Наэ Таль

      Ким прижался ближе к едва знакомому парню, жадно вдыхая носом его запах, аромат парфюма. «И пахнет не так...» — словно эхо дальней мысли, пронеслось в голове у Тэхёна, когда помутнённое сознание готово было безоговорочно отдаться власти мимолётных, обжигающих эмоций. Ким провёл рукой по талии парня, его рельефному животу и грудной клетке, остановившись у шеи. «А чем же пахнет Чонгук?» — ему вдруг почудилось, что сам образ Чонгука начал теряться в голове практически неощутимой дымкой, которую невозможно поймать и вернуть, ведь она всегда будет утекать сквозь пальцы. Одну ладонь он оставил у основания шеи Матео, слегка сжав свои вечно холодные пальцы, а другую — положил на чужой бок у самой кромки ремня. И после он медленно провёл кончиком носа по коже незнакомца, остановившись в дразнящей близости от его лица. «Чонгук — солнцем и любовью, а ещё заботой», — от этих мыслей внутри всё болезненно и сладко сжалось, затрепетало, словно он вновь стал наивным четырнадцатилетним дураком, впервые познавшим чувство влюблённости.       Каждое прикосновение сейчас — ложь, отражённая в кривом зеркале, и Тэхён ухватился за понимание этого, чтобы не потратить всего себя. Тихий смех сорвался с его губ, вызвав недоумение в чужих глазах.       — Что-то не так? — прозвучал голос Матео, утопающего во взгляде мутно-серых полуприкрытых глаз.       — Конечно, — уверенно заявил Тэхён, чуть отстранившись, — ты ведь не он.       Тэхён двинулся с места в попытках уйти подальше от этого вечера, который, хоть и несколько повеселил его, но раздражал, как и весь предыдущий день. Он поймал по дороге машину и надеялся добраться до отеля как можно скорее, но сколько времени заняла дорога, Тэхён понять не смог, потому что почувствовал, как с новой, ещё большей силой сладостный сироп эйфории растекался по венам, словно яд, подслащённый патокой. Тэхён почувствовал, как тело онемело от переизбытка расслабления. Мир за стеклом автомобиля размывался в калейдоскопе ярких красок. Звуки музыки из динамиков текли густым мёдом, обволакивая сознание, а собственный смех звучал как хрустальный перезвон, рождённый где-то далеко, в садах блаженства.       Тэхён расплатился остатками наличных денег, которых было раза в три больше положенной суммы, но это парня совсем не волновало в тот момент. Его не волновало ничего, кроме приятного покалывания внутри и очаровательно искажённой реальности. Казалось, что границы «я» растворились, позволяя слиться со вселенной в экстатическом танце. Время потеряло свой смысл, превратившись в бесконечный миг восторга. Каждая клетка тела вибрировала в унисон с ритмом вселенной, каждая мысль обретала ясность и глубину, недоступную в обычном состоянии. Тэхён еле приволок ноги в свой номер и осел прямо у двери, стянув с себя, как ему показалось, тяжёлый пиджак. В голове не было ничего, кроме синтетического наслаждения, не было места даже для желанного Чонгука. И Тэхён изучил абсолютно и полностью эти ощущения, что сейчас его невероятно мягко обволакивали. Он просидел так несколько часов.       Но затем, словно трещина в идеально гладкой поверхности зеркала, появилось первое искажение. Лёгкий диссонанс в симфонии чувств. Незначительная тревога, мелькнувшая на периферии сознания, как тень за углом. Собственный смех показался Тэхёну слишком резким, неприятным и громким, заставившим скривиться от раздражения. Тэхён замотал головой в попытках выкинуть это новое ощущение из всего тела: головы, рук, лёгких, даже волос. Звуки стали резче, превращаясь в назойливый гул. Эйфория начала испаряться, оставляя за собой липкое ощущение пустоты. Следом краски начали меркнуть, теряя свою сочность. Он почувствовал, как от желудка поднимается ком противной рвоты, который всё труднее сдерживать.       