Наэ Таль

      Представьте, что внутри вас поселился редкий экзотический цветок, а может быть, не такой уж и редкий и экзотический. Может быть, просто лилия, дикая лилия, но такая очаровательная. Цветок прекрасен, его лепестки переливаются всеми оттенками заката, а аромат кружит голову. Вы готовы отдать всё, чтобы он расцветал. Вы регулируете свет, температуру, влажность, оберегаете от малейшего сквозняка. Но корни этого цветка прорастают сквозь вас, оплетая ваши органы, врастая в кости. Он питается вашей энергией, вашим временем, вашими мечтами. Чем больше вы заботитесь о нём, тем больше он требует. Вы забываете о себе, о своих нуждах, потому что боитесь, что без вашего внимания цветок увянет, а вместе с ним увянете и вы. Иногда вам кажется, что вы видите, как лепестки блекнут, как стебель клонится к земле. И тогда вас охватывает паника, липкая и холодная, сковывающая движения, парализующая волю. Вы готовы на всё, лишь бы вернуть ему прежнюю красоту, лишь бы он снова засиял. Вы бросаетесь исполнять каждое его желание, предугадывать каждую потребность, словно от этого зависит и ваша жизнь. Вы даже не замечаете, как он, напившись вашей жизненной силы, расцветает ещё ярче, а вы становитесь лишь бледной тенью себя прежнего, оболочкой, предназначенной для ухода за этим прекрасным, но губительным растением. Ваша жизнь, кажется, сузилась до одного человека, до одного цветка, до одного источника мнимого счастья.       Вы начинаете оправдывать его недостатки, его резкость, его холодность. «Он просто устал», — убеждаете вы себя. — «Он не это имел в виду». Вы прощаете то, что никогда бы не простили другому, потому что боитесь, что любое недовольство, любая критика приведут к тому, что цветок завянет. Вы лжёте друзьям, семье, себе, чтобы защитить его, чтобы скрыть истинное положение вещей. Вы боитесь, что если кто-то увидит правду, то он отнимет у вас этот цветок, оставив вас наедине с зияющей пустотой внутри. Вы становитесь виртуозом самообмана, художником, рисующим идеальную картину там, где царит хаос и разрушение.       А потом наступают моменты просветления, короткие, мучительные вспышки осознания. Вы видите себя в зеркале и не узнаёте отражение. В глазах — пустота, на лице — маска услужливости и страха. Вы чувствуете, что задыхаетесь, что вам не хватает воздуха, что вы тонете в болоте, из которого нет выхода. Но эти моменты быстро проходят, заглушённые страхом потери, заглушённые ложной надеждой, заглушённые шёпотом цветка, который обещает вам счастье, если вы будете продолжать заботиться о нём.       Зависимость — это не просто потребность, это глубокая, разъедающая убеждённость в том, что твоя собственная ценность определяется его отношением к тебе. Ты становишься зеркалом, отражающим его свет, забывая о том, что у тебя есть собственный источник тепла и сияния. Ты тратишь все силы на то, чтобы угодить, чтобы заслужить его одобрение, чтобы он не усомнился в твоей любви и преданности. Ты готов пожертвовать своими желаниями, своими мечтами, своей жизнью, лишь бы он был доволен.       Зависимость — это тихий, но настойчивый голос внутри, шепчущий, что ты неполноценен без него. И этот голос заглушает все остальные: голос разума, который кричит о том, что тебя используют, голос инстинкта самосохранения, который умоляет тебя бежать, голос собственной души, которая увядает в тени этой губительной красоты.       Чонгук никогда не слышал голоса, предостерегавшего его от опасности, голос шептал лишь одно: «Тэхён должен быть счастлив. Сделай всё, чтобы он был счастлив. Тогда и ты будешь счастлив». И сейчас остался лишь голос зависимости, твердящий: «Ты нужен ему. Без тебя он пропадёт…»       Чонгук помнил, как впервые увидел Тэхёна. Тогда ему показалось, что это самый прекрасный человек на свете, и он, Чонгук, должен сделать всё, чтобы этот свет никогда не погас.       Его улыбка, благодарный взгляд Тэхёна были наркотиком, заглушающим боль и усталость. Чонгук ловил каждое слово, каждый жест Тэхёна, подстраивая под них своё поведение, свои интересы. Он перестал замечать, что теряет себя, растворяясь в мире Тэхёна. Его собственные желания стояли мёртвым грузом, потому что все мысли занимал анализ настроения Тэхёна — слегка нахмуренные брови, тихий вздох, короткий ответ в сообщении — всё становилось поводом для бессонных ночей.       Чонгук никогда бы не подумал, что может стать настолько зависим от другого человека. Он всегда считал себя свободным и сильным, но теперь, глядя в зеркало, он видел лишь пустую оболочку, отражение Тэхёна, и в глубине души зарождался тихий, робкий страх: а что будет, если однажды Тэхён уйдёт и заберёт эту лилию, которой так вдохновлён Чон? Что останется от Чонгука?

