота. Он встал, чтобы выключить лампу на столе, до утра оставалось ещё немного времени. У него была призрачная надежда поспать. Когда его палец уже коснулся выключателя, глаза нашли в стекле его отражение. Он думал что увидит себя в ужасном состоянии, но вместо этого увидел свою мать. Её взгляд, тот самый, которым она всегда на него смотрела. Холодный, равнодушный, неживой.       От нахлынувшего страха пальцы выключили свет, забрав с собой отражение. В окне он теперь видел рассветающее небо. В полутьме комнаты он обошёл колыбель и снова сел на кровать. Липкий ужас медленно сползал по телу. Неужели он такой же, как его мать? В его голове это не укладывалось — как он может быть таким, как она? Он ведь любит Нила. Любит! Теперь он его отец, он обязан его любить.

***

      Сегодня с утра он планировал навестить школу. Кабинет директора просторный, но душный от летней жары. На стене — портреты государственных деятелей, под стеклом в шкафу — грамоты и кубки школы. На большом дубовом столе — аккуратные стопки бумаг, чернильная ручка и печать. Арлен Семёнович сидит в тяжёлом кресле, постукивая пальцами по столу.       Илья зашёл, держа руки в карманах, с видом человека, которому здесь некомфортно. Поспать ночью он не смог, поэтому плохое настроение удвоилось. Он хотел поскорее всё решить и уйти отсюда. Поэтому не теряя времени объявил причину визита.       — Документы забрать пришёл? — в его голосе парень услышал недовольство. Что логично, ведь в последнее время он вёл себя не самым лучшим образом.       — Да. Я знаю, они уже готовы, только ждут официального выпуска, — спокойно, но немного отстранённо. Нельзя выдавать страх или нервозность.       — Готовы. Но я хочу знать: почему ты две недели даже не появлялся? Для медалиста это, знаешь ли, выглядит… позорно. — Вот оно, то, что он ненавидел всей душой: «медалист», хороший мальчик. Так и хотелось ткнуть ему в лицо обратное.       — Я сдал все экзамены. Остальное — репетиции, вальс… Мне это неинтересно, — пожав плечами, он отвёл взгляд в сторону.       — Неинтересно? Это — традиция школы! Это благодарность учителям, которые семь лет в тебя вкладывались. А ты просто исчез, — было видно, как он начинает багроветь, жилы ходят на лице.       — Я благодарен. Но показательные выступления и праздники — не мой способ это выражать. — Слишком поздно давать задний ход.       — То есть на выпускной тоже не придёшь? На последний звонок? — он вернул себе остатки спокойствия и постукивая ручкой по столу, продолжал стоять на своём.       — Не приду. Не вижу смысла. — Спокойствие и решимость действовали как красная тряпка для быка. Директор резко отодвинул стул, поднялся, обошёл стол и посмотрел сверху вниз. Будто хотел подавить размером и авторитетом. В его глазах читалось раздражение переменами в парне. Ещё месяц назад на него можно было положиться и доверить организацию всех этих праздников. А теперь им пришлось самим заниматься организацией.       — Знаешь, на твоём месте я бы и медаль забрал. Потому что медаль — не только оценки. Это честь школы, это пример для других. А что ты показываешь? Равнодушие.       — Я работал все годы. Я заработал её. И моя жизнь не сводится к тому, чтобы танцевать под фанфары, — обида прозвучала в его голосе едва заметно.       — Ну что ж. Забирай свои документы. Но запомни: можно иметь золотую медаль и при этом потерять золотое качество — человеческую благодарность, — он отступил, давая парню пространство, и достав из шкафа его документы, равнодушно бросил их в его сторону.       — Я благодарен… тем, кто меня действительно учил. До свидания.       — Иди. Мир сам покажет тебе, чего стоит твоё «неинтересно». — Он сел, холодно провожая парня взглядом до самого выхода из кабинета.

