Судьба или выбор?

      Как только он увидел эту картину, внутри всё сжалось, и первой мыслью было — закрыть дверь. Закрыть и вычеркнуть из памяти этот взгляд. Не видеть, не помнить. Она смотрела на него, как маленький замёрзший котёнок, найденный на улице: глаза, полные жалости, отчаяния и беззащитности. Глаза, от которых хочется подойти, согреть, взять на руки… и уже никогда не отпустить. Она знала, что он слаб к этому, знала, как надавить, и умела этим пользоваться. Слишком часто он брал на себя её заботы — бегал за ней, выполнял просьбы, тянул на себе всё, что она из-за беременности не могла или не хотела делать. Уборка, мелкие дела, любая мелочь, от которой она отмахивалась, — всё ложилось на него. Он хотел помочь, хотел, чтобы она перестала смотреть на него так. Это была его главная ошибка: изо всех сил пытаться угодить тем, кого любил, надеясь, что за это ему дадут хоть каплю тепла и благодарности.       Она стояла и ждала, не отводя глаз. Слёзы медленно стекали по щекам, она обнимала себя за плечи, делая свой образ ещё более жалким. Хотелось отвернуться, закрыться от всего этого, забыть. Он пришёл в себя только тогда, когда услышал очередной стук. Захлопнул дверь. Сдержался. Не поддался на её игру. Но проблема никуда не исчезла — за дверью всё ещё стояла она. Стучала. Плакала. Молила впустить.       — Илюш, братик, пожалуйста… открой, мне плохо… очень плохо, — повторяла снова и снова, давя на жалость, вырывая каждое слово, будто ножом по сердцу. В последний раз он почти сорвался, почти поверил.       Но вдруг — тишина. Она замолчала. Даже слёзы прекратились. Потом — медленные, тяжёлые шаги. Она ушла. А он знал: это не конец. Это пауза перед новым актом спектакля, который обязательно повторится. Такой у неё характер — не отступать, пока не получит своё. Сегодня он устоял. А завтра?.. Хотелось просто исчезнуть, убежать прочь, спрятаться там, где её не будет. Но уходить было некуда. И каким бы смелым он ни пытался казаться, внутри всё сжималось от страха. Каждый новый день приближал момент выбора. Он не хотел жить по маминым правилам, но одиночество казалось настоящей каторгой.       Он боялся остаться один. После смерти отца мать будто вычеркнула его из своей жизни. Постоянные смены на работе, вечное погружение в собственные дела, равнодушие к сыну. Он помнил, как в детстве думал, что её похитили инопланетяне и подменили бездушным роботом. Но правда была страшнее — это была та же мать, которая словно ненавидела его просто за факт существования. Ему восемнадцать, а он до сих пор не знает, как умер отец. Родственники далеко, они не общаются, а мама при малейшем упоминании об этом либо молчала, либо вспыхивала злостью.       Он сидел у двери, уперевшись в неё спиной, может, надеялся, что сестра вернётся. Но этого не произошло. Неизвестно, сколько он так просидел, но, поднявшись, почувствовал свинцовую усталость. Хотелось спать. Спать так, чтобы не проснуться. Он медленно дошёл до кровати, взял телефон со стола, по привычке поставил будильник — этому его научила жизнь. И рухнул лицом в подушку, не раздеваясь, даже не расправив одеяло.