***

      — Хватит портить жизнь всем вокруг. Оставь уже Юнги в покое, он ведь такой хороший парень. И того нового мальчика, гонщик или кто он… — голос отца звучал, как скрип металла, — перестань заниматься этой ересью и вернись домой, чтобы как раньше не вылезать из комнаты, как таракан! — Тэхён отключился, лишь бы не слышать дальше. Он в очередной раз наивно ответил на звонок от младшей сестры, с которой он иногда общался, но лишь услышал отцовский голос.       Дверь комнаты хлопнула, словно захлопнулась ловушка. Но клетка была не здесь, в комнате, а у него внутри. Отец всегда умел находить слова, вскрывающие старые раны, заставляющие его чувствовать себя убогим, сломленным, недостойным. Обвинения, произнесённые с таким презрением, эхом отдавались в голове, перекрывая любые попытки рационального мышления.       Он схватил стакан, как будто это была единственная опора в бушующем море отчаяния. Ярость, горячая, слепая, заклокотала в груди. Хотелось разбить всё, что попадётся под руку, уничтожить источник боли. Поднять руку и швырнуть стакан в стену… Представил всплеск, осколки, разлетающиеся, как кусочки его собственной разбитой жизни. Но даже такой маленький акт бунта показался ему бессмысленным. Что изменится? Разве это уменьшит боль?       Мысли, одна другой мрачнее, толкались в голове, как заключённые в тесной камере.       Безумие и гнев звучали в его голове, как звучал ящик тумбы, который он открыл. Там была свалка из ненужных, забытых вещей. Канцелярский нож. То ли случайно попался под руку, то ли Тэхён выудил его подсознательно и намеренно. Ощущение холода металла у него в руке обманчиво успокаивало. Это был контроль. Иллюзия контроля над болью, которую он не мог больше выносить. Лезвие коснулось кожи на запястье. Неглубоко. Просто полоса бледной кожи, чуть более бледная, чем обычно. Хотелось почувствовать хоть что-то, кроме этой парализующей пустоты, этой всепоглощающей тоски, этой ненависти к самому себе, которую тщательно скрывал от всего мира.       «Я должен остановиться…» — еле слышный голос рассудка, теряющийся в хоре отчаяния.       «Зачем останавливаться? — шептал другой, тёмный голос, заманивая в бездну. — Никто не заметит. Никому нет дела».       Рука дрожала, ведомая каким-то тёмным инстинктом, снова приближалась к ножу. И тогда — обрушилось. Как рухнувший дом, погребая под обломками последние остатки самообладания. Паника. Безжалостная, беспощадная. Это чувство парализовало тело, превратило Тэхёна в непослушную куклу. Воздух стал густым, тяжёлым, как свинец. Дышать было невозможно. Грудь сдавило, словно её стиснули огромные ледяные руки. Сердце билось с такой силой, что он боялся, что оно вырвется наружу и навсегда оставит его опустошённым. Всё вокруг начало вращаться, теряя форму и смысл. Тэхён терял себя. Он пытался сосредоточиться, но мозг был слишком перегружен страхом, слишком затуманен отчаянием. Не получалось. Парень тонул, увязал в пучине собственного страха.       И в этой кромешной тьме вспыхнула отчаянная потребность в помощи, в спасении. Но Тэхён не мог встать и дотянуться до телефона. Он просто лежал на полу, свернувшись калачиком, пытаясь защитить себя от надвигающейся бури, захлёбываясь немыми рыданиями и страхом. Ким был абсолютно один наедине с собственным разумом, который превратился в его худшего врага. И он боялся, что эта битва будет проиграна.       Постепенно, словно выныривая из темной воды, паника начала отступать. Дыхание по-прежнему было неровным, но уже не таким рваным. Тело всё ещё дрожало, но судороги ослабевали. Тэхён лежал на полу, чувствуя себя опустошённым, выжатым до капли.       В голове осталась лишь одна мысль: «Прекратить это. Любой ценой». Он не мог больше выносить эту боль, этот страх, эту постоянную борьбу с самим собой. И тогда в памяти всплыл образ. Тёмный, соблазнительный, опасный. Образ таблеток, которые ему когда-то предложил знакомый. И сейчас, лёжа на полу, раздавленный собственной беспомощностью, он готов был пойти на всё, лишь бы прекратить эту боль и хоть на время почувствовать себя хорошо.       Он медленно поднялся, чувствуя, как всё тело протестует против этого решения, сел, облокотившись о кровать, и потянулся к рюкзаку, с которым ездил в путешествие с Чонгуком. Там на дне всё ещё покоился спичечный коробок, который Тэхён подцепил, словно ядовитый цветок. Он открыл коробочку. Внутри лежали белые таблетки с сероватыми вкраплениями. Они манили его, обещали единственно возможное спасение. Ким взял одну дрожащей рукой, поднёс к губам и закрыл глаза.       — Прости меня, — прошептал он в пустоту, адресуя это то ли Чонгуку, то ли самому себе.       