Наэ Таль

      Мир сузился до мерзкого, колючего комка в горле. В коридоре больницы пахло смертью и химией — тошнотворным коктейлем безысходности, который разъедал лёгкие. Когда Тэхёна выносили на каталке из машины скорой помощи в приёмное отделение, его красивое лицо было искажено гримасой боли, из которой ядовитыми нитями пробивалось что-то похожее на умиротворение. Умиротворение мертвеца. Чонгук окончательно распробовал страх на вкус.       Осознание всего происходящего обрушилось на Чонгука как ливень, холодный и мерзкий. Но этот ливень осознания он ждал в глубине души, в тихом подсознании, хоть и яро отрицал. Возможно, намеренно, потому что не мог принять того факта, что его идеальная личность не могла спасти свою же любовь, когда он так нуждался в этом.       Но Тэхён ведь никогда не просил о помощи, а только отталкивал, когда кто-то пытался ему помочь.       От ужасных картин этого вечера волнами накатывала горячая злость или даже ярость, смешанная с необъяснимой ненавистью. Он не принимал, не мог даже понять, как можно было пойти на это. Неужели нечто внутри было настолько ужасным, что ухватиться за быстротечное спокойствие и удовлетворение искусственной жажды было самым приемлемым для него решением? От таких мыслей Чонгук сжал кулаки до побелевших костяшек. Он хотел кричать, ломать всё вокруг, но вместо этого застыл, словно окаменевший. В горле стоял ком, не давая ни вздохнуть, ни вымолвить ни слова.       И под слоем ярости, как труп под слоем ила, начала подниматься боль. Не острая, режущая, а тупая, давящая, заполняющая собой всё пространство. Боль от осознания потери, которая произошла не сейчас, не в этот страшный момент, а гораздо раньше. Тэхён умирал внутри, медленно и мучительно, а Чонгук был слеп, видел лишь красивую оболочку, отчаянно цеплялся за его улыбку, за редкие моменты просветления, отказываясь признать, что внутри — пустота. Чон, если не видел, то ощущал, как его любовь погружается в смерть, но не смог достать, не успел. Он вспомнил моменты, когда видел в глазах Тэхёна отблеск боли, но, как дурак, списывал всё на усталость или плохое настроение. Чонгук был так ослеплён своей идеальной картинкой мира, где он — герой, спасающий свою любовь от всех бед. Но Тэхён не хотел быть спасённым, он строил свои баррикады и отчаянно отбивался от любого, кто пытался их разрушить. Это осознание было хуже любой физической боли. Оно ломало кости, выжигало душу, оставляя лишь пепел и безысходность.       Чонгук тяжело опустился на стул в коридоре больницы, чувствуя, как силы покидают его. Он боялся признаться себе, что, возможно, он и сам был частью проблемы, частью того, что подтолкнуло Тэхёна в эту бездну. Этот ливень осознания был не только холодным и мерзким, он был кислотным, выжигающим все остатки надежды на хороший конец.

***

      Тэхён устало и безразлично смотрел на капельницу, тянущуюся из его руки. Околовегетативное состояние его почти устраивало, потому что Тэхён решил, что заслужил он именно это. И всё, что он чувствовал, — жажда. Ему чертовски хотелось пить и ничего более. Ничего и никого. Тело практически не болело, не выдавая гадких последствий, а в голове не было ни одной мысли, ни одного воспоминания, ни одного сожаления. И Киму совсем не хотелось, чтобы что-то всё-таки заполнило сознание. Но Тэхён знал, что это обман: как только уберут капельницу, как только поставят на ноги или просто посадят, как только пристанут с назойливыми расспросами, прикрытыми врачебной заботой, он сломается от невероятной боли и колючего чувства стыда, которые будут вызывать только ненависть к себе и миру.       В палату заглянула медсестра, её лицо выражало профессиональное сочувствие, за которым таилась неприязнь к такому человеку, как Тэхён. Она тихонько проверила капельницу, поправила одеяло и, заметив, что Тэхён не спит, мягко, но лицемерно улыбнулась.       — Как вы себя чувствуете? — прозвучал её голос, похожий на голос девушки в автоответчике.       Тэхён промолчал, устремив взгляд в потолок. Медсестра не настаивала. Тэхён по её взгляду понял, что она совсем не разделяет его намерений, с которыми он совершил эту ошибку. Тишина в палате была почти осязаемой и нарушалась лишь мерным пиликаньем аппаратуры.       На следующий день он начал чувствовать, как медленно, но верно возвращается чувствительность к окружающему миру. Звуки усиливались, запахи медикаментов и больницы проникали в его сознание, а лёгкий зуд под лейкопластырем на руке напоминал о его физической оболочке. Страх нарастал, как густая волна, готовая захлестнуть его. Он знал, что это только начало. Что за этим последует визит врача, потом, возможно, психолога, а затем…       Тэхён закрыл глаза, пытаясь отсрочить неизбежное. Он хотел остаться здесь, в этом безвольном состоянии, где не нужно думать, чувствовать и принимать решения. Ему хотелось вернуться в то предсмертное состояние, в котором ему наконец-то было тепло и спокойно.       Когда врач всё-таки пришёл, он попросил не пускать к нему в палату никого: ни родителей, ни друзей, ни кого-либо ещё, потому что ему было невероятно стыдно и страшно перед человеком, который его спас и имя которого он не смел произнести даже в голове. Высокий мужчина с усталыми глазами и именем Джину на бейдже внимательно выслушал его просьбу, не задавая лишних вопросов. Он лишь кивнул, записывая что-то в своей тетради.       — Постараемся сделать всё возможное, чтобы вам было комфортно, — тихо проговорил он, прежде чем покинуть палату, оставив Тэхёна наедине со своими мыслями. Парню было противно от самого себя и от лицемерной вежливости и заботы, которые принадлежали ему только из-за врачебной этики.       Однако, несмотря на обещание врача, Тэхён знал, что изоляция не будет длиться вечно. Рано или поздно ему придётся столкнуться с реальностью, ответить на вопросы и принять последствия своих действий. Эта мысль пронзала его, как ледяная игла, вызывая дрожь во всём теле. Неделя в больнице тянулась медленно и мучительно. Тэхён старался максимально отгородиться от внешнего мира, отказывался от еды, не разговаривал с медперсоналом и целыми днями лежал, уставившись в потолок с лампами с белым светом. Он чувствовал себя загнанным в угол зверем, совершенно не готовым броситься на защиту от неминуемой опасности. И труднее всего было ужиться с чистым пониманием того, что только он виноват во всём происходящем кошмаре.       Однажды, когда сумерки уже окутали палату, к нему снова заглянула медсестра, та самая, что пришла к нему, когда он очнулся. В руках она держала стакан воды и несколько таблеток.       — Вам нужно поесть и принять лекарства, Тэхён, — мягко сказала она, ставя стакан на тумбочку. — Это поможет вам восстановиться.       Тэхён молчал, отвернувшись к стене. Медсестра вышла из палаты, оставив его наедине с его тяжёлыми, тошнотворными мыслями и невыносимой болью.       — Господин Ким, вам надо подписать официальный отказ от дальнейшего психиатрического обследования и наблюдения в государственной клинике, — следующим утром в палату к парню зашёл его врач с планшетом и формой для отказа от услуг врачей. Тэхён молча кивнул, собирая свои немногочисленные вещи. Он поставил корявую закорючку и кривым почерком написал свои данные, часть строк просто пропустив.       Он не знал, куда себя деть, куда податься после произошедшего, как себя вообще вести. Ему казалось, что он превратился в некрасивое затёртое пятно грязи, которое надоедает перед глазами, но от которого мир не может избавиться. Он сам себя раздражал. До противного скрипа зубами и почти кровавых следов от ногтей на внутренней стороне ладоней. И если мир Тэхён ещё может избавить от своего присутствия, заперевшись в комнате или сбежав в безлюдный угол планеты, то вот от себя самого уйти можно лишь благодаря одному способу. И Тэхён был всё ближе к его исполнению, но в запасе всё ещё было несколько шагов, и Ким очень надеялся, что, просто замерев в потоке жизни, поддавшись ему, он не сделает эти несколько шагов до края всегда открытой крыши в доме Мин Юнги. Но страшнее всего то, что в моменты абсолютного отчаяния, страха и немой паники край крыши казался более привлекательным, чем всё остальное. Привлекательнее самого Чонгука, который ещё несколько дней назад мог поймать искреннюю тэхёнову улыбку.       Идя по больничным коридорам, залитым тёплым светом, похожим на солнечный, Тэхён вдыхал почти стерильный, отдающий спиртом воздух, который, казалось, обжигал лёгкие. Больничный мир вокруг шумел, жил своей обычной жизнью, не замечая человека, который только потерял неделю назад последнюю надежду. Он шёл, не глядя по сторонам, словно призрак, отделившийся от своего тела. В голове царила пустота, лишь изредка пробивались обрывки воспоминаний, словно осколки разбитого зеркала, которые иногда поблёскивали от неестественного света. Последние восемь дней его жизни были сплошным бредом и потерянностью.       Перед выходом Тэхён остановился и закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Куда ехать? К кому? У него больше не было дома. Остался лишь Юнги, который был рядом с самого детства, но даже мысль о встрече с ним вызывала тошнотворный приступ стыда. Как он посмотрит ему в глаза после того, как узнает, что произошло? Ответа не было, как и плана, в котором Тэхён всё-таки останется в жизни хотя бы существовать.       Но на парковке у больницы его ждал Чонгук. Его-то Тэхён хотел видеть сейчас меньше всего на свете, хотя именно его появлению он совсем не удивился.       Чон стоял, прислонившись к капоту своей машины, скрестив руки на груди. Его лицо было серьёзным, даже суровым, но в глазах плескалось беспокойство. Тэхён замер, как кролик, попавший в свет фар. Он не знал, что сказать, что сделать. Просто стоял и смотрел, как Чонгук медленно подходит к нему. Тэхён опустил голову, чувствуя, как сердце окончательно глохнет. Ему хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, просто не быть здесь, не видеть сочувствующего взгляда Чонгука. Меньше всего ему хотелось, чтоб его жалел тот, у кого на руках он чуть не умер от передозировки.       — Пожалуйста, не смотри на меня так, — прошептал Тэхён, не поднимая глаз. Его голос охрип, а глаза уже были влажными от слёз, но он держался, чтобы не стать в чужих глазах полнейшим ничтожеством. Хотя Ким прекрасно понимал, что Чонгук никогда не будет думать о нём так, ему самому было противно от себя.       Чонгук молча подошёл ближе и взял его за трясущуюся руку. Сжал ладонь крепко, сильно, словно боялся, что Тэхён вот-вот исчезнет.       — Поедем ко мне, — предложил Чонгук, не отпуская его. — У меня есть место, где ты можешь побыть в тишине и покое. И я буду рядом, если ты захочешь поговорить.       — Нет, не надо. Я сам доберусь до дома. Давай… Давай просто… — его голос всё-таки сломался, хоть Тэхён пытался выстоять, пережить эту встречу. — Не важно, — раздражённо просипел Ким, отворачиваясь, — просто уезжай.       Чонгук не отпустил его руку. Он знал, что Тэхёну сейчас хуже, чем когда-либо, и отпустить его было бы предательством. Тэхён молчал, его плечи вздрагивали. Он смотрел в глаза Чонгука, ища в них хоть малейшее осуждение, но видел лишь сочувствие и тревогу. И это было хуже всего. Ему было бы легче, если бы Чонгук кричал на него, злился, обвинял. Но он лишь предлагал помощь.       — Да, признай, чёрт возьми, что я то ещё дерьмо, и отпусти, блять, меня, Чонгук! Неужели ты настолько глупый?! — Тэхён вырвал руку, словно обжёгся, и, не оглядываясь, зашагал прочь, поправив на плече рюкзак с жалкими остатками прошлой жизни.       Ненависть внутри него только росла, отравляя каждый вздох. Ненависть ко всему, что его окружает, к тому, что случилось, к себе и Чонгуку. Даже к нему. К единственному человеку, которого запомнило и даже приняло его сердце, не так, как Юнги или сестёр, совсем иначе, как некое пламя внутри, которое заставляло двигаться и хоть иногда дышать и жить. И от этого становилось невыносимо.       Чонгук не сдвинулся с места, провожая Тэхёна взглядом. Он знал, что сейчас любое усилие остановить его только усугубит ситуацию. Медленный выдох обжёг губы. Нестерпимо больно и тяжело видеть Тэхёна таким сломленным. Не дожидаясь, пока тот скроется из виду, Чонгук прыгнул в машину и медленно поехал следом, стараясь не спугнуть. Видел, как тот шёл, сутулясь, а чуть позже остановился у автобусной остановки. Чонгук решил, что Тэхён направится к Юнги домой, поэтому сразу поехал туда.       В квартире ожидаемо был только взволнованный и ничего не понимающий Юнги. Он не знал о той ночи, о том, что Тэхён провёл сутки в реанимации и почти неделю в больничной палате, бунтуя против врачебной помощи и жизни, о том, что он употребляет что-то незаконное. Для него эта неделя выглядела как куча непрослушанных голосовых сообщений и непрочитанных смс, оставленных Тэхёну.       Чонгук также не решался ответить Мину, боясь признаться и ему, и самому себе, что полностью провалился и не смог помочь Тэхёну. Но сейчас выбора не было. Придётся сдаться. И вот Чонгук один стучал в дверь, готовясь к вполне логичным вопросам старшего.       — Ты без Тэхёна? — хрипло спросил он, пропуская гостя внутрь. Он понимал, что что-то не так, но вряд ли был готов к тому, что ему расскажет Чонгук в следующие минуты.       Младший же молча прошёл в гостиную, чувствуя, как свинцовая тяжесть опускается на плечи. Он не знал, с чего начать, как подобрать слова, чтобы объяснить всё то, что произошло с Тэхёном.       — Да, без него, — начал Чон, потирая переносицу, — но он скоро придёт.       — Блять, ты скажешь, что происходит?! — зарычал Юнги, не в силах терпеть эти жалкие прелюдии. — Какого, спрашивается, я не могу до Тэхёна дозвониться?! И ты вместе с ним пропадаешь! Где вы оба были всю неделю?!       — Он был в больнице, — выдавил наконец Чонгук, избегая взгляда в глаза старшему. Тишина, нависшая в комнате, казалась оглушительной. Он чувствовал, как Юнги впивается в него взглядом, и готов был провалиться сквозь землю.       — В больнице? Что случилось? Почему ты мне не сказал раньше? — в голосе Мина слышались паника и гнев. Чонгук тяжело вздохнул, понимая, что оттягивать момент истины больше нельзя.       Он рассказал обо всём: о том, как нашёл Тэхёна в крайне странном, размазанном состоянии, о реанимации, о его упрямом отказе от лечения, о таблетках. Каждое слово — гвоздь в крышку гроба надежды, и Чонгук чувствовал, как она медленно умирает внутри него. Юнги слушал молча, лицо его становилось всё мрачнее и мрачнее. Когда Чонгук закончил, в комнате повисла тягостная тишина.       — Что с ним было до этого? — Юнги пытался держать себя в руках, но в голосе сквозила ярость, смешанная с паникой, которая, казалось, вот-вот захлестнёт его с головой.       — Что? — Чонгук не сразу понял вопрос, ошеломлённый его тоном.       — Какой он был до этого? — голос Юнги стал жёстче, в нём прорезались стальные нотки, выдающие его отчаяние.       — Юнги-хён, я… — Чонгук запнулся, не зная, как описать всё то странное и пугающее, что происходило с Тэхёном.       — Что с ним было, твою мать?! — нервы Юнги сдали, и он сорвался на крик, не в силах больше сдерживать боль и страх, разрывающие его изнутри.       — Я не знаю! — Чонгук ответил ему тем же, не выдержав напряжения. Он чувствовал себя словно загнанный в угол зверь, не понимающий, что происходит. — Он был пиздец каким странным: постоянно психовал, слал меня, а потом просил, чтобы я вернулся к нему. Я не знаю, хён, но иногда мне казалось, что я общаюсь не с ним, будто за него говорил кто-то другой.       Юнги замер, словно его ударили током.       — Это не было случайностью, — прошептал он, словно боясь произнести это вслух. Чонгук ещё никогда не видел в глазах старшего столько страха и боли. — Это рецидив.