С этим менялось и восприятие себя. Ощущение всемогущества сменилось чувством уязвимости и незащищённости. Собственное тело казалось чужим и непослушным, словно марионетка, вышедшая из-под контроля. Тэхён двигал руками и ногами, но ему казалось, что они не были его, казалось, что они были из мерзкого, гниющего дерева, которое не получается выкинуть. Он добрался до зеркала, чтобы увидеть себя и убедиться, что с ним сейчас всё в порядке, что это странный сон, но на него смотрели только ненавистные ему и ненавидящие его отражения его жестокого отца и холодной, безмолвной матери.       Реальность начала расслаиваться, обнажая скрытые, тёмные уголки подсознания. Страхи и комплексы, тщательно похороненные в глубине души, вырывались наружу, принимая гротескные и пугающие формы. Тень тревоги за углом становилась всё ближе, обретая более чёткие очертания. Лёгкая тревога перерастала в парализующий страх. Голоса, которые сначала шептали сладкие небылицы, теперь зазвучали с укором и злобой. Тэхён тяжело дышал, иногда даже забывал об этом, вслушиваясь лишь в скрип собственного сердца. Он тянул длинную ткань ворота рубашки, но лишь сильнее запутывал её и затягивал удавкой на шее, а по его щекам текли горячие слёзы, казавшиеся в отражении кровавой жижей.       Иллюзии становились всё более реалистичными, стирая грань между явью и кошмаром. Пространство искажалось, время сжималось и растягивалось, превращаясь в мучительную пытку. Тонкая плёнка, отделяющая реальность от кошмара, лопнула, и в сознание хлынули потоки грязной, зловонной жижи. Тени плясали зловещий танец на стенах, превращая знакомые очертания в гротескные фигуры. Звуки искажались, превращаясь в какофонию, режущую слух. Кожа горела, но не от страсти, а от липкого, ледяного ужаса. В зеркале отражалось не лицо, а маска безумия, искажённая гримасой отчаяния.       Бывший экстаз сменился всепоглощающим ужасом. Теперь не было места для радости или покоя. Лишь бесконечная, леденящая душу агония, в которой каждый миг казался вечностью, а каждый звук — предвестником неминуемой гибели, агония, медленно и мучительно разрывающая на части то, что когда-то было человеком. В этом аду не было ни надежды, ни спасения. И в этом кошмаре не было никого, кто мог бы услышать крик о помощи, потому что крик этот звучал лишь в бездонной пропасти собственного разума.       Ким не мог понять, сколько времени он провёл так, но в дальней комнате начало светать.       Тэхён зажмурил глаза, вцепившись в волосы. Он пытался воспроизвести по памяти какие-то молитвы, которые слышал ещё в детстве от верующей бабушки, но собственный голос стучал по голове, выбивая остатки сознания. Но, оказалось, высшие силы, вселенная или просто случай его услышали, и через толщу пугающих звуков Тэхён услышал слабую мелодию телефона, которая смешивалась со звучанием ада. Ким добрался до телефона наощупь, тот был оставлен у самой двери. На экране светилось имя Чонгука.       «Чонгук?» — Тэхён не помнил и не осознавал совершенно ничего. — «Чон… гук» — имя казалось смутно знакомым, но чужой образ был таким далёким.       — Тэ, не спишь? — в самом звучании голоса чувствовалась улыбка. Но в голове Тэхёна каждое слово звучало гулким, недосягаемым эхом за пределами ужасающего мира.