Тэхён проглотил таблетку, и горечь обожгла горло. Мир вокруг начал меняться. Не сразу, постепенно. Сначала краски стали ярче, почти до невыносимости. Затем предметы начали плыть, теряя чёткие очертания. Комната дышала, стены пульсировали, а потолок медленно опускался, грозя раздавить. Реальность рассыпалась на кусочки мозаики, которые складывались в совершенно бессмысленные узоры. Ким попытался сфокусировать взгляд, но всё было тщетно. Мир превратился в калейдоскоп искажённых образов, звуков и ощущений.       И тут он услышал его голос. Тихий, нежный, любимый. Комната была пуста. Но голос звучал всё ближе, всё отчётливее: «Я всегда рядом. Просто закрой глаза». Он послушно закрыл. И увидел Чонгука. Яркого, живого, улыбающегося. Он зачёсывал свои волосы, громко смеялся, о чём-то с энтузиазмом рассказывал, энергично жестикулируя. Тэхён потянулся к нему, желая забыть сейчас обо всём. Он был единственным, что имело для него значение. Но что-то было не так. Лицо его расплывалось, искажалось, превращаясь в жуткую маску. Голос становился всё более хриплым, злым. «Ты никогда не будешь со мной!» — смеялся Чонгук, размазывая новую порцию страха и болезненной паники по телу Тэхёна.       Ким резко распахнул глаза, пугаясь увиденной картины: пространство сжималось и искажалось, разламывалось на кусочки. И в этом он был один. Всё тот же, опустошённый, испуганный. Но теперь ещё и безумный.       Звуки становились всё громче, всё навязчивее, они сливались в оглушительный хаос. Тэхён чувствовал, как голова раскалывается от боли. Мир ускользал. Он больше не мог различить, где реальность, а где галлюцинации. Он чувствовал себя словно в ловушке, в кошмарном сне, из которого невозможно проснуться. Тело стало ватным, непослушным. Тэхён попытался встать, но ноги подкосились, и он рухнул обратно на пол. Лежал, бессильно глядя в потолок, чувствуя, как тьма поглощает его.       В горле пересохло. Ким хотел пить, но не мог пошевелиться. В голове мелькали обрывки мыслей, воспоминаний, лиц. Всё перепуталось, смешалось, потеряло смысл.

***

      — Луна моя, — брюнет встал позади Тэхёна, который наблюдал из панорамного окна за улицей, и приобнял его за талию, положив голову Киму на плечо.       Это прозвище из уст Чонгука уже не казалось милым и сердечным признанием в чувствах, оно ощущалось как ожог на грязной коже. Тэхён вздрогнул от неожиданных прикосновений. Они казались незаслуженными. Внутри клубилась буря, каждый миг грозя вырваться наружу оглушительным штормом. «Луна моя» — раньше эти слова были его личным неосязаемым сокровищем, теперь же они звучали как эпитафия, высеченная на надгробной плите их отношений.       Тэхён скривился и дёрнул плечами. Чонгук отстранился, словно от прикосновения к раскалённому углю. В его глазах, обычно искрящихся озорством, плескалась растерянность, как в мутном омуте. Он протянул руку, желая коснуться щеки Тэхёна, но тот отвернулся, словно от удара. В комнате повисла звенящая тишина, разрезаемая лишь частым дыханием Тэхёна.       — Что случилось? — тихо спросил Чонгук, его голос был полон неприкрытого страха.       Но Тэхён молчал и продолжал смотреть в окно, не видя ничего, кроме зелёных деревьев, детской площадки вдалеке и красивых тротуаров, освещённых яркими фонарями. Ему казалось, что если он заговорит, то выпустит наружу всю скрипящую боль, которая скопилась внутри. И тогда всё рухнет окончательно и бесповоротно. Тэхён закрыл глаза, чувствуя, как к горлу подступает комок. Он не хотел говорить, не хотел объяснять.       — Хорошо, я подожду, — прошептал Чонгук, вновь заключив его в объятия. В этот раз он обнимал крепче, словно в последний раз, боясь упустить, потерять.       Ким знал, что это тишина перед бурей и что рано или поздно придёт день, когда они оба будут вынуждены посмотреть правде в глаза, какой бы жестокой она ни была. Чонгук тоже чувствовал этот наэлектризованный, душный воздух, который сулил им только боль и последующее разочарование. Он видел это в отражении тёмных глаз Кима, в той едва заметной дрожи губ, когда они оставались наедине. Чон знал, что время неумолимо сжимается вокруг них, как петля, и что избежать неминуемого столкновения не удастся.       — Тэ, — Чонгук немного замялся, перебирая пальцами край чужой футболки, — я хотел сказать, что у меня день рождения через три дня…       — Вот это ты охуительно вовремя решил сообщить, — съязвил Ким, поворачиваясь к Чонгуку телом так, что брюнету пришлось ослабить хватку объятий, но он всё ещё держал парня за исхудавшую талию в своих руках. — Денег на подарок у меня, конечно, нет, могу подарить праздничный минет.       — Как неожиданно, — смеясь, передразнил его Чонгук, стараясь разрядить напряжённую обстановку. — Я хотел его провести у себя в городе с семьёй. И с тобой. — Последние слова прозвучали с осторожностью.       Тэхён прикрыл глаза, словно от боли.       — Чонгук… — прошептал устало Ким.       — Нет, — взгляд Чонгука стал твёрдым и решительным, — это хорошая идея, в которой я уверен, и ты меня не переубедишь.       Тэхён тяжело вздохнул, чувствуя, как сдаётся под натиском чужой уверенности.       — Если тебе совсем не нравится эта идея, я пойму, — тихо проговорил Чонгук, опуская взгляд. В его голосе слышалась неуверенность и страх потерять то немногое, что у них было, — мы сможем с тобой отметить этот день позже и только вдвоём.       Тэхён на секунду замолчал, собираясь с мыслями, в его глазах отражалась внутренняя борьба.       — Нет, давай съездим, — с трудом согласился Тэхён, скрывая своё раздражение и усталость. Ему не хотелось никуда ехать, ни с кем знакомиться, он просто хотел, чтобы его оставили в покое. — Только… — он помедлил, потому что понимал: следующие слова могут обидеть Чонгука, который так лелеял всё это время их хрупкую связь, — не говори им ничего о нас. Давай мы просто… Просто будем.       Последние слова действительно потревожили Чона. Он всегда знал, что Тэхён держит дистанцию, боится подпустить его слишком близко, хотя надеялся, что со временем всё изменится. Но одно согласие Кима на эту авантюру позволило Чонгуку расслабиться. Он знал, что это решение далось Тэхёну нелегко, и ценил его готовность пойти навстречу. Брюнет облегчённо выдохнул, почувствовав, как тяжесть свалилась с плеч. Оставшиеся дни до поездки пролетели в хлопотах. Чонгук был полон энтузиазма, планируя выходные в Пусане, его родном городе, где жили его родители и сестра. Он хотел показать Тэхёну своё детство и юношество, свою семью, которая примет Кима и их отношения в любом случае, даже если сначала это покажется им чем-то странным и нежеланным, ведь его родители слишком сильно знакомы с принятием и любовью в широком смысле. Тэхён же, напротив, оставался отстранённым и молчаливым, погружённым в свои мысли. Он просто ждал поездки.       В день отъезда Чонгук был полон надежд и привычного ему энтузиазма. Он верил, что эта поездка станет важным шагом в их отношениях, что Тэхён сможет почувствовать себя частью его жизни. Но, глядя на напряженное лицо Тэхёна в окне машины, он понимал, что всё может пойти совсем не так, как он планировал.       По прибытии в город Чонгука встретили тёплые объятия семьи. Мама Чонгука, увидев Тэхёна, одарила его ласковой улыбкой и пригласила в дом, принимая его за близкого друга Чонгука. Тэхён вежливо поздоровался, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Он чувствовал себя чужим среди этих счастливых, улыбающихся людей, и ему хотелось поскорее сбежать. Чонгук почувствовал своим нутром неуверенность Тэхёна и попросил у родителей небольшую передышку после дороги. И хотя маленькая семья Чон не желала отпускать гостей, а тем более своего сына-именника, они всё же сдались, потому что характер Чона младшего был непокорен даже тем людям, которые его и взрастили таким.       — Тэ? — Чонгук улёгся на свою заправленную кровать, что пахла свежестью и летним жаром, и потянул к себе за плечи Тэхёна, который скромно сидел на краю и осматривал комнату пубертатного адреналинового рокера-бунтаря и фаната гонок. Крайне ожидаемо, но от этой обстановки по телу растеклось приятное тепло, словно сама комната добро приветствовала его и принимала к себе. Тут хотелось быть, остаться надолго.       Тэхён лёг рядом с Чонгуком на его руку, которой брюнет обнял его минутой ранее. Он всматривался в Чонгука, долго и очень внимательно. Взгляд был влюблённым, но не обезумевшим, а обречённым.Тэхён знал, что этот момент был хрупким, словно лёд под весенним солнцем. Он чувствовал, как сердце болезненно сжимается от осознания невыносимости происходящего. В этих минутах он пытался запечатлеть каждую черту лица Чонгука, каждый изгиб его губ, каждую искорку в его тёмных глазах. Чонгук молчал, чувствуя на себе этот изучающий взгляд. Он не отрывал взгляда от потолка, но знал, что Тэхён смотрит на него так, словно видит в последний раз. Тревога закрадывалась в душу Кима, но он старался гнать её прочь, цепляясь за настоящее, за тепло тела рядом.       — Ты похож на маму, — Тэхён невесомо провёл пальцем по щеке Чонгука.       Тот вздрогнул от неожиданного и непривычного для Тэхёна проявления чувств, но не отвернулся. Он позволил этому прикосновению разрядом тока пронзить его, вспоминая о том, что они оба живы, что они здесь и рядом.       — Тэхён-оппа! — в комнату с шумом и без стука ворвалась Чонхи с яркой широкой Чоновской улыбкой, с которой их ранее встретила их мама. Девушка навалилась на парочку сверху, обняв каждого из них крепко за плечи и шеи.       — То есть родной брат уже не нужен. Класс, — ворчал Чонгук, сложив пальцы на боках сестры и начав её щекотать, в ответ сразу раздался живой, звонкий, озорной и неконтролируемый смех.       — Конечно, нет, балбес, — девушка пыталась защищаться и атаковать старшего брата, но выходило плохо.       — И вообще, если бы мы тут занимались чем-то своим, а ты так врываешься!       — Чонгук-и, я смотрела «Клуб Яричин», мне ничего не страшно.       Чонгук сел вместе с сестрой, которая находилась у него на коленях и расслабленно обнимала за плечи.       — Мой дорогой и любимый братик, поздравляю тебя с днём рождения и дарю тебе свой ценный поцелуй, — Чонхи смачно чмокнула брата в щёку и потрепала его за волосы. — Тэхён-оппа, как у тебя дела?       — Хорошо, малышка, — выдавил из себя улыбку Ким, лёжа на кровати. Он наблюдал за счастливыми родственниками и вспоминал своих сестёр.       С одной, средней, он практически не общался, только в те редкие случаи, когда приезжал в отчий дом, где жила вся семья. Эта сестра с каждым годом всё больше походила на их мать, которая нарциссично заботилась только о своём имидже идеальной жены, мамы и хозяйки. А вот самая младшая дочь семьи Ким всегда считала несправедливыми и жестокими действия в отношении их старшего брата, но тираничный авторитет отца душил неумолимо её волю и характер, поэтому она могла только тайком общаться со старшим братом, видя, как тот, съедаемый депрессией и тревогой, медленно умирает.       Они ещё немного поболтали втроём, и Чонхи сказала парочке спускаться на улицу через полтора часа.       Чонгук и Тэхён вышли на улицу через час, Чонхи накрывала на стол, слушая на всю громкость попсовые песни, мама заканчивала приготовления на кухне, а отец разжигал костёр в мангале, чтобы приготовить мясо. Чонгук вывел Кима за руку, но как только на горизонте показались другие люди, Тэхён сам высвободился, несильно отстранившись.       На улице золотые лучи солнца всё так же пронзали густую листву яблонь, рассыпаясь по лужайке сверкающими искрами. Смех и разговоры отца и дочери разносились по саду. Праздник дня рождения Чонгука был похож на ожившую картинку из журнала — идеальная, тёплая и такая… чужая для Тэхёна. Чонгук, как всегда, был в центре внимания. Здесь, среди этих людей, он был не просто гонщиком, сорвиголовой, любимцем публики. Он был просто Чонгуком, любимым сыном и братом. Здесь он черпал ту уверенность и непоколебимую веру в себя, которая позволяла ему мчаться по трассе на бешеной скорости, зная, что за ним — крепость любви и поддержки этой семьи. Тэхён наблюдал за ним, чувствуя, как в груди рождается странная смесь восхищения и тоски. Он знал Чонгука другим — страстным, дерзким, непоколебимым. Но здесь, среди этой идиллической картины, он видел другую его сторону — нежность и даже некоторую уязвимость, глубокую связь с семьёй, о которой Тэхён мог только мечтать.       Ким понимал, что этот день важен для Чонгука. Важно, чтобы Тэхён понравился его семье, чтобы вписался в этот мир, где царили любовь, поддержка и уверенность в завтрашнем дне, поэтому он старался изо всех сил. Тэ улыбался, когда слышал шутки, хоть и понимал их с опозданием. Он пытался поддержать разговор, хотя каждое слово казалось ему фальшивым и натянутым, по крайней мере с его стороны.       Семья Чон принимала его тепло, с любопытством расспрашивая о его жизни, интересах. Они были настолько открытыми и искренними, что Тэхёну становилось не по себе. Он привык с малых лет прятать свои чувства, возводить стены вокруг своего сердца, провоцировать и злить потенциально опасных людей, чтобы они не ранили первыми, а здесь все словно ходили нараспашку. Поэтому Тэхён чувствовал себя как под микроскопом, словно его внутренние демоны, его тревоги и зависимости были видны каждому. Особенно сложно было, когда его спрашивали о родителях или о том, чем он вообще занимается в жизни. Но ответа у парня не находилось, ведь он совершенно не понимал, как рассказать о той единственной давящей пустоте, которая преследовала его с самого детства. Он не мог рассказать всю правду о себе даже своему лучшему другу и человеку, который терпел и, казалось, принимал его всецело. Поэтому эта беседа казалась ему испытанием.       Чонгук чувствовал это, хотел взять своего возлюбленного за руку или обнять, но понимал, что это только добьёт чужое хрупкое состояние. В груди кололо от невозможности помочь. Чонгук перехватил его взгляд, полный смятения и боли. Он знал, что Тэхён скрывает гораздо больше, чем говорит. Он видел тени в его глазах, слышал их отголоски в его молчании.       Тэхён с трудом сглотнул, ощущая, как пересохло в горле. Слова застревали где-то в глубине, не желая вырываться наружу. Он бросил быстрый взгляд на Чонгука, ища поддержки, но встретил лишь понимающий, сочувствующий взгляд. Это не помогало. Это лишь усугубляло ситуацию. Ким отделывался общими фразами, надеясь, что они не заметят дрожь в его голосе. И, казалось, у него получалось. Но внутри всё сжималось от напряжения. Он чувствовал себя самозванцем, пытающимся примерить чужую шкуру. Но он оставался сидеть рядом с «другом», натянуто улыбаясь и продолжая играть свою роль ради Чонгука, ради надежды на то, что когда-нибудь он сможет почувствовать себя частью этого мира.       — Чонгук-а, когда ты приведёшь домой невесту? — беззлобно спросила мама, которая уже ожидала первых внуков, хотя Чонгук был ещё молодым для таких этапов жизни. Мама хитро прищурилась, подперев щеку рукой. В голосе звучала лёгкая ирония, но в глазах плескалось искреннее ожидание. Чонхи, знающая некоторые факты жизни брата, сразу окинула парней взглядом и замолчала.       Чонгук на секунду помрачнел, но ответил довольно быстро:       — Тэхён — мой парень, не друг, — утвердительно сказал Чонгук, голос его звучал ожидаемо твёрдо, — хорошо? — он был абсолютно уверен в своих словах. — И разговоров про невест и детей не нужно.       Тишину прорезал лишь треск поленьев в мангале и приглушённые ритмы музыки. Мама, словно ужаленная, опустила взгляд в тарелку, на щеках проступил предательский румянец смущения. Отец же, напротив, смотрел на сына в упор, словно пытаясь разгадать его. Лицо — непроницаемая маска.       В горле пересохло. Тэхён хотел уйти, сбежать в привычный мрак своих мыслей, где ему было больно, но хотя бы знакомо. Но он не мог, потому что был привязан к Чонгуку невидимыми нитями, нитями зависимости, страха и… влюблённости.       Первым тишину нарушил отец. Голос прозвучал на удивление спокойно:       — Так надо было сразу об этом сказать, Чонгук.       Чонхи прыснула со смеху, нарушив повисшее напряжение:       — Да ладно вам, Тэхён-оппа — просто ангел, посланный Чонгуку свыше. Кто ещё выдержит его характер?       — И как этого красивого мальчика угораздило связаться с таким противным и упёртым человеком, как ты, Чонгук?! — воскликнула женщина, поддержав свою дочь. В голосе звучало скорее удивление, чем осуждение. Словно она искренне не понимала, что Тэхён нашёл в её сыне.       — Я какой-то изгой в этой семье! — скривившись, фыркнул Чонгук. Он взял руку Тэхёна в свою, сжимая её ободряюще.       Но Тэхён чувствовал себя ещё более уязвимым, зная, что Чонгук видит его насквозь, знает о его борьбе, о его внутренних демонах. Тэхён понимал, что он не вписывается в эту картину счастья, что он — тёмное пятно на безупречном холсте семьи Чон. Он был другим, сломанным, испуганным, и эта идеальная семья лишь подчёркивала его собственную неполноценность.       Тэхён чувствовал себя маленьким и потерянным в этом океане счастья и любви, и единственное, чего он сейчас хотел — это сбежать, спрятаться и больше никогда не выходить из своего убежища.       Тэхён оставался стоять в тени яблонь, чувствуя себя лишним, ненужным, чужим на этом празднике жизни, и молился лишь об одном — чтобы этот день поскорее закончился.

***

      — Тэхён, оставь их всех в покое. Ты никогда не будешь достоин этих людей. И нам перестань портить жизнь своей, мне мерзко думать, что ты мой сын, пока ты такой.       — Твой нагулянный сын тоже тебя любит, папуль, — усмехнулся Тэхён. В его голосе была не ненависть, её нет давно, а какое-то выжженное, пепельное разочарование, потому что слова отца — это не просто упрёки, это приговор, от которого некуда бежать, негде спрятаться.       Тэхён чувствовал, что до гибели ему остался шаг. И как же ощущался этот шаг? Что ж…       Кожа стала тонкой, почти прозрачной, и сквозь неё сочилась не кровь, а густая, тягучая апатия. Она обволакивала каждый орган, каждую мысль, парализуя волю. Дыхание — тяжёлый, непосильный труд, каждый вдох — напоминание о бессмысленности существования.       Тэхён сидел на полу, привалившись к холодной стене, и смотрел в одну точку. Комната — декорация к спектаклю, в котором он больше не хотел играть. Предметы потеряли очертания, цвета стали тусклыми, словно выцветшие от времени фотографии. В этой комнате обитал только он — пустой сосуд, наполненный отчаянием.       Его мысли — не поток, а вязкое болото, в котором тонут обрывки воспоминаний. Вот он, счастливый, улыбающийся, держит его за руку. Вот он кричит, обвиняет, выплёскивает яд. И между этими двумя полюсами — звенящая пустота, ощущение, что его предали, бросили, выкинули за борт жизни. Его влюблённость к нему — не свет, а болезненный ожог. Он понимал, что это чувство разрушало его, превращало в тень. Но без Чонгука он — ничто. Он — функция, приложение к его жизни, и удаление этого приложения равносильно смерти.       В голове — не голос, а шипящий шёпот. Он говорил о том, что выход есть. Что можно прекратить эту боль, этот кошмар. Что можно просто шагнуть в темноту и навсегда избавиться от страданий. Шёпот становился громче, настойчивее, он заполнял собой всё пространство, заглушая любые попытки сопротивления. Тэхён больше не видел смысла бороться. Все попытки изменить ситуацию, вырваться из этого порочного круга разбивались о стену его равнодушия, его эгоизма, его неспособности любить. Он устал от боли, от разочарований, от бессмысленной борьбы.       