«Рецидив»

      Слово, словно осколок стекла, впилось в сознание Чонгука, когда Юнги почти прошептал его. Он силился усомниться в значении, оттолкнуть страшную правду, лишь бы сохранить хрупкий образ Тэхёна, его Луны, не запятнанной этим мраком. Но правда пульсировала болью: это случилось вновь. В голове бился один вопрос, бился, как назойливая муха: что творится в этом человеке?       Разговор оборвался, словно нить, когда в квартиру вошёл Тэхён. Его появление было похоже на грозу, нависшую над ясным днём. Непрошеные гости — источник неминуемого напряжения. Объяснения, скандал — к этому Тэхён был совершенно не готов. А в глазах Юнги читалось беспощадное знание. Оправданий не было, да и быть не могло. Тэхён сам чувствовал себя несостоявшимся, сломанным. А перед Юнги стыд разъедал душу, ведь тот знал слишком много, делал слишком много, даже когда Ким этого не заслуживал.       Юнги молчал секунду, растянувшуюся в вечность, а потом с силой ударил Тэхёна по лицу. Тщетная попытка сохранить хладнокровие разбилась о волну ярости и обиды, клокотавшей внутри.       — Ты, блять, что творишь?! — прорычал он, слова вспыхивали искрами. — Сука! Три месяца я тебя тогда из этого дерьма вытаскивал, потом ещё столько же восстанавливал! Из каких притонов я тебя убуханного, в говно, доставал! И ради чего?! Какие, блять, таблетки?!       Тэхён молчал, съёжившись под взглядом, в котором читалась боль, вина и страх. Холод сковал его до костей, щемящее чувство безысходности заполняло грудь. Он не смел оправдываться, защищаться — не считал себя достойным этого.       — Ну и нахуй ты ему рассказал об этом дерьме?! — выплюнул он слова, полные яда и отчаяния, испепеляя Чонгука взглядом, полным ненависти. Его голос дрожал, навалившаяся на него волна эмоций сотрясала тело, заставляя его сжиматься.       — Да откуда я мог знать обо всём этом дерьме?! — Чонгук не выдержал этой лавины информации и эмоций и тоже сорвался.       Каждый в этой квартире был на грани и чувствовал, как кровь то леденеет за секунду, то становится нестерпимо горячей.       — Ты, гребанный спасатель, не лезь никуда, пока не попросят! — прокричал Тэхён, его голос пронзил пространство, как острый нож, разрывая молчание и оставляя только пустоту и боль.       — Не пожалей о своих словах, Тэхён, — в их разговор вмешался Юнги, который был не намерен терпеть эти скандалы и истерики в своём доме. Он уже пережил однажды эту историю, точно так же, как и Чонгук, чуть не утонул в океане страха, злости и боли, видя Тэхёна во всех состояниях. И повторять это он не желал ни в коем случае — в его глазах сверкал не только гнев, но и изрядная доля сожаления о том, что однажды ситуация дошла до такой крайности. Словно он был свидетелем катастрофы, медленно разворачивающейся прямо на его глазах, и сейчас перед ним стояла единственная мысль: остановить это безумие.       Тэхён закрыл глаза, стараясь подавить нарастающее чувство тревоги, словно это могло защитить его от зловещей реальности. Внутри него шевелилась паника, пронзавшая его сознание, словно холодный ветер. Он не хотел, чтобы Чонгук узнал правду, таская за собой груз прошлого, о котором Тэхён предпочёл бы забыть. Это был его секрет, его собственный ад, не подлежащий обсуждению.       — Я думал, что справлюсь, — тихо произнёс он, стараясь придать своему голосу уверенности, хотя внутри него всё дрожало.       Юнги лишь хмыкнул, его лицо выражало разочарование, а глаза полны злости. Он знал, что слова Тэхёна не были искренними. Это был всего лишь механизм защиты, который не мог сработать в данной ситуации. Чонгук, стоявший в углу, как статуя, казался изолированным от этой драмы, но Тэхён ощущал, как мрак его тайны тянется ко всем им.       — Ты снова запустил всё, — произнёс Юнги, стискивая кулаки так, что костяшки побелели. — Твои попытки уговорить себя, что всё под контролем, не работают.       Тэхён замер, застыл внутри и снаружи, понимая, что уже не будет один со своими демонами и грехами. Он практически сбежал из квартиры, вытирая рукой небольшой кровавый след с губы. Он был невероятно зол на себя, на Юнги, на Чонгука, на всё, что сейчас происходило. Ему казалось, что его жизнь в конкретный отрезок времени превратилась в неминуемую боль и всепоглощающую ненависть, от которых было невозможно сбежать, спрятаться или хоть как-то избавиться. Хотелось только ненавидеть больше и больше, задохнуться в этой пылающей агонии страха и обиды. Его шаги отдавались гулким эхом в пустом подъезде. Тэхён срывался на бег, словно преследуемый стаей адских гончих. Каждая ступенька, каждый вдох причиняли физическую боль, напоминая о той душевной ране, которую ему только что нанесли. Он понимал, но не хотел принять тот факт, что именно он был виновником всего, что так быстро разрушилось, ведь он просто ходячий сгусток гнева и разочарования. Выскочив на улицу, Тэхён зажмурился от яркого света. Ему хотелось спрятаться, исчезнуть, чтобы никто его не видел в таком состоянии.       — Он вернётся, — в голосе Юнги одновременно слышались уныние и злой смех. — Не сейчас и не сюда, — уточнил он, заглядывая в глаза Чонгуку, которого минутой ранее не обвинили разве что в расовом геноциде. — Вернётся к тебе, — Чонгук никогда не подумал бы, что слова с таким смыслом прозвучат в качестве приговора, но сейчас было именно так. И это пугало. Но больше тревожило, что Чон готов принять Тэхёна после всего, что произошло, после всего сказанного, готов самостоятельно вернуть его, зная, что он будет сопротивляться. — Иди домой и подумай, нужно ли тебе это, но помни, что это зависимость.       — Это ты про кого сейчас? — глупый вопрос, который требовал ответа, но совсем не от Юнги, от самого Чона и его влюблённости. Мин только усмехнулся напоследок, прекрасно давая понять, что к чему и кого откуда надо спасать.       Слова Юнги эхом отдавались в голове, сплетаясь в запутанный клубок сомнений и надежды. Зависимость… Так ли это? Или всё же любовь, пусть и исковерканная, измученная, но такая сильная, что затмевает собой всё остальное?       Он ехал по улице, не замечая ничего вокруг. Город жил своей обычной жизнью, спешил куда-то, шумел, но Чонгук был словно в вакууме. Перед глазами стоял образ Тэхёна, то дико влюблённый, то холодный и отстранённый. Как собрать воедино этих двух разных людей? Он помнил всё. Каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение. И то, как Тэхён ушёл несколько минут назад, оставив после себя лишь пустоту мерзкую и всеобъемлющую, как холодная мутная вода, из которой нет сил выбраться.       Дома его ждала тишина. Давящая, угнетающая тишина, которая лишь усиливала смятение в душе. Он сел на диван, уставившись в одну точку, и попытался отбросить все эмоции, рационально оценить ситуацию. Нужно ли ему это? Стоит ли бороться за человека, который причиняет столько боли? Юнги был прав: возвращение Тэхёна не принесет ему счастья. Это будет лишь повторение старых ошибок, хождение по кругу. Но даже осознавая это, Чонгук не мог заставить себя отказаться от него, ведь без Тэхёна мир Чонгука потеряет краски, станет серым и безжизненным. И эта зависимость, если она и есть, — единственная, ради которой он готов жить.

***

      В тот день, когда Тэхён вернулся из больницы в квартиру друга, он чувствовал себя неважно. Озноб и лёгкая дрожь в теле, лёгкая боль и ломота в костях от температуры. Лицо его покраснело, и начался насморк. И Тэхён было подумал, что его продуло где-то, ведь всю ту ночь он слонялся по городу. Но становилось только хуже. Температура поднялась почти до сорока градусов, но у Тэхёна банально не было денег на лекарства или хотя бы воду. Он не придумал ничего лучше, чем отправится в центр помощи бездомным, натянув на голову глубокий капюшон, который закрыл верхнюю часть его лица, и чёрную медицинскую маску, чтобы окончательно скрыть свою внешность. Там же Тэхён и провёл первую ночь. Стоит ли говорить, что его достоинство было окончательно убито им же, но ломота во всём теле была сильнее и больнее, да и голос самобичевания не позволял ему хоть на минуту обратиться к своей гордости.       Бетонные стены приюта давили, дышать было нечем. Ким чувствовал себя загнанным зверем, но выбора не было. Он кутался в тонкое одеяло, пытаясь согреться, но озноб пробирал до костей. Вокруг кашляли и стонали такие же несчастные, как и он. Запах пота и немытых тел стоял в воздухе, смешиваясь с запахом дешёвой еды, которую раздавали волонтёры. Парень только морщился, отодвигая этот «комбикорм» подальше. Он старался не смотреть ни на кого, опустив глаза, но каждый взгляд, брошенный на него, казался ему полным осуждения и презрения, словно все знают, кто он, что тут делает и почему. И единственным оплотом его оставшейся адекватности было понимание, что он заслужил это.       Но на следующий день его состояние только ухудшилось. Всю ночь его мучили странные и пугающие сюрреалистичные сны, которые не позволяли расслабиться даже во сне. А в те минуты, когда Тэхён не спал, мысли его скакали хаотично, не давали возможности побыть в тишине или сосредоточиться на чём-то одном, они роем неотвязных, тревожных образов гудели без остановки. На утро его кожа сделалась бледной, почти прозрачной, а тело бунтовало пока что по-мелкому, но постоянно: в мышцах были судороги, не сильные, но противные, будто что-то постоянно подёргивает; его знобило, хотя и было жарко, невыносимо жарко и липко; казалось, что что-то внутри перекрутилось и болит где-то глубоко, непонятно где. Ким с трудом поднимал голову, фокусировал взгляд, разлеплял сухие бледные губы, чтобы немного попить воды. Он слышал шум и голоса всех этих людей, но не мог разобрать и понять, что они говорят. Но каждый раз, когда волонтёры или другие бездомные обращались к нему, он прятался в мешковатой кофте, которую отрыл на свалке пожертвованных вещей, и хрипло и злобно слал всех, не желая даже начинать разговор. Внешний мир потускнел и потерял краски. Всё вокруг казалось враждебным и угрожающим. Раздражал любой звук, любой свет. Он забился в угол, сжавшись в комок с желанием просто исчезнуть. Он превращался в грязное и мерзкое животное, заболевшее бешенством.       