***

      По дороге в школу он радовался, что никого не встретил — ни дома, ни по пути. Утром в квартире тоже было тихо: мама весь день на работе, а Оксана даже из комнаты не выходила. Внутри всё же жгло чувство стыда за свой поступок, но его быстро заглушала гордость. Он постоял за себя, не сделал того, что от него хотели другие, а послушал себя — своё сердце.       Вспомнив просьбу Киры, он стал прикидывать, как всё провернуть… точнее, что именно сказать. Первая пара у них была физика, до начала оставалось пятнадцать минут. Терять время он не стал и направился в лаборантскую — такую же, как у кабинета химии, только без дивана: всё-таки реквизита по физике больше. Там он и нашёл Елену Валентиновну. Она сидела за столом и заполняла журнал. Женщина среднего роста, с короткими седеющими волосами, в очках и неизменных балетках. За это её и прозвали Балериной.       Услышав, что кто-то вошёл, она подняла глаза. Увидев парня, улыбнулась — улыбка эта всегда вызывала у Ильи мурашки по коже.       — Илья, доброе утро. Что тебя сюда привело? — говорила она мягко, но холодно. И это она к нему ещё относилась хорошо, про остальных и говорить не сто́ит.       — Доброе утро. Зашёл отдать вам флешку, чтобы вы загрузили презентацию на компьютер и не тратили время на уроке, — всё надо было делать постепенно, без лишних подозрений. Сначала дать ей расслабиться.       Учительница развернулась, включила ноутбук и протянула руку.       — Какой ты предусмотрительный, молодец. Я всегда знала, что из тебя выйдет толк. А то эти оболтусы опять полурока будут загружать свои презентации, — она взяла флешку. Значит, теперь он сможет вернуться позже.       Илья прошёл в класс, дошёл до своей парты и положил сумку. Не спеша, медленно развернулся, скользя глазами по рядам, и направился обратно.       — Я уже немного посмотрела твою презентацию, — сказала она, даже не отрываясь от экрана. — Как всегда, на высоте. Уже хочу поставить тебе оценку, но надо же презентовать. Кстати, все сегодня пришли? Или опять кто-то прогуливает? — в её голосе появилось зловещее нотки: она легко могла испортить годовую оценку половине класса.       Это была её власть — и она её чувствовала, умело пользуясь ею. Правда, чаще злоупотребляла, чем применяла по делу.       — Да, нескольких нет… Стаса точно нет, и Миши. — Он говорил медленно, в её ритме, словно змея, затихающая перед броском. — А, и, наверное, Киры сегодня тоже не будет.       Бомба заложена, теперь надо её «обезвредить». Она медленно отвела взгляд от монитора, повернулась на кресле к нему. Заподозрила. Сейчас будет яд.       — О, и с чего это принцесса Сменкина не явится? Неужели больше не держится за свою тройку? Видимо, она ей уже не так нужна.       Пора говорить.              — Она в больнице, — произнёс он спокойно. Он говорил «правду» — а правду произносят именно так. Мог бы изобразить переживание, но для неё это не сработало бы.       — Что-то случилось? — да, она поверила.       — Видел по дороге: на перекрёстке опять гоняли, и она по невнимательности попала под машину. Ничего серьёзного — какой-то парень успел оттащить, но она сильно упала, нос разбила и, наверное, головой ударилась — её шатало. — Абсурд, но в этой лжи была доля правды. Перекрёсток действительно был опасным, аварии случались часто. Вот и фундамент для вранья. — Я ей вызвал скорую, её увезли. Думаю, там она пробудет как минимум полдня.       Она смотрела внимательно, будто хотела увидеть обман. Но если он хотел — врал он убедительно. Впрочем, по сути ей было всё равно: открыв папку с презентациями, чтобы прогрузить хотя бы часть, она увидела и Кири́ну работу. Значит, правда.       Ещё раз посмотрев на Илью и поняв, что он ждёт флешку, она вернула её, провожая взглядом. «Да, причина уважительная», — решила она. Открыла презентацию девочки — неплохо. Настроение внезапно улучшилось. Заглянув в журнал, где у Киры выходила тройка, и добавив баллы за работу… да и просто из жалости, поставила ей четвёрку за семестр. Пусть порадуется.       Прозвенел звонок. Она отключила ноутбук от зарядки и пошла в класс. Одну ученицу она сегодня пощадила. Остальных — ни за что. А прогульщиков ждал настоящий смертный приговор.