*

      Илья почти вылетел из кабинета, и сразу ему стало легче. Теперь он мог не волноваться, у него больше не было причин возвращаться сюда снова. Секретарша, сидевшая перед кабинетом, удивлённо на него смотрела, будто впервые видела. Видимо, она слышала повышенный тон директора, когда тот на него кричал. От этого взгляда Илья решил уйти как можно быстрее.       Уже у дверей школы по рассеянности и от усталости он врезался в кого-то, кто заходил в здание. Он уже начал было извиняться, как вдруг просто забыл, как звучат слова.       — О, наконец-то! Муромов, что-то тебя не видно в последнее время, я уже думал, ты где-то мёртвым валяешься, — непривычно весёлый, звонкий настолько, насколько позволял его тембр, голос.       Он поддержал его рукой, которую убрал, убедившись, что тот стоит на ногах. Фил. Его волосы были кое-как уложены, сам он был слегка красный и весь вспотевший.       Точно репетиция вальса, наверное, она была сегодня. Надо же было так нарваться — он и сам бы танцевал вальс, только партнёрши не нашёл. В отличие от него, за Фила дрались ещё в первый день, как объявили начало репетиций. В итоге он танцевал с Кариной.       До этого он только украдкой поглядывал на Фила, а теперь решился взглянуть ему в глаза. И его словно холодной водой окатило. И кипятком тоже. Мурашки пробежали по коже. Боже, как же давно он его не видел, как же он соскучился…       Осознание было резким и болезненным. Глаза. Те же самые, что у Нила, он изучил их так же, как когда-то изучал глаза самого Фила. Всё то же самое, как и черты лица. Но тогда почему взгляд Фила заставлял его таять, а глаза Нила лишь раздражали?       Он любил Фила.       Не Нила, не его сына — самого Фила, и только его. Ха… как же глупо было надеяться полюбить его ребёнка. Такое яркое признание самому себе было невыносимым, но в то же время позволило ему хоть немного разобраться в себе.       Из транса мыслей его вывел сам Фил, щёлкнув пальцами прямо у него перед носом. Илья не знал, что сказать и нужно ли было вообще что-то говорить, поэтому просто обошёл весь бальний состав вальса и пошёл домой.       Его поведение вызвало у бывших одноклассников замешательство, а у нынешней его любви — непонимание и интерес. Он никогда не узнает, что тогда в его умеренно быстро удаляющуюся спину слишком долго смотрел тот, кто не должен был, кто не хотел. Но глаза тянуло к нему, словно магнитом. Их последняя встреча, наверное. И в его глазах Фил в последний раз увидел только страх. Что могло так напугать Илью, Фил не знал. И связано ли это было с ним самим — он даже не догадывался.

*

      Как он добрался обратно до библиотеки, Илья помнил плохо. Очнулся только тогда, когда сидел, облокотившись на колыбель, и смотрел на Нила. На сына Фила. Вот в чём проблема — он воспринимал мальчика исключительно как его ребёнка. Поэтому и не мог его полюбить. Он поднялся, отложил документы, которые всё это время держал в руках. Он любил Фила, избавиться от этих чувств было выше его сил. А значит, нужно было научиться с этим жить. Возможно, когда-нибудь он сможет забыть. И ещё ему нужно было научиться любить. Не только Черных. Просто любить. Себя, своего сына.       Сколько бы раз он ни повторял это про себя, но вслух так и не смог назвать Нила сыном. Подсознание словно специально отталкивало его попытки. — Сын, — тихо, будто боялся спугнуть эти слова, он снова подошёл к колыбели и, глядя на ребёнка, повторил: — Мой сын, теперь мой сын, мой… Он говорил это до тех пор, пока не поверил в собственные слова. Даже когда его сын проснулся и начал плакать, он повторял снова и снова. До тех пор, пока плач Нила перестал раздражать и стал просто утомлять. Пока он не начал смотреть на ребёнка иначе — не взглядом проверки, всё ли в порядке, а взглядом, который видел ребёнка, сына, его сына. Маленькие круглые щёчки, густые ресницы, ярко-рыжие волосы, которые топорщились из-за того, что были слишком пушистыми. Это был его способ полюбить своего сына. Странный, параноидальный, но действенный.