А потом начался ад. Тело Кима ломило так, будто каждый сустав выворачивали наизнанку или дробили изнутри, и любое движение отзывалось сумасшедшей режущей болью. Эта боль была сильная, ноющая, будто тянула изнутри. Температура была высокая, кожа парня, казалось, горела. Пот лил градом, хотя Тэхёну было так холодно, что зуб на зуб не попадал. Желудок скручивало спазмами, рвало от любого глотка воды, но облегчение не наступало совсем. Казалось, что каждая клетка тела кричала от боли и отчаяния. В голове кавардак, мыслей нет, одна только ноющая, нестерпимая боль. В ушах стоял звон, перед глазами мелькали какие-то пятна, звуки — громче, свет — ярче, но всё это было как будто через вату. Мир вокруг будто отдалился. Нет, он не стал враждебным (таковым он был всегда), просто… плоским, каким-то ненастоящим. Хотелось орать, биться головой о стену, лишь бы это прекратилось, но Ким просто лежал и ждал, хотя знал, что это никогда не кончится. Иногда парень просто терял сознание и приходил в себя от резкой боли в животе. Не жизнь, а какое-то выживание.       Он чувствовал себя не сломленным, а… испорченным. Как будто внутри что-то начало гнить, и теперь он — просто бракованный экземпляр, пародия на человека. И самое страшное — это не боль, а это ощущение, что так будет всегда. Что ничего уже не исправить. И от этого — леденящий ужас, проникающий в каждую клетку тела.       — Да, у тебя ломка, пацан, — рядом с Тэхёном уже сутки, которые сам Ким абсолютно не воспринимал своим воспалённым сознанием, сидел тощий и болезненный парень с исколотыми венами на руках. Он заправлял в грязный шприц мутную жидкость с нагретой ложки.       Тэхён еле разлепил веки с желанием послать непрошенного собеседника куда подальше, но эта картина его остановила. Он внимательно, насколько позволяло его состояние, смотрел за чужими манипуляциями, которые рваными и смазанными стоп-кадрами отпечатывались в его обессиленном мозгу.       Незнакомец продолжил:       — Подсказать, у кого тут можно достать пару порций? — он слегка взмахнул шприцом в руке, как бы приглашая к «трапезе» Тэхёна. Неожиданно для самого Кима во рту его начала скапливаться слюна, и тело вновь обдало волной жара. Он смотрел на этот мерзкий шприц голодными и обезумевшими глазами, как на чистейший ручей в жаркой пустыне. У него потемнело в глазах, поэтому он сильно зажмурился, чтобы прогнать это ужасающе навязчивое желание попробовать эту жижу прямо здесь и сейчас из рук этого бездомного наркомана, которым Тэхён себя не хотел именовать.       — Да ну, — засмеялся незнакомец, ища среди гниющей на руке плоти чистое место. — Таблетки? — решил уточнить он, узнав такую реакцию «начинающих» наркоманов. Все сначала выбирают таблетки, но все в конечном итоге опускаются до грязных шприцов. Тэхён молчал не потому, что мог себя сдерживать — он сдался уже давно, а потому, что не мог говорить. И «гниющий» всё понял. — Деньги есть? — Тэхён отрицательно замотал головой, насколько мог. — Есть тут один, который продаёт за отсос. — Ким очень хотел закатить глаза, но сил не было даже на это.       Незнакомец пожал плечами, достал из кармана засаленный жгут и ловко перетянул свою руку выше локтя. Его глаза прикрылись от удовольствия, когда мутная жидкость потекла по венам. Тэхён отвернулся, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. Он пытался унять дрожь в теле, но это было бесполезно. Каждая клеточка его организма требовала дозу, умоляла о забвении.       «Только не это», — мысленно повторял Тэхён, но слова звучали как пустой звук. Он прекрасно знал, что рано или поздно сломается. Вопрос был только во времени. Чем дольше он сопротивлялся, тем сильнее становилась агония.       Через несколько минут незнакомец, расслабленный и умиротворённый, откинулся на стену. Его взгляд затуманился, и он, казалось, забыл о существовании Тэхёна. Тэхён, напротив, чувствовал себя как оголённый нерв. Каждый звук, каждое движение отдавались острой болью в голове.       Он попытался встать, но ноги подкосились. Он сполз обратно на грязный матрас, чувствуя себя абсолютно беспомощным. «Отсос…» — слово, брошенное незнакомцем, эхом отдавалось в его голове. Отвращение боролось с животным инстинктом, и Тэхён с ужасом понимал, что инстинкт берёт верх. Он закрыл глаза, пытаясь заглушить голос совести, но всё было тщетно. Ломка сводила его с ума, толкая на самое дно.       Тэхён смог добраться до волонтёров, когда те пришли в центр, чтобы оказать услуги парикмахера для некоторых бездомных. Не попадая по цифрам на экране и совершив несколько ошибочных вызовов, он попросил одного из волонтёров набрать номер, который он знал наизусть и смог вспомнить даже в таком состоянии агонии. После нескольких гудков знакомый, но удивлённый голос в трубке ответил.       — Алло?       — Забери меня, Чон, — болезненно простонал Тэхён, сползая по стене вниз. Он был не в силах вытерпеть эту агонию.       Юнги был чертовски прав: Тэхён зависим, поэтому обязательно вернётся, когда его потребительской натуре что-то понадобится.       — Тэ, где ты, блять, пропадал всё это время?! Я объехал все наши больницы!       Юнги был чертовски прав: Чонгук тоже зависим, поэтому обязательно примет Тэхёна.       — Мне… плохо… очень, — прохрипел Тэхён, не в силах выдавить из себя больше ни слова. Адская боль словно раскалёнными клещами вцепилась в каждую косточку, в каждый нерв. Он чувствовал, как теряет сознание.       — Тэ! Тэхён, слышишь меня? Говори, где ты! — в голосе Чонгука прорезалась паника, и Тэхён, собрав последние силы, благодаря подсказкам волонтёра прошептал адрес центра.       Тишина в трубке давила на уши. Тэхён боялся, что Чонгук бросит его, оставит умирать в этой грязной дыре. Но спустя мгновение Чонгук ответил чётко и коротко:       — Я скоро буду!       Тэхён вышел на улицу, где закрыл глаза. Из-за мусора рядом с центром доносился аромат гнили и безысходности. Он пытался дышать ровно, но каждый вдох отдавался болью в лёгких и тошнотой. Он ждал, и ожидание с каждой секундой становилось всё мучительнее. Тэхён попытался выровнять дыхание, но каждый вдох обжигал лёгкие, поднимая волну тошноты.       Чонгук нашёл это место минут за пятнадцать. Тэхён ждал его на лавочке, обняв себя обеими руками и почти сложившись пополам. Он смотрел на сухую землю под ногами и даже не пытался рассмотреть происходящее вокруг. Чонгук подошёл к нему вплотную и опустился на корточки, оказавшись в поле зрения Кима.       В уголках покрасневших, воспалённых глаз Тэхёна блестели слёзы, выдавая остатки человеческого, что ещё теплились в нём.       — Почему ты просто не поехал ко мне? — тихо спросил Чонгук, коснувшись его острой коленки.       — Ты серьёзно?! — фыркнул Ким и сразу после почувствовал сильную саднящую боль в горле после частых рвотных позывов. — После всего, что случилось? Для меня и позвонить тебе было чем-то сверх возможностей, — он замолчал, с трудом сдерживая новые слёзы.       — Я ведь тебе ни слова не сказал, луна моя…       — Не надо этого! Никакой чёртовой луны нет! — взорвался Тэхён, сильнее сжимая руками кофту. — Ты ведь понимаешь, что это не прекратится. Ты должен понимать! — голос, полный отчаяния.       — Никогда не пойму, потому что люблю тебя, Тэхён! — Чонгук сорвался на крик, встав на ноги. Он боялся потерять контроль, боялся выпустить из себя всё то безумие, что клокотало внутри. — Похоже, больше себя и своей гордости, о которую ты, к слову, вытираешь ноги! — Чонгук и сам не понимал, что с ним происходит. Он, всегда спокойный и уверенный, никогда ни с кем не скандалил, считая такие действия пустой тратой времени и сил, но сейчас, особенно если рядом Ким Тэхён, он словно пороховая бочка, которая может взорваться в любой момент от малейшего лишнего движения. Каждый неверный шаг, слово или даже взгляд раздражали Чона, словно наждачной бумагой тёрли нервы, от чего он становился всё более взвинченным. Чонгуку это не нравилось, но он не мог даже представить, что с этим можно сделать. Теперь такое поведение казалось ему нормальным и даже страстно-романтичным в какой-то степени. Он перестал замечать нездоровую природу своих реакций, всё больше погружаясь в пучину одержимости.       Тэхён замолчал, опустив взгляд. Он понимал, Чонгук сейчас на грани. Видел, как его глаза мечутся, как дрожат пальцы, сжатые в кулаки. Он никогда не видел его таким, но в последнее время Чонгук всё чаще так реагировал. Слова Чонгука врезались в самое сердце, болезненно пульсируя там. Слышать это сейчас было почти невыносимо, зная, чем это может обернуться, зная, что всё это лишь усугубляет их положение.       — И что дальше? — хрипло переспросил Тэхён, поднимая взгляд на Чонгука. — Это меня спасёт? Или, может, вылечит? — голос его был таким, словно он издевался над младшим. — Нет, Чонгук. Это сделает только хуже.       Чонгук тяжело выдохнул, чувствуя, как гнев медленно отступает, сменяясь уже привычным свербящим отчаянием, похожим на зубную боль. Он снова опустился на корточки перед Тэхёном, бережно взял его ладонь в свою. Холодную, дрожащую ладонь.       — Поехали домой, — тихо сказал Чонгук, глядя Тэхёну в глаза. — Я обещаю, я сделаю всё, чтобы тебе стало лучше. Просто… поехали.       Тэхён молчал, не отрывая взгляда от Чонгука, в чьих глазах читались усталость и безнадёжность. Эта чонгукова терпимость и приторная забота раздражали, потому что сам Тэхён никак не мог стать таким для других. Но он медленно кивнул, поднялся, и они вместе пошли к машине, оставив позади этот пропитанный гнилью и отчаянием уголок города.       — Отвези меня к Юнги, — попросил Тэхён после нескольких тихих минут в машине. Он не смотрел на Чонгука, потому что боялся, но теперь и сам не понимал, чего именно. Казалось, та вспышка некогда искрящихся чувств, когда они могли позволить себе быть друг с другом настоящими, искренними, превратилась в неприятный серый дым, от которого только чесалось в носу и тошнило. Поэтому Тэхён боялся этих чувств и того, что их практически невозможно воскресить, боялся происходящего и последствий, за которые придётся нести ответственность, боялся остаться таким в глазах Чонгука и запомнить его самого испорченным.

