Сара Райдер и два солнца

Белый свет не заканчивается. Он просто меняется местами с самим собой: то ближе к снегу, то к песку, то к молоку, разлитому на весь мир. Я иду по нему босиком, и каждый мой след тут же затягивает, как будто меня никогда не было. Иногда мне кажется, что если я лягу — всё станет проще. Белое ляжет поверх меня тонким слоем, будет тихо и ровно, и никто не попросит: "Сара, нужно ещё", "Сара, курс", "Сара, они на тебя рассчитывают". Каждый раз, когда я почти готова принять это, что-то мешает. Сначала это были два далёких солнца над горизонтом, болтающиеся, как игрушки на нитке. Потом — золотая нить, уходящая куда-то вверх, как трос. Сейчас — тёплая шероховатость голоса, который я слышу раньше, чем понимаю слова. Не фраза. Тембр. Как будто кто-то знакомый хрипловато смеётся в другой комнате. Я останавливаюсь. Белое пространство вздрагивает — и слева появляется прямоугольник тёплого света, как окно в тёмном коридоре. В нём — силуэт. Тот, к которому я тянулась всю жизнь, даже когда знала, что поздно. Мама. Она стоит спиной к свету. Я не вижу деталей, только очертания: плечи в мягком свитере, рука с кружкой, лёгкий наклон головы. Слишком знакомый. Такой, как в те времена, когда я не дотягивалась до верхних полок. Хочется побежать. Я делаю шаг. И ещё. Белое под ногами вязнет, как густой снег, но я всё равно иду. — Мам… — голос срывается, как у ребёнка. — Мам, я так устала. Силуэт не двигается, но свет за ним теплеет. Я слышу короткий, хрипловатый смешок. Тот самый, от которого у папы всегда становилось мягче лицо. И вдруг — слова. Очень отчётливые, как если бы кто-то поднёс динамик прямо к уху: — Дом — это не стены. Дом — это дыхание рядом. Я знаю эту фразу. Я слышала её. Там, до всего этого. И… совсем недавно. Как будто кто-то аккуратно достал её из памяти и положил посреди белого. Я делаю ещё шаг. — Тебя… не должно здесь быть, — шепчу. — Ты умерла. Ещё до Андромеды. Я помню больницы. Трубки. Папу, который делает вид, что всё под контролем. А потом… — я сглатываю, и ком в горле почти физически царапает, хотя здесь не должно быть ничего физического, — потом пустоту. Я смотрю на неё и понимаю, что вот это — всё, чего мне не хватало все эти годы. Простого факта: она стоит и смотрит на меня. — Я так по тебе скучала, — вырывается. — Каждый день. Когда ушла ты. Когда ушёл он. Когда я проснулась уже здесь, с новым небом, новым кораблём и людьми, которые решили, что я должна заменить его. Всю эту чёртову Андромеду. Мама делает шаг вперёд. Свет мягко обрисовывает её лицо: знакомый изгиб скул, тёплые глаза, морщинки у губ. Она выглядит старше, чем в моих сохранённых картинках, и живее, чем на всех голограммах. — Я не могу, — говорю. — Я… не дотягиваю. Я обманываю их. Я не Алек Райдер. Я не… Первопроходец. Я просто девчонка, которая всё время боится, что снова кого-то подведёт. Мне кажется, что если я сейчас замолчу — белое затянет меня по горло. Поэтому я продолжаю, пока есть голос: — Я привела их к воде, и меня положили в клетку. Я пошла за их домами — и потеряла свой. Твой. Его. Себя. Я широко развожу руками, показывая на этот бесконечный белый мир. — Вот. Вот к чему я пришла. Бесконечная пустыня и одна уставшая идиотка посередине. Великолепный курс, правда? Мама приседает, чтобы смотреть на меня вровень, как тогда, когда мне было шесть, и я ревела из-за сломанной игрушки. Я жду, что она скажет