«Луна моя…»

      — Нет… — прошептал Тэхён дрожащим голосом, отчаянно пытаясь унять рвущийся наружу приступ психоделического безумия.       — Как ты? — Чонгук сразу понял: что-то не так. Он ощутил, как через динамики телефона пробивалась волна паники и одичалого страха.       — Нет… Ты зовёшь меня не так, — всё, что смог жалко проскулить Тэхён, зажимая с силой рот свободной ладонью, чтобы не завыть от ужаса.       — Луна моя, — голос Чонгука стал слишком беспокойным, но он ждал ответа, думая, что Тэхёну может не понравиться его внезапный приезд, если он вот-вот сорвётся обратно в Милан. — Что случилось?       — Ты пахнешь солнцем, — Тэхён лихорадочно пытался нарисовать в голове образ Чонгука, собирал его по оставшимся обрывкам отравленного сознания. Окружающие его ужасы терялись, стоило ему закрыть глаза и услышать голос брюнета. — И любовью, — голос его был настолько сдавленным, что хотелось вызвать скорую, — просто… Опять паничка… — соврал он, чтобы не быть ещё более жалким в глазах Чонгука.       — Чем я могу помочь, луна моя? — в голосе Чона смешались отчаяние и надежда. — Прости, что я не рядом сейчас! — он со злостью на самого себя кусал губы и нервно стучал ногой по полу.       — Нет, лучше расскажи, как там тебе, — он все ещё тяжело дышал, запинаясь на каждом слове. Глаза были крепко зажмурены, а ногти раздирали в кровь кожу у ногтей больших пальцев.       — Проснулся раньше будильника и решил позвонить тебе, — он на секунду замолчал, обдумывая слова. — Точнее, мне захотелось позвонить тебе, — признался Чонгук и продолжил говорить: — Тут красиво. Знаешь, такая деревенская эстетика…       Тэхён молчал, пока Чонгук бездумно и наивно рассказывал обо всём: сначала о Мизано, о новой машине и трассе, о каких-то новостях от сестры и многом другом. Он слушал, как заворожённый, утопая в привычном, успокаивающем тембре Чонгука. Забавно, но Тэхёну действительно становилось легче даже от голоса Чонгука. Каждое слово, слетавшее с его губ, впитывалось, словно драгоценный нектар, наполняя истощённое сердце тёплым спокойствием. Постепенно дыхание Тэхёна выровнялось, мышцы расслабились, а глаза, до этого крепко зажмуренные, приоткрылись. Он больше не чувствовал той оглушающей паники, что сковывала его ещё несколько минут назад. Голос Чонгука был словно анестезия, притупившая боль и вернувшая к реальности.       — Спасибо, — прошептал Тэхён, когда Чонгук закончил свой рассказ.       — Всегда пожалуйста, луна моя, — ответил Чонгук, и в его голосе слышалась неподдельная забота.       Тихий голос в телефоне дарил умиротворение, с которым к Тэхёну пришёл долгожданный сон. А Чонгук был совсем не против сделаться его личным спасением.

***

      Тэхён чувствовал себя отвратительно, хоть и намного лучше, нежели этой ночью, но тошнота и головная боль, температура и тремор, колючая сухость в горле и покрасневшие белки глаз были невыносимыми и пугающими. Казалось, его тело с огромным трудом воспринимает какие-либо наркотические препараты и вещества, правда, манящий призрак эйфории всё ещё дразнил его измученное сознание. Тэхён старательно гнал от себя эти навязчивые мысли, боялся, что они сплетутся с тёмным клубком тревоги и печали, поселившимся в его душе.       Он вышел на завтрак примерно в четыре дня после тщетной попытки смыть с себя горячей водой кошмар минувших суток. На нём была лишь тонкая сиреневая рубашка, лёгкие летние штаны и, разумеется, его новые очки — хрупкий барьер между ним и миром. В ресторане отеля он выбрал зал для курящих и заказал только холодный кофе, потому что любая еда была невыносимой.       Чувствовал ли Тэхён вину и стыд за вчерашнее? Определённо так, ведь, вопреки всему произошедшему, помнил он каждый мерзкий момент. Больше всего его терзала вина за то, что он соврал Чонгуку во время звонка, соврал тому, кто, удивительно, верит в него, хотя не стоило. Но Тэхён сорвался в оглушающем одиночестве, как срывался всё время до этого, оставаясь один на один со своим личным омутом страха. Тэхён ощущал себя жалким подобием человека. Он сидел у окна, наблюдая за неспешным движением города за стеклом. Солнце, пробивающееся сквозь неплотные шторы, казалось, высвечивало каждую пылинку в воздухе, каждый его промах и недостаток. Он прикрыл глаза, пытаясь унять нарастающую тревогу.       