***

      В квартире Юнги было пусто. Вероятно, он в студии или на репетиции, ведь через месяц у него пройдут два концерта в Сеуле, после чего он отправится в тур. И вряд ли в этот раз он захочет взять с собой Тэхёна. Но сейчас это одиночество и его перспективы только радовали Кима, последнее, что хотелось бы ему терпеть, — чужие нравоучения с отголосками презрения и ненависти.       Зайдя домой, Тэхён, будто его преследовала некая пугающая тень, сразу юркнул к себе. И хотя дома, очевидно, не было никого, странно-навязчивые мысли пытались убедить его, что его вот-вот поймают с поличным и вновь унизят, вывернут наизнанку его страхи и сомнения, ткнут, как нашкодившего котёнка, лицом в его же собственные проблемы, от которых он так отчаянно пытался сбежать. И сердце бешено колотилось, а в горле встал комок, мешая дышать. Ему нужно было спрятаться в той искусственной эйфории, чтобы хоть ненадолго почувствовать себя в безопасности от этой невидимой, но всепоглощающей угрозы.       Ким понял, что в его комнате уже навели порядок. Ковёр был чистым, и ни на столе, ни на кровати, ни на полу ничего не валялось, словно тут никогда и не было бардака или его хозяина. Но Тэхён помнил, что где-то под кроватью должна лежать баночка с лекарствами, которые ему выписали совсем недавно. Этого будет мало, но для его нездорового тела и воспалённого сознания даже этот вариант был лучше, чем ничего, ведь ломка была довольно ощутимой, и вынести это было тяжело, ведь Ким совсем ослабел с такими нагрузками на нервную систему и мозг.       Тэхён, нагнувшись, нашарил баночку под кроватью. Пальцы дрожали, пачкаясь в пыли и с трудом захватывая скользкий пластик. Наконец, заветная баночка оказалась в руках. Он вскрыл крышку, и несколько таблеток высыпались на ладонь. Не раздумывая, Тэхён проглотил их и, метнувшись в ванную комнату, запил водой из-под крана, после лёг на кровать, глядя в потолок, и стал ждать.       Облегчение пришло не сразу. Сначала просто отступила паника, сопровождавшая парня всё это время, комок в горле растворился, и дыхание стало ровнее. Затем тело начало приятно неметь, отдаляясь от реальности. Страхи и тревоги словно покрылись дымкой, потеряли остроту. Тэхён закрыл глаза, пытаясь удержать это состояние, продлить иллюзию безопасности. Ему стало легче, но этого всё равно было чертовски мало. Он провалился в полудрёму, где обрывки воспоминаний смешивались с фантазиями. Лица, голоса, события — всё сплеталось в запутанный клубок. На мгновение ему почудилось, что он снова слышит мелодичное пение Чонгука. Но это было лишь видение, порождённое воспалённым разумом.       Тэхён отчаянно цеплялся за ускользающее ощущение покоя. Он знал, что это ненадолго, что затишье сменится новой волной тревоги и отчаяния. Но сейчас, в этом хрупком коконе иллюзии, он мог хоть немного передохнуть. Мог забыть о давящей реальности, о своих страхах и неудачах. Но даже в полудрёме Ким ощущал, как где-то на границе сознания нарастает предчувствие беды. Но пока, пока он может ещё немного побыть в безопасности.       А потом раздался звонок телефона, который был в кармане чонгуковой толстовки, в которой всё это время был Тэхён. Номер был не сохранён, но Тэхён его знал и совсем не хотел отвечать, потому что ненависть к этому человеку была сильнее всех остальных чувств, даже когда он в таком состоянии. Но после первого безответного звонка этот человек не успокоился, он позвонил Тэхёну ещё раз, и тогда парень всё-таки принял звонок, хоть и не ответил.       — Ну здравствуй, Тэхён… — обладатель этого хриплого, басистого, строгого и даже немного агрессивного голоса никогда не называл его сыном, потому что ему было противно принять Тэхёна в «свою семью».       — Что надо, папуль?! — зло усмехнулся он, стиснув челюсти и сжав свободной рукой плед на кровати.