***

      С урока физики вышли не все живыми — многие были ранены, а Машу убили. Ей досталось больше всего — за некорректно оформленную презентацию и скучную информацию. Компания была более-менее в порядке, Арт с Виком подготовились, Фил вытащил всё харизмой и хотя бы какой-то презентацией. У Ильи всё прошло гладко, если не считать уточняющих вопросов. Но это тоже было не так страшно.       Дальше день в школе прошёл спокойно, почти на кайфе. На уроке информатики, где большинство просто зависало в CS и Minecraft, он сидел в телефоне. Вспомнив кое-что, он открыл чат с Кирой и написал ей, чтобы она пришла в понедельник с наклеенным пластырем на носу. В принципе, за выходные серьёзные раны должны были зажить, так что пластырь нужен был лишь для антуража. Она ответила через три минуты, без вопросов согласилась и поблагодарила. Она знала, что он прикрыл её.       Позже она бы узнала, что Илья сделал больше, чем она просила — даже сам того не осознавая. Её тройка превратилась в четвёрку, и она могла закончить школу даже с неплохими оценками. Но это было бы потом. Сейчас снова были скучные уроки. Он сидел, работы не было, а домой идти не хотелось.       Его внимание привлёк Фил — он что-то активно шептал Артёму, жестикулируя, хоть и не с таким размахом, как хотел бы. Волосы, обычно аккуратно уложенные, сейчас были слегка растрёпаны, а глаза горели. Честно признаться, Илье нравились его глаза — они как океан: глубокие, бурные и холодные. Для него они всегда были ледяными. Иногда он думал, каково это — если бы этот океан был тёплым, тёплым для него. К сожалению, он не мог этого представить.       Ему стало холодно. Он не заметил, как те самые глаза, о которых он думал, тоже смотрели на него — с вопросом. Он смотрел на Фила долго, достаточно долго, чтобы это заметили. Но пока на него смотрел только сам Фил. Отвести взгляд было бы неправильно, словно он действительно смотрел именно на него. Поэтому Илья тоже начал смотреть на него с вопросом.       Это была битва, в которой, к удивлению, Илья победил. Фил безразлично отвернулся. Теплее от этого ему снова не стало.

***

      Илья стоял перед дверью квартиры, ключи были в руках. Он перебирал связку, пытаясь успокоить нервы. Ему захотелось спуститься на этаж ниже, к бабе Ане, но она была в гостях у семьи. На работу просто так идти он не хотел — библиотека нравилась ему только эстетически и только когда он там работал. В другое время она казалась огромной кучей ненужных знаний. Бежать от проблем было бессмысленно, рано или поздно всё равно придётся с ними столкнуться. Медленно войдя, он положил рюкзак и разулся. На кухне была Ксюша. Пойти в комнату было очень заманчиво, но это не выход.       Она стояла на кухне в лёгком платье — подарок его мамы — и фартуке сверху. Готовила обед: пюре с котлетами и салат из огурцов и помидоров. Он вспомнил, как какие-то диетологи говорили, что такая смесь якобы вредна для организма. Но реальных случаев проблем после этого салата не было, так что всё равно. Он готов был думать обо всём, лишь бы не о настоящем.       Она тоже не спешила говорить. Он ожидал драмы, которую его сестра так любила. Видимо, этот разговор должен был быть серьёзным. Она медленно выключила газ и накрыла сковородку крышкой, чтобы котлеты дошли. Он ждал, когда она развернётся и посмотрит на него.       — Извини за вчерашнее, я была не в себе, — сказала она мягко, словно не она вчера слегка сумасшедшая, снова умоляя открыть дверь. — Я хотела сделать, как всегда, и совсем забыла, что ты упрямый как баран, — её губы изогнулись в горько-сладкой улыбке.       — Ты хотела манипулировать мной, чтобы получить желаемое? Да, хотела. К сожалению, в этот раз не получилось. Поэтому надеюсь, что теперь ты сможешь спокойно всё рассказать.       В воздухе висел тяжёлый груз сказанного и несказанного. Обида — старые или свежие раны напоминали о себе. Они семья, но где вы видели идеальную семью? Грусть — понимание, что отношения уже не такие, как раньше. Ностальгия — воспоминания о тёплых моментах, которые хочется вернуть. Злость — чувство несправедливости или непонимания. Каждая стена этой квартиры видела его злость, отчаяние, разочарование...       — Да, ты права, извини, — глаза почти были на мокром месте, Илья подумал, что она снова начнёт, — После того как ты рассказала про мой «фальшивый» возраст, я почувствовала превосходство, потому что старше тебя. И злоупотребляла этим, я была настоящей стервой.       Фальшивый возраст… Да, стоит объяснить. После смерти отца мама Ильи хотела переехать, позже они обнаружили, что документы пропали. Подали заявление в полицию и заявку на восстановление документов. Тогда у Ильи было только свидетельство о рождении, но так как он был ребёнком, его можно было легко изменить. В полиции мама показала фото вместе с ним. В новом свидетельстве она добавила два года, чтобы он смог пойти в школу. Чтобы у неё было меньше проблем. Фактически ему сейчас было 16 лет.       Он не хотел её перебивать. Казалось, что если он скажет хоть слово, это заставит её замолчать.       — Вчера я пошла на встречу с… — она не знала, как теперь назвать этого человека, и захотелось снова заплакать. Собрав силы, она продолжила: — Сергей Борисович… Наверное, я была слишком наивна. Когда мы встретились, я подумала, что у меня ещё есть шанс. Мы были в хорошем ресторане в закрытом зале. Сначала он меня расспросил, а потом отказал. Назвал меня шлюхой и сказал, что я не единственная, кто хочет денег от него и его сына. — Ирония в голосе быстро сменилась гневом и возмущением. — Я так разозлилась, что стала угрожать ему. Сказала, что расскажу всё его сыну, что это он меня нанял для… «лечения» ориентации.       Она замолчала, обдумывая слова. Илья смотрел на неё спокойно, не испытывая эмоций. Он знал, что так и будет. Это человек высокого статуса, но с низкими моральными принципами. Он любил деньги больше семьи. Когда его строительный бизнес резко вырос и появились новые подразделения, он изменился до неузнаваемости. По крайней мере так говорили собрания родителей, мамы, у которых не было дел. Илья читал эти переписки на мамином телефоне.       — Я ещё пыталась доказать что-то: предлагала тест ДНК, говорила, что он бездушный — чем вызывала только смех, — почти сникла она, плечи опустились, глаза блестели, но утешать её было рано. Она сильная, она ненавидит жалость. Именно ту жалость, которую никогда не испытывала. Она ненавидела ту, с которой видели её настоящую, без маски. — Он спокойно сказал, что если я не оставлю его в покое… пожалею. Говорил, что сделает что-то со мной или с ребёнком, а если нет — испортит жизнь. Полицейские бессильны, сказал он, ведь всё, что я сделала, можно обратить против меня.       Она начала говорить быстро, но связно:       — Если это дойдёт до суда, тётя Оксана не должна узнать! Она меня не простит, я и так её умоляла тогда. Она выгонит меня, мне некуда будет идти. А ребёнок? Что с ним делать? А если он говорил правду? А если действительно что-то сделает с ребёнком? А если со мной? Что тогда будет с Марком?!       Начиналась настоящая истерика. Он встал, подошёл и крепко обнял сестру, желая, чтобы эти объятия успокоили, дали опору и уверенность. Он не умел поддерживать словами, его этому не учили. Мама обнимала его в далеком детстве, чтобы успокоить.       Что он мог сделать? Что сказать?       — Если с тобой что-то случится, я позабочусь о ребёнке. — Что он несёт, какое «позабочусь»? Он сам ещё не знает, что с собой делать, а тут младенец. Разумные мысли, но сейчас он их не слышал. В его голове был хаос эмоций. Единственное, что он знал — он не врал.       — Как?! Ты — мой двоюродный брат, да под опеку сможешь взять ребёнка, но это будет тяжело. У тебя нет ни квартиры, ни работы. И вообще, это только если очередь дойдёт до тебя. Сначала будут спрашивать у твоей мамы и всех других родственников. — Объятия не помогали, плечи расслабились, но всё остальное осталось.       Она была права: система опеки действует по своим правилам. Маловероятно, что ребёнок достанется ему. Другие родственники — сомнительный вариант. Но есть способ.       — В свидетельстве о рождении запиши меня как отца.       — Что? — она успокоилась, хоть и от шока, но это уже прогресс.       — Если я буду записан в свидетельстве, я буду первым по праву опеки, по документам это будет мой ребёнок. Фамилии разные, и не похожи мы вообще, хоть и оба рыжие. Придирчивую проверку никто делать не станет.       Уязвимость — нет масок, только правда. Двое людей на обычной кухне, которые за год стали родными. Надежда — тихое желание, что после этого станет лучше. Усталость — эмоциональное истощение от того, что приходится открывать душу. Тепло — через боль остаётся любовь, которая связывает.       Она смотрела на него, словно впервые видя взрослого. Опустила глаза, положила руку на живот и начала гладить. Илья стоял рядом, поддерживая молча. Терпел её капризы, помогал, когда её мутило от всего, даже от него самого. Успокаивал, когда она переживала за ребёнка, за себя. Он был везде, и она принимала это как его обязанность. Она действительно стерва. И это она вела себя как ребёнок, а ей действительно 18. Лишь бы её ребёнок не вырос таким, как она.       — Ты не должен этого делать.       — Ты должна. Лучше я, чем кто-то другой. Просто перестраховка. Всё будет хорошо.       — Но свидетельство заполняется после рождения ребёнка. Что если что-то случится при родах?       — Этого не должно быть, врачи дают хорошие прогнозы. Если боишься, можно подать заявление о признании отцовства. Тогда всё будет в порядке.       — Откуда ты это знаешь? Что за заявление? Впервые слышу.       — Нововведение, но не сильно популярное. Паспорт, заявление в центре — и всё. Если понадобится, сделаем. Но сначала плановый осмотр. Потом решим дальше.       Звучит абсурдно, но была надежда, что этого не придётся делать. Они ещё говорили на кухне, как раньше: ели, смеялись, говорили. Когда Илья оказался за закрытой дверью комнаты, на него навалилось бессилие. Это было безумие — что он делает со своей жизнью? Живёт её? Да, и всё в этой жизни — его выбор, к сожалению. Он даже не мог ругать судьбу, ведь она тут ни при чём. По крайней мере, в последние три года его жизни.       Марк. Он даже не знал, что сестра уже выбрала имя ребёнку: Марк Филиппович. Нет, не звучит. Черных Марк, Муромов Марк, Каннов Марк. А с её фамилией звучит. Отчество. Будет ли правильно, если он будет его «отцом»? Каннов Марк Ильич. Будет ли так правильно поступить с Филом?       Может, это его вина, что он так увяз? Если бы Илья не знал, что он отец, стал бы так помогать сестре? Вероятно, нет. Илье нравится Фил? Возможно, но он об этом никогда не думал. Зачем? Чтобы утонуть в чувствах ещё сильнее? Его глаза заставляют забывать обо всём, а знание о ориентации Фила — мечтать. А если у него есть шанс? Он устал от этого. Хотелось, чтобы Фил исчез из этой жизни, чтобы больше не думал о нём, не мечтать, не надеяться…       Ему не место рядом с ним.        Но если с Оксаной что-то случится, часть Фила, его ДНК, будет с ним. Это пугает сильнее всего. И к этому он не готов.