Холодный кофе обжигал горло, но не приносил облегчения. Тэхён достал из кармана смятую пачку сигарет и зажигалку.       — Только одну, — прошептал он себе, словно оправдываясь перед кем-то. Дым терпким облаком окутал его лицо, на мгновение отвлекая от мучительных мыслей.       — Винсент? — голос можно было спутать с голосом Чона, но тон был совсем другой. В эту же секунду за столик напротив Тэхёна сел «высокий темноволосый незнакомец крепкого телосложения», метис «с явными азиатскими корнями», на нём была другая одежда, но всё та же «серебряная цепь крупного, грубого плетения», «а его руки и шея были забиты множеством мелких татуировок». Маттео.       Тэхён чуть наклонил голову и надменно глянул на парня исподлобья, а после вернул безразличный взгляд на террасу за окном. Парень уязвлённо, но азартно ухмыльнулся, сложив на столе руки. Он внимательно рассматривал Кима, как когда-то делал Чонгук в день их знакомства. А Тэхён знал, что умеет привлекать внимание, очаровывать и разбивать.       — Значит, я не «он»? — с вызовом спросил Маттео, стягивая с Тэхёна очки и обнажая его измученные и разбитые глаза, которые становились ещё светлее на фоне покрасневших, растёртых век.       — Таких людей, как он, не меняют на одноразовый курортный роман, — честно и довольно грубо ответил Тэхён, а потом снисходительно добавил, разбавив свой ядовитый тон искусственной мягкостью: — Без обид! — он картинно развёл руками в нарочито невиновном жесте.       — Неужели он настолько хорош? — в голосе Маттео прозвучало искреннее удивление, смешанное с лёгкой завистью.       — Он буквально полностью мой типаж внешне и самый заботливый и любящий человек, который есть в моей жизни, — Тэхён и сам не ожидал, что сможет когда-нибудь сказать такие слова о ком-то, кроме Юнги, но сейчас они слышались как само собой разумеющееся. И это вызывало в нём ещё большую вину, царапающую парня изнутри острыми, смазанными смердящим ядом когтями. От этого даже самодовольная полуулыбка пропала с лица Тэхёна, оставив его взгляд пустым и отстранённым.       — Но что-то тебя беспокоит, — констатировал Маттео, внимательно наблюдая за удивлением Тэхёна, — по твоим глазам всё видно, — Тэхён с недовольным пониманием кивнул и надел очки обратно, прячась за ними от чужого взгляда.       Он закурил ещё одну сигарету, но заглушить злобное хихиканье этой тошнотворной вины было невозможно. Он затянулся глубже, надеясь, что никотин, как проверенный анестетик, притупит пульсирующую боль в висках. Но вместо этого в голове всплывали обрывки фраз, обрывки взглядов, словно осколки разбитого зеркала, отражающие его собственное мерзкое подобие.       — Я, знаешь ли, — внезапно начал говорить Тэхён после двухминутной паузы и немых переглядок с Маттео; голос его звучал совершенно неуверенно, — олицетворение нездоровых отношений, а он — единственный, с кем у меня хоть что-то получается сейчас благодаря его безграничному терпению, — слова прервались, Тэхён сделал ещё одну затяжку и тяжело выдохнул, обдумывая дальнейшие слова, — но мы знакомы всего ничего — три недели. Всё очень быстро развивается, и я знаю, к чему это может привести — оно уже началось, — Тэхён знал, что они уже горят слишком сильно, как суперновая звезда, от которой (в масштабе всей вселенной) очень скоро останется только тёмный пустой след, — а мы даже не говорили о границах нашего общения: мы начали странно и так же закончим.       «Это обречено», — пронеслось у него в голове.       — Почему? — Ким не хотел отвечать на этот вопрос, потому что озвучить ответ — значит самому признать эту истину, а этого он боялся больше всего.       — Я… — Тэхён не знал, что ещё сказать, ведь одного «я» было достаточно.       — И где он сейчас?       — На работе в другом городе.       — Так езжай к нему. Я был бы рад, если бы любовь всей моей жизни так сделала, а вы, очевидно, таковыми друг для друга и являетесь, по крайней мере в этот момент, — Маттео встал из-за стола, чтобы отправиться наверх в свой номер, — но если что надумаешь, я в триста двенадцатом номере! — он обворожительно улыбнулся и хотел уйти, но остановился, чтобы добавить: — А я ведь в тебя почти влюбился, Винсент.       — Я знаю, — с деланной простотой и надменностью ответил Тэхён. Он выпустил струйку дыма, наблюдая, как она растворяется в воздухе, словно его собственные чувства.       Тэхён задумался о том, почему же они до сих пор не обсудили отношения между ними? Почему он так поступил вчерашней ночью? Почему Тэхён не мог признаться хотя бы себе в своих чувствах, не мог даже разобраться в них? Ответ был прост и пугающ: он привык быть один, несмотря на глубинный страх этого одиночества, отчуждённости и брошенности. Он привык к тому, что его демоны – это только его проблема. А Чонгук почти достал до них рукой.       Ночью Чонгук рассказал, в каком гостевом домике он остановился в Мизано, где находится гоночная трасса, на которой он проводит всё своё время, когда он просыпается и садится в новую машину и во сколько заканчивает. Поэтому идея приехать к нему звучала не так уж плохо. Тэхён уточнил, как и во сколько лучше отправиться в городок, и, чтобы приехать ко времени, когда Чонгук будет свободен, ему надо уже торопиться на последний на сегодня поезд с пересадкой в Болонье. Он решил не брать с собой все вещи, собрав только рюкзак с самым нужным. Номер он сдавать не стал, предупредив персонал на ресепшене, что вернётся через несколько дней.       Но перед самым отъездом он зашёл в номер триста двенадцать.       — Ещё раз привет, — неловко произнёс Тэхён, сминая в стеснении губы, словно мальчишка, впервые попавший в неловкую ситуацию. Он избегал зрительного контакта, словно боялся, что в глазах Маттео прочтёт все свои тайные мысли.       — Всё-таки сделал выбор в пользу одноразового курортного романа? — со смешком в голосе подколол его Маттео, облокотившись на дверной косяк и жестом приглашая парня в номер. Тэхён остался стоять в коридоре, словно прирос к полу, его плечи поникли.       — Хм, нет… — Тэхён замялся в самом начале их разговора, не зная, как продолжить. — Те таблетки, — голос стал совсем тихим, — сколько их у тебя? — Тэхён поспешил надеть солнцезащитные очки, чтобы не пришлось смотреть прямо в глаза собеседнику.       Маттео вскинул бровь, удивлённый столь неожиданным вопросом. Состояние Тэхёна говорило само за себя — ему было крайне тяжело переносить какие-либо трипы, но Маттео знал, что именно так, на чувстве вожделения новой порции эйфории, воспитывается зависимость.       — А сколько надо? — он опёрся о дверной косяк, внимательно наблюдая за Тэхёном, особенно за тем, как подрагивают его искусанные, опухшие губы. Его губы изогнулись в ироничной улыбке.       — Штук пять? — неуверенно спросил Ким, продолжая царапать ранки на больших пальцах, пытаясь отвлечься от нарастающего беспокойства.       Маттео, не говоря ни слова, вновь пригласил Тэхёна в свой номер и закрыл за ним дверь. На парне висели только брюки, пока его торс был полностью оголён. Тэхён подумал: не будь в его жизни Чонгука, могло бы что-нибудь выйти у него с этим парнем? «Что-нибудь» обязательно бы вышло, но, вероятно, серьёзности не приобрело бы и закончилось раньше положенного. Тэхён подумал, что Маттео был бы крайне ревнив, а Тэхён крайне ценил неприкосновенность своей свободы.       Маттео предложил присесть на диванчике, достал из рюкзака и отдал Киму спичечный коробок, в котором глухо звучали маленькие сероватые таблетки.       — Я могу перевести? — наличных у Тэхёна было крайне мало.       — Подарок, — он придвинулся к Тэхёну критически близко, остановившись в паре сантиметров от его лица, конкретно, губ. Он сдержанно облизнулся, подняв глаза, в которых плясали искры соблазна и лёгкой грусти. — Нашей несостоявшейся любви. — Тэхён его действия проигнорировал, просто забрал коробок, упрятав его подальше в рюкзак.       — Вот поэтому мы и не поговорили о наших отношениях, — обречённо выдохнул Тэхён, чувствуя себя загнанным в угол, перед тем как выйти в коридор отеля и навсегда исчезнуть из жизни этого парня.       Было около шести вечера, и солнце, хоть и клонилось к закату, ещё щедро заливало окрестности мягким золотистым светом. Итальянский пейзаж, с его упорядоченными виноградниками и аккуратными полями, радовал глаз своей гармонией. Из окна вагона открывались виды на живописные виллы, утопающие в зелени кипарисов, и старинные церкви, чьи колокольни гордо возвышались над окружающим ландшафтом.       