что-нибудь вроде: "перестань", "поднимайся", "держись". Что-то правильное, взрослое. Вместо этого она медленно поднимает руку и кладёт ладонь мне на щёку. Я чувствую её. Здесь, где вроде бы не должно быть ни кожи, ни тепла. Большой палец осторожно проводит от скулы к подбородку, стирая слёзы, которых нет. Я закрываю глаза, не выдержав. — Я не хочу больше быть одна, — шепчу. — Мне страшно. Снова. Всегда. Я всё время боюсь, что сделаю не так. Что из-за меня кто-то ещё… Голос ломается. Мама не одёргивает, не торопит. Просто ждёт. — Колонисты. Команда. Она… — имя застревает в горле. Мамин взгляд становится внимательнее. Она чуть наклоняет голову — так, как делала всегда, когда пыталась услышать, что я не договариваю. Свет сбоку меняется. Белое чуть расступается, будто кто-то сдвинул завесу. Там, дальше, проступает лёгкий контур — неясный, как рисунок на запотевшем стекле. Я моргаю, щурюсь. — Они верили в него, — говорю быстрее, чтобы не дать себе сбежать обратно в молчание. — В папу. Он был легендой. Настоящим Первопроходцем. А я… Я забрала его место. Его корабль. Его… — я запинаюсь, — и всё равно в итоге оказываюсь в клетке. Опять. Только теперь без вас. Мама не спорит. Она разворачивает меня за подбородок, легко, без усилия, в сторону, где белое становится тоньше, как туман на ветру. Там, очень далеко, мерцают огоньки — не солнца, а крошечные точки. Панели. Индикаторы. Звёзды. — Там никого, — автоматически говорю я. — Я уже ходила. Пусто. Она мягко проводит большим пальцем по моей щеке ещё раз. И в её голосе вдруг появляется другая интонация — знакомая, но не из детства. — Там — не стены, — говорит она. — Там дыхание. Которое тебя ждёт. Я замираю. Это "дыхание" звучит иначе. Полтона вниз, с выдохом в конце. Так иногда говорит она — и так говорит другая. Совсем другая. Рыжая. С короткой стрижкой и высоким хвостом. С веснушками на переносице и звёздным небом в глазах. Суви. Силуэт мамы дрожит, как голограмма, в которую вмешались помехи. Линии смазываются, свет начинает вращаться вокруг неё ореолом. Я моргаю — и вдруг понимаю, что свитер сменился на тёмно-синий жилет экипажа. Волосы становятся светлее, собираются аккуратно. На переносице проступают веснушки. Но глаза всё ещё те же: тёплые. Смотрящие на меня так, как будто я — не ошибка в курсе, а человек. Где-то в груди что-то ломается. — Я не хочу выбирать между вами, — вырывается. — Между тобой, им, Землёй, Андромедой, миссией, Пиби, Суви… Я не справляюсь. Силуэт будто делится на два слоя. В одном — мама: знакомый свитер, кружка, усталый, но мягкий взгляд. В другом — Суви: жилет, аккуратная стрижка, тёплые руки, которые дрожали, когда она впервые призналась мне в любви. Они накладываются, как два прозрачных кадра. Две пары рук ложатся мне на щеки одновременно. Я чувствую обе. И от этого становится невыносимо. — Я скучаю по тебе, — шепчу маме. — Но я… Я перевожу взгляд на второй слой, туда, где живут паники и облегчения Суви, её "два коротких" и тихое "я никуда не уйду". — Я хочу к тебе, — вырывается уже ей. — К вам всем. Но… сначала — к тебе. Свет вокруг дрожит. Мамина фигура словно отступает, становясь прозрачнее, как старый снимок. Она улыбается — так, как улыбалась, когда отпускала меня на первый самостоятельный вылет. В этом взгляде — не обида, не жалость. Разрешение. "Я не могу держать тебя вечно", — читаю по её глазам. Образ Суви, наоборот, концентрируется. Линии