В этот момент парень чувствовал не страх, а облегчение. Облегчение от осознания того, что скоро всё закончится, и больше не будет этой мучительной зависимости. Будет только тишина. Вечная тишина.       Тэхён поднялся с пола, словно во сне, и подошёл к окну. Город за окном — чужой, враждебный мир, в котором ему было тесно. Он открыл окно, и в лицо ему дунул холодный ветер, шепнувший: «Прыгай». Ким стоял на краю, готовый сделать шаг в пропасть. Но в самый последний момент где-то в глубине души вспыхнула крошечная искорка надежды или сомнения. Он не знает. Но эта искорка заставила его остановиться. Тэхён закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Вдох, который может стать последним.       Парень достал из кармана уже не коробок, а маленький зип-пакетик в несколько сантиметров, в котором было около десятка тех самых таблеток. Тэхёну пришлось потрудиться, чтобы найти поставщика, но, как говорится, кто ищет, тот всегда найдёт.       Смотря на них, он чувствовал голод и жажду, ему казалось, что даже воздух не был таким желанным, как они. Тяга была сильнее разума, сильнее страха. Но от этого осознания хотелось кричать во всё горло. Он помнил тошнотворный ритуал физического и морального опустошения, идущий за новым желанным витком эйфории. Воспоминание об этом вызывало у него отвращение к самому себе. Его щекотала лёгкая зыбь по поверхности души, но и она ощущалась как пытка. Ким чувствовал себя одновременно слабым и напряжённым, разбитым и готовым к бою. Тэхён закрыл глаза ещё плотнее, пытаясь заглушить внутренний голос, который шептал о слабости, о зависимости, о неизбежности повторения. Но заткнуть хоть на несколько минут можно было только одним способом. Он достал из пакетика первую таблетку. В горле запершило, словно он проглотил горсть песка. Таблетка, словно ядовитая конфета, обжигала холодом пальцы. Он бездумно проглотил её.       Дыхание участилось, в висках застучала навязчивая барабанная дробь. Холодок расползался по венам, как ледяной плющ, сковывая волю, убаюкивая сознание. Мир вокруг начал мерцать, как старая лампочка, готовая вот-вот перегореть. Внутри поднималась волна, цунами наслаждения, готовая обрушиться на берег его истерзанной души.       Через некоторое время светловолосый почувствовал резкий толчок в грудь, словно сердце на мгновение остановилось, а потом с бешеной силой рвануло вперёд. Внутри стало растекаться тепло, обжигающее и одновременно умиротворяющее. Мир вокруг замедлился, потерял резкость, стал податливым, как пластилин. На мгновение ему показалось, что он видит Чонгука, который стоял рядом, смотрел на него с печалью и разочарованием. И Тэхён понимал, что предал его. Этот образ исчез так же внезапно, как и появился. Но его присутствие оставило в душе Тэхёна глубокую ссадину. Слова Чонгука, его уговоры, его любовь — всё это казалось сейчас далёким, нереальным сном.       В этот момент, на самом пике, пришло обманчивое чувство всемогущества. Проблемы, терзавшие душу, отступили, превратились в далёкий, неразличимый шум. Казалось, что всё возможно, что всё в мире подвластно тебе. Но это — лишь иллюзия. Мысли стали тягучими, бессвязными, такими же, как пространство вокруг. В голове проносились обрывки воспоминаний, образы, фантазии. Не было ни прошлого, ни будущего — только настоящее, растянутое до бесконечности. Казалось, что можно было раствориться в этом моменте, забыть обо всём, что мучило и тревожило.       Тело стало лёгким, невесомым. Тэхёну казалось, что он мог взлететь, воспарить над землёй, не чувствуя ни боли, ни страха.       Ощущения обострились, краски стали невыносимо яркими, звуки шумели и били по барабанным перепонкам. Прикосновение ткани к коже вызывало странное, почти болезненное удовольствие. Он понимает, что эта эйфория — лишь бегство от реальности, от самого себя. Чем сильнее была эйфория, тем сильнее было чувство вины. И чтобы заглушить это назойливое чувство, он положил на язык ещё одну таблетку.       Ким понимал, что все эти таблетки — это ловушка, которая ведёт его к гибели. И всё же, несмотря на всё это, он не мог остановиться. Он продолжал наслаждаться моментом, утопать в блаженном оцепенении, зная, что за это придётся дорого заплатить. Потому что в глубине души он верил, что не заслуживает ничего лучшего. Что он — обречённый человек, которому суждено вечно бежать от себя, от своей боли, от своей нелюбви. И вот на языке ещё одна таблетка…       И ещё одна… Или несколько…       Тэхён сидел на коленях перед небольшим зеркалом на его столе и размазывал косыми отчаянными движениями по векам крупные яркие перламутровые блёстки, отдающие пурпурным сиянием, как вдруг он услышал глухой хлопок двери его комнаты.       — Луна моя, ты не отвечаешь на телефон. Дома была открыта дверь, и я подумал, что могу зайти, — Чонгук присел на пол рядом с парнем, но тот даже не обратил на него внимания. — Ты не говорил со мной с моего дня рождения, что произошло?       Тэхён непонимающе посмотрел на Чонгука. Он совершенно не понимал, о чём тот говорил, ему мешал дикий гул в его голове.       — Что?       — Тэхён, что с тобой? — Чонгук был напуган, потому что ещё никогда не видел настолько пустой и стеклянный взгляд Кима.       Комната плыла в мареве полумрака, вязком, как сироп. Свет от ночника дрожал, отбрасывая на стены причудливые тени. Тэхён почти не дышал и с размазынными по лицу блёстками был похож на куклу, пустую, грязную и разбитую о железный бак. Из глаз Тэхёна полились крупные слёзы, но в них не было совершенно ничего. Тэхён молчал, продолжая бессмысленно смотреть в одну точку. Чонгук взял его лицо в свои ладони и заставил посмотреть на себя.       Ким шумно сглотнул и, разомкнув слипшиеся иссохшие губы, поцеловал Чонгука. Это не было проявлением страсти, нежности или их странной влюблённости. Это было прощание и извинение, прощение и попытка хоть что-то почувствовать. Чонгук ответил на поцелуй, чувствуя вкус соли на губах Тэхёна. Он не отстранился, не оттолкнул, просто позволил этому случиться, принимая этот безмолвный жест.       Тэхён чувствовал, что не заслужил этого момента, что украл его у себя, у Чонгука, у жизни. Эта мысль, как ледяной укол, пронзила его блаженное оцепенение. Он увидел себя в тёмных глазах Чонгука — жалким, зависимым, слабым.       Поцелуй закончился, но губы Тэхёна продолжали дрожать, а взгляд оставался прикованным к Чонгуку.       Чонгук видел в этом взгляде мольбу, отчаяние и прощание. Он хотел что-то сказать, что-то сделать, чтобы остановить его, вернуть к жизни, но не мог. Слова застревали в горле, а тело словно окаменело. Он чувствовал себя беспомощным, как ребёнок, потерявшийся в огромном лесу. Как вдруг его забеспокоило совсем другое. Из носа у Тэхёна шла тёмная густая кровь, медленно стекающая на губы.       — Тэ, что с тобой?!       Ким непонимающе смотрел на Чонгука. Эта паника казалась ему такой бессмысленной, кривой, некрасивой, раздражающей. Тэхёну было невероятно трудно ощутить реальность и понять её, он был не рядом с Чонгуком и удивлялся, как смог ощутить его, он казался ему галлюцинацией.       Чонгук провёл пальцами по коже Кима, разбивая алую дорожку. Тэхён взглянул на его руку и спросил:       — Чонгук, почему на твоей руке кровь?       — Тэхён…       Но Ким уже не слушал, на него обрушилась огромная волна, тягучая и противная, как чёрная нефть. Голову его сдавило с такой силой, словно его прижали бетонным блоком к полу; от этого в ушах зазвенело и затрещало, словно над ним смеялась сама смерть. Сердце забилось, как ненормальное, словно ломало все рёбра, и Тэхёну хотелось разорвать свою кожу и вытянуть его, лишь бы оно не мешало ему своей колючей болью, из-за которой он не мог даже вдохнуть, не мог двинуться, не мог открыть глаза. Он снова попытался встать на ноги, цепляясь за одежду Чонгука, но голова резко закружилась, а в глазах потемнело после нескольких ярких и коротких вспышек, и у парня получилось только свалиться на пол без сил и тяжело втянуть душный воздух. Его начало трясти, а пальцы немели, неестественно изгибаясь, будто каждый из них медленно ломали, а кожа была настолько горячей, что могла обжечь Чонгука.       — Мне… мне плохо, — выдавил Тэхён, когда Чон уложил его к себе на колени, и звук его голоса больше походил на скрип старой двери, чем на человеческую речь. Он потратил последние силы и кислород на эту фразу, и, казалось, больше ни на что Тэхёна не хватит.       — Что случилось?! — испуганно допытывал его Чонгук, держа на своих руках трясущегося Тэхёна, у которого шла кровь носом без остановки, белки глаз начали темнеть из-за лопнувших капилляров, а губы — синеть от нехватки кислорода и крови.       Тэхён еле достал из кармана пакетик с двумя оставшимися таблетками. Он не мог даже сделать вдох и был похож на жалкую рыбу на суше. Ему уже было плевать, как этот поступок оценит Чонгук, Юнги, его родители и сёстры. Его мозг переставал работать, а он чувствовал, что умирает. В этот момент он перестал существовать для себя.       Чонгук всё понял даже через пелену страха и паники: его прекрасная лилия со своими чудными изгибами лепестков, с опасным окрасом и чарующими переливами цвета, в которую он наивно влюбился месяц назад, была слишком ядовита даже для самой себя, а потому была слишком отравлена собой.

Влюблённость.

Зависимость.