По мере приближения к Болонье пейзаж становился более холмистым. Поля кукурузы, уже пожелтевшие после летнего зноя, простирались до самого горизонта. Между ними, словно изумрудные нити, вились небольшие речки, отражая в своих водах последние лучи солнца. Закат начинал набирать силу, раскрашивая небо в нежные пастельные тона: розовый, персиковый, лавандовый. Облака, словно стаи розовых фламинго, плыли по небесному своду, создавая причудливые узоры.       Около семи вечера, когда солнце уже коснулось горизонта, закат достиг своего апогея. Солнце, словно раскалённый апельсин, медленно опускалось за горизонт. Небо вспыхнуло невероятными красками: от огненно-оранжевого до глубокого багряного. Облака, будто объятые пламенем, отражали этот бушующий цвет, заливая им всё вокруг. Земля, казалось, замерла в ожидании этого волшебного момента. Лица пассажиров, освещённые отблесками заката, казались задумчивыми и умиротворёнными. Редкие рощицы тополей, словно стражи, выстроились вдоль полей, их листва трепетала на лёгком ветру, отражая последние отблески солнца. Вдали виднелись силуэты фермерских домов, крыши которых горели ярким пламенем в лучах заката.       Наконец, когда поезд прибыл в Мизано, от заката остались лишь воспоминания. На востоке робко проступали первые звёзды, а над горизонтом ещё алела тонкая полоска света. Море, невидимое в темноте, доносило до слуха тихий шёпот волн, словно рассказывая свои вечерние сказки. На перроне царила атмосфера покоя и умиротворения, словно природа сама убаюкивала мир после насыщенного дня.       Тэхён нашёл таксистов и назвал адрес гостевого дома, в который должен вернуться Чонгук с минуты на минуту. Собственно, так всё и случилось. Тэхён прибыл раньше, но не решился зайти внутрь или хотя бы поговорить с хозяйкой. Он тихо присел на ступенях у входа, а в это время по узкой улочке плёлся немного уставший Чонгук, который не замечал ничего по сторонам, ведь думал только о звонке Тэхёну. Но каково же было его удивление, когда в наступающей на Мизано темноте он увидел эти красивые серые глаза и довольную улыбку.       — Тэ?       — Ага, — он поднялся на ноги и подошёл к Чонгуку, который так и остался на том же месте. — Там чертовски скучно без тебя, — прошептал он, проведя кончиком носа по чужой щеке, вдыхая с его волос терпкий запах стойкого парфюма, чем вызвал смущённую улыбку на лице Чонгука. Он взял брюнета за руку, приглашая зайти в дом. Чонгук всё понял без лишних слов и повёл его за собой.       Оба парня были уставшими. Можно сказать: от загруженного дня или ужасной ночи, но на самом деле — от отсутствия друг друга. Они пошли в душ вместе, правда, этим вечером не было места резкости и страсти, только приятное спокойствие и немое наслаждение друг другом. Вода смывала с них не только пот и пыль, но и бремя одиночества, нависшее над ними вдали друг от друга. Тишина, нарушаемая лишь шумом воды, говорила громче любых слов. Это было молчаливое признание в усталости, в потребности друг в друге, в желании просто быть рядом, без лишних слов и обещаний.       Когда они вышли из душа и осели на мягкую кровать, Чонгук уткнулся носом в шею Тэхёна, чувствуя, как ровно бьётся его сердце — словно метроном, отсчитывающий секунды их воссоединения. Тэхён запустил пальцы в мягкие волосы Чонгука, нежно перебирая пряди. В его прикосновениях сквозила та самая нежность, которой им обоим так не хватало. Он чувствовал, как напряжение медленно покидает тело Чонгука, растворяясь в тихой гавани их объятий. Чонгук поднял взгляд, и их глаза встретились. В них отражалась целая вселенная чувств: усталость, облегчение, любовь и та необъяснимая тоска, которую они испытывали вдали друг от друга. В этом взгляде было больше, чем в тысяче слов.       — Знаешь, вчера… — Чонгук замер и внимательно посмотрел на Тэхёна, который подбирал слова, нырнув с головой в омут неуверенности. Его брови недовольно сдвинулись к переносице, а губы мучительно сжались, удерживая слова, которые ещё мгновение назад рвались наружу. — Нет, ничего, — пробормотал он, отмахнувшись от своих же мыслей. Взяв с плеч Чонгука мягкое полотенце, Тэхён принялся заботливо вытирать его мокрые тёмные волосы. Чонгук, в свою очередь, держал ладони на коленях Тэхёна, нежно поглаживая их большими пальцами, словно пытаясь разгладить складки его сомнений