становятся чётче. Я слышу её голос ясно, без фильтров, без электронного шороха: — Без тебя мне Андромеда не дом. Дом — это ты. Эти слова уже царапали меня снаружи, когда я была между болью и тишиной. Теперь они проходят через меня, как тёплая волна. Вместо белой пустыни вокруг проступает другое: мягкий свет медотсека, контур кушетки, ремни на груди и ногах. Холод гладкого металла под спиной. Запах антисептика. Лёгкий сладкий шлейф того чая, который она постоянно забывает допивать. Я вижу себя — худую, бледную, с синяками под глазами, с шрамами и бинтами. И вижу её, сидящую рядом, согнувшись, с уставшими, но всё равно светящимися глазами. Рыжие волосы собраны в высокий хвост, пара прядей выбилась к лицу. Она держит меня за руку. Пальцы переплетены. Я протягиваю к ней ладонь — здесь, в белом. Она тянется навстречу — там, в реальности. Между нашими пальцами натягивается тонкая золотая нить. Та самая, что раньше уходила куда-то в небо. Теперь она тянется вниз, к телу, к кораблю, к людям. — Суви… — говорю я. Имя срывается с губ мягко, как выдох. Как будто я произносила его всю жизнь и только сейчас услышала. В этот момент белый мир трескается. Сначала — тонкая линия по горизонту. Потом — ещё. Свет ломается, как тонкий лёд весной. Всё вокруг сползает, меняя цвет, плотность, запах. Белое превращается в серое, серое — в металлическое, металлическое — в цвета медотсека. Меня накрывает тяжестью тела. Боль возвращается одним ударом — во всё сразу. Рёбра тянут, где-то в боку жжёт так, будто сквозь меня пропустили раскалённый прут. Голова тяжёлая, рот сухой, губы потрескались. Грудь сжимает, как если бы кто-то поставил на неё плиту. А потом — отпускает. Я вдыхаю. Воздух врывается в лёгкие грубо, до кашля. Горячий, сухой, с привкусом металла и чего-то горького — медикаменты. Я жадно хватаю его, как человек, который слишком долго был под водой. Вдох получается глубоким, болезненно настоящим. Где-то над головой ровно шипит аппаратура. Монитор пульса, до этого рисовавший почти ровную линию, вдруг даёт резкий всплеск. ЭЭГ дрожит, как вода под камнем. Микрофоны снимают хриплый рывок воздуха, записывают его в память. Но рядом никого нет. Ни Лекси с её уверенным "я здесь". Ни Пиби с нервным смешком. Ни Коры, ругающейся на чужие приказы. Ни Суви, которая обычно сидит так близко, что её дыхание слышно. Моя ладонь лежит раскрытой на простыне. Одна. Но я всё равно чувствую в ней остаточное тепло — как фантом того, как её сжимали два коротких. Губы еле шевелятся. Я пытаюсь сформировать звук, и воздух царапает горло изнутри. Получается шёпот, который глохнет в кислородной маске: — Су… ви… Это всего один слог. Но он звучит внутри так, как будто я закричала. Я снова втягиваю воздух. Глубже. Лёгкие протестуют, под рёбрами простреливает боль, в глазах темнеет. Я цепляюсь за этот вдох, как за край борта, и не отпускаю. Где-то далеко, за закрытой дверью медотсека, "Буря" стоит у стыковочного кольца Нексуса. Кто-то спорит о Первопроходце, считая часы и проценты. СЭМ фиксирует мои показатели и вносит их в лог. Но никто ещё не смотрит на экраны. Никто ещё не отметил всплеск. Никто пока не знает, что я вернулась к дыханию. Кроме меня. Я делаю ещё один вдох. И в ту же секунду понимаю: белая пустыня остаётся позади. А впереди — голос, который сказал, что дом — это я. И руки, к которым я теперь хочу идти не в мыслях, а наяву.