Странный ветер

      «GIMS — Est-ce que tu m'aimes?»              Он не мог припомнить, когда это началось, только знал, что уже давно. Когда взаимное уважение и дружба трансформировались в то, что было принято именовать любовью. Не той любовью, которую он испытывал к маме или Кейт, или к Кирамманам, или к отцу. Даже не той, которую ощущал к Мэл когда-то или к другим. Теперь он, конечно, сомневался в том, что тогда это была именно любовь, скорее просто сильное влечение. Наконец ему было с чем сравнить.       Сразу, что он для себя отметил, впервые увидев Виктора — его глаза. «Интересный выбор оттенка», — подумал Джейс, только позже узнав, что это был настоящий цвет, не скорректированный оптикой.       Поначалу он не задерживался в лаборатории, но по истечении небольшого промежутка времени, когда их совместное сотрудничество заработало как отлаженный механизм, Джейс, так же как и Виктор, стал оставаться допоздна.       Разговорить партнёра было почти невозможно, он раскрывался крайне медленно, годами. Даже спустя почти пять лет Джейс мог перечислить крайне ограниченное количество фактов о его личном прошлом: у него были опекуны (родители умерли, это он знал точно, так же как и то, что они были родом из Советского Союза), у них на попечении были и другие приёмные дети или их собственные дети (Виктор упоминал сестёр), ещё был рипер, у которого он лечился с самого детства (и в этом случае Талис даже знал имя — Синджед). Плюс какие-то старые вещи партнёра хранились в баре под названием «Последняя капля» в Хейвуде, вероятно, он жил там когда-то или что-то вроде того.       Но было и то, что Джейс знал о Викторе очень хорошо (хотя эти данные тоже накопились далеко не сразу), например, историю его болезни, начиная почти с самого её возникновения, или где он учился, чем занимался и интересовался в период студенчества и что исследовал. На этом факты личной биографии Виктора в голове Талиса заканчивались. Мужчина понятия не имел, чем тот занимался в свои редкие выходные (если они не проводили их вместе) или после работы, когда они всё-таки уходили вовремя. И никогда не пытался это выяснить, с уважением относясь к желанию партнёра хранить это при себе. Но насколько Виктор был скрытным, настолько же он был жадным до историй Джейса о его детстве или отрочестве, часто выспрашивая о тех или иных подробностях, всегда с любопытством слушая — и не только когда они готовили проекцию для Ксимены.       В какой-то момент они начали проводить время вместе и вне лаборатории: ужиная где-то, смотря кино (иногда дома у Джейса на его огромном телевизоре, который сам он никогда не включал), или просто прогуливаясь, как обычные друзья. Талис никак не мог понять любви Виктора к этому бесцельному блужданию по городу — до одного случая, после которого он осознал, насколько для партнёра важно ощущать себя способным более-менее спокойно передвигаться, без необходимости преодолевать себя при каждом движении, пока у него есть такая возможность.       Тогда у Виктора случилось первое обострение с начала их знакомства, после длительной ремиссии. И началось оно не резко, постепенно накатывая, как приливная волна. Сначала Джейс заметил, что Виктор немного похудел, стал всё реже подниматься со своего кресла, ловко отталкиваясь тростью (которую почти перестал выпускать из рук) от поверхностей, чтобы перемещаться по лаборатории, продолжая оставаться в сидячем положении. Всё чаще приходил закованный в ортез, а под одеждой заметно проступали очертания корсета. Затем он терял в весе сильнее, лицо серело, под глазами появлялись землистые пятна. В такие периоды на каждое случайное прикосновение Джейса он отзывался болезненной дрожью, и тот старался не трогать его без необходимости.       В первый раз обострение продлилось около месяца, после него периоды ремиссии сокращались, а болезнь становилась всё агрессивнее. И с каждой новой вспышкой сближаться приходилось чуть ли не заново, как будто Виктор на время становился другим человеком, словно они больше не друзья, а просто коллеги из смежных отделов. Он всё реже соглашался на совместное времяпрепровождение, почти выгоняя Джейса из лаборатории в конце рабочего дня.       Как бы плохо Виктору ни было, он никогда не пользовался корпоративным транспортом для собственных целей — «Я не собираюсь транжирить деньги компании. Это излишне». Во время обострений Джейс приезжал в офис на своей машине, выдумывая многочисленные предлоги, чтобы подвезти Виктора, но тот никогда не называл своего адреса, прося высадить где-то посреди придуманного Джейсом пути, настаивая, дабы не приходилось делать ненужный крюк — и он слушался. В итоге Талис определил примерный радиус, в котором находилась квартира партнёра, держась изо всех сил, чтобы не посмотреть её точное местонахождение в базе. Он даже приобрёл абонемент в спортзал в том районе, чтобы купировать чувство вины за собственную ложь, чтобы у него и впрямь появились дела там, хотя почти все спортзалы в Уэллспрингс были никудышными, сильно хуже тех, к которым он привык.       А потом произошло то, что Талис именовал в своей голове не иначе как «оно». Это было третье обострение за год, к счастью, тот подходил к концу. Джейс подвозил смертельно уставшего, почти спящего Виктора. Сначала он даже не сообразил, что стряслось, услышав резкий клокочущий звук со стороны пассажирского сиденья. Его партнёра словно парализовало, тот вцепился пальцами в рукоять трости до белизны в костяшках, голова неестественно запрокинулась, глаза закатились, из приоткрытого рта стекала густая слюна. Горло судорожно дёргалось, выдавливая страшные звуки. Джейс запаниковал, был в таком ужасе, сам не понимая, что на него нашло, резко затормозил посреди дороги, подвергнув их обоих опасности, но, опомнившись, постарался скорее прижаться к обочине. Когда он снова повернулся к Виктору, звуки затихли, партнёр тяжело дышал, медленно моргая, смотря в никуда, дрожащей рукой размазывая по челюсти блестящие полосы слюны, стекающие вдоль шеи за ворот рубашки.       «Прости, Джейс» — хрипло, едва слышно сказал он, и Талис впервые разозлился на него, заставил сказать свой адрес, не выпустил его из машины. Виктор передал координаты, которые стёр из истории при первой же возможности (как будто бы Джейс их не запомнил). Ко входу в мегабашню, что недалеко от набережной, вёл извилистый лабиринт из невообразимой вереницы лестниц — никакого лифта, или подъёмника, или эскалатора, просто уйма бетонных ступеней.       «Серьёзно, Виктор?» — осуждающе спросил Джейс, затем ещё долго обвиняя себя за собственное поведение в тот вечер. Виктор тогда впервые коснулся его сам, крепко держался за его предплечье, опираясь на партнёра, пока они поднимались. Попрощался с ним у лифта, не дав проводить до двери.       После того случая Виктор на какое-то время замкнулся окончательно. На месяца три или почти четыре. Ничего, помимо рабочих вопросов, они не обсуждали, партнёр стал добираться домой на такси. Иногда после тренировки Джейс парковался у набережной, выходил из машины и, стоя на холоде, пялился на вторую мегабашню, а потом шёл в какой-нибудь бар — иногда просто выпить, а иногда найти кого-то, с кем можно было провести ночь.       Он знал: Виктор замечает (задерживая напряжённый взгляд на вчерашней несвежей рубашке или морща лицо от резкого чужого аромата), если он ночевал не дома. И ещё тот случай на Новый год, который только усугубил и без того шаткое положение. Талис тогда, впервые, повёл себя опрометчиво, позволил чувствам взять верх. Он презирал себя за это. За нарочно вызванную ревность (ещё больше за то, что ему нравилось это — осознание того, что Виктор не хочет им делиться, несмотря на напускное безразличие). «Я просто выдаю желаемое за действительное» — убеждал он себя после. В это было поверить куда проще, чем в то, что партнёр всерьёз ревновал его, хоть всё и указывало на обратное. За неприкрытую бессильную злость. Но больше всего за то, что тогда он поцеловал его в щеку, а не в губы, под той безобразной кислотной омелой.       После той ночи они не разговаривали лично почти месяц. Всё взаимодействие ограничивалось заметками и короткими записками, которые они оставляли друг другу, чтобы не тормозить исследования, пока Виктор не прервал затянувшееся молчание.       А в конце гнетущей зимы наступила стойкая и долгая ремиссия, продлившаяся чуть больше полутора лет. За это время они завершили разработку нескольких версий «Хекстека», почти все тесты и эксперименты были успешными. Ксимене это так и не помогло, но зато спасло Кейтлин и многих других людей. Виктор снова подпустил его к себе, сам в подробностях рассказал о своих приступах и о том, чего Джейс ещё не знал о его болезни. Вопреки опасениям, партнёр больше не отталкивал его, позволял заботиться о себе, разрешал быть настолько близко, как никогда до этого.       Тогда-то Джейс и потерял самоконтроль окончательно. Стоило ему напиться, как он начинал открыто флиртовать с Виктором, трогать его, нести какую-то полнейшую чушь, невыносимо стыдясь её наутро, упорно делая вид, что ничего такого не происходило, будто ничего не было — и партнёр подыгрывал его показной амнезии.       За полгода до презентации «Хекстека» возникло очередное обострение, гораздо хуже предыдущих. Виктору приходилось чуть ли не горстями глотать обезболивающие и массу других препаратов, чтобы продолжать работу. В один из вечеров, когда они (в который раз за последнее время) сильно задержались, Джейс остановил Виктора, вызывающего такси, осторожно предложив подвезти на своей машине. Они множество раз ездили вместе после того случая, но всегда на корпоративном АВИ.       «Проезд Палмс-Вью, я покажу, где остановить» — сказал Виктор, как только они сели в машину. Затем Джейс узнал, что партнёр съехал из мегабашни почти сразу после того инцидента. Талис ощутил себя кошмарно глупо, вспоминая, как долгими холодными ночами таращился на огромное глазастое серое здание, в котором тогда даже не было Виктора. «И хорошо, что не было!» — всякий раз осаживал он себя, эти ступени злили его до сих пор.       Самым ужасным было то, что «Хекстек» пока не мог помочь Виктору. Любое воздействие не оказывало длительного положительного эффекта, но они продолжали пытаться. Джейс так хотел что-то сделать для него, чтобы как-то облегчить его повседневность, его быт. Тогда он втайне начал разработку ортеза — это отвлекало и от мыслей об умирающей матери, которую он уже не сможет спасти, и, как ни парадоксально, от мыслей о Викторе. Его он ни за что не хотел и не мог потерять. У них должно было получиться, хоть кого-то Джейс обязан был спасти, забывая о том, что без них Кейт уже никогда не смогла бы стать той, кем была до «Макс-така».       В день презентации, по окончании ужасающе долгого, мучительного фуршета (хорошо хоть Мэл была там, иначе это было бы совсем невозможно стерпеть), он сразу отправился на Палмс-Вью. Зашёл в первый попавшийся бар, не глядя ткнул пальцем в барную карту. «Что же ты собираешься мне подарить, Виктор?» — в сотый раз прокручивая эту мысль в голове, Талис глотал принесённые ему желейные круглые капсулы, наполненные разноцветной водкой. Мир начал вращаться, по мере движения приходилось держаться за окружающие предметы, чтобы не потерять равновесие. Джейс выполз на улицу, прислонился к стене. «Не делай этого, не делай, не делай…», — твердил внутренний голос, а другой, гораздо громче, орал, с лёгкостью заглушая первый: «ПОДСМОТРИ НОМЕР КВАРТИРЫ В БАЗЕ, САМ ТЫ НЕ ВСПОМНИШЬ, ТЫ ЖЕ ПРИЕХАЛ СЮДА ИМЕННО ЗА ЭТИМ».       И он подсмотрел. Наверное, потому что утром он действительно этого не помнил.       Дальше реальность фрагментировалась: лифт, дверь, заспанное лицо Виктора, что-то мерзкое, вязкое во рту, его партнёр, стоящий у окна, освещаемый тусклым переливчатым светом, проникающим с улицы, очерчивающим тонкую фигуру… Он хватает его за руки, не отпускает, он собирается признаться (ОН СОБИРАЕТСЯ ПРИЗНАТЬСЯ) — и всё схлопнулось, дальше абсолютное ничто.       Как он ни старался, впервые никак не мог вспомнить, что было дальше, лежа на диване в квартире Виктора, ощущая, как расходятся швы на черепе. Почти сразу после смены положения тела на вертикальное его вырвало, и тогда он всё же вспомнил: ночью произошло то же самое. Он не успел, не успел сказать ничего лишнего.       «Браслет!» — Талис опустил взгляд на запястье, поднёс руку к лицу, разглядывая, словно впервые. «Он ведь… тогда почему противится?»       Джейс привычно сделал вид, что ничего со вчерашнего вечера не запомнил — ни как оказался здесь, ни подарка — не без удовольствия принимая его ещё раз, разглядывая смущённого Виктора, впервые видя подобную эмоцию на его лице.       Через какое-то время прикрыли финансирование «Хекстека» со стороны, остановили разработку на неопределённый срок по неустановленным причинам. Виктор был в бешенстве, а Джейс не мог понять, отчего тот так злится, ведь у них было полно и других дел. К тому же Виктор снова находился в состоянии ремиссии и мог немного подождать, но партнёр продолжал часами засиживаться в лаборатории, чуть ли не ночевал там.       Вскоре у Джейса начались мигрени (о которых он не говорил Виктору), обследование ничего не показало. Иногда случались панические атаки, как в детстве (которые держал в секрете тоже, «И чем ты лучше? На самом деле осуждаешь его, а сам? Хочешь наказать в ответ, но наказываешь только себя самого», — прорезался сочащийся желчью язвительный голосок), когда он, вечерами, сидя в своей чудовищно гигантской квартире, сжимаясь до крошечной точки, не мог вспомнить что-то из того, о чём говорил Виктор накануне. Ему даже казалось, что тот его разыгрывает, пытаясь убедить в чём-то, что не соответствовало действительности.       А потом ему стало немного лучше, примерно за несколько недель до дня рождения мамы: голосок ушёл, головных болей не было, и он присоединился к ночным посиделкам в лаборатории с Виктором.       В тот день, когда Джейс впервые привёл Виктора к маме лично, он не смог сообщить ему, что они с отцом уже запланировали дату эвтаназии. Всё-таки день рождения явно не для новостей о смерти именинника. Сидя на террасе в «Тёмной материи», смотря на Виктора, он в очередной раз ощущал, как же ему с ним комфортно, как хорошо и приятно, не переставая поражаться этому. Даже с Кейт было не так, хотя он всегда считал, что никогда и ни с кем не сможет ощутить себя свободнее, чем с ней.       И вечером, на дамбе, это так много для него значило — то, что Виктор наконец открывался перед ним, доверялся ему. Джейс всегда видел, как нелегко это даётся его партнёру. Как он теперь считал, их сближение было неизбежно: начавшееся с самой первой встречи (когда он увидел его в конце коридора, у лифта, спокойного и собранного) и до текущего момента (когда он стоял перед ним, опустив взгляд, крепко сжимая трость).       Он ясно ощутил, как-то, что потерял тогда, с уходом матери, наконец-то восполнилось, и это был долгий, тяжёлый процесс, длившийся все прошедшие годы. Виктор не замещал её в сердце Джейса, хоть и заполнял его полностью, стирая, устраняя застарелые рубцы.       «Я так счастлив, что ты выжил» — почти прошептал Джейс, прижимаясь своим лицом к его, и он действительно был счастлив в тот момент, стараясь вместить в сказанное всё, что скопилось за все эти пять лет. Вместить всю любовь и привязанность, обещающую заботу и близость, которой он будет окружать его до тех пор, пока тот сам того захочет — ещё не зная, как легко все эти побуждения будут отграничены и спрятаны от него, до тех пор, пока Виктор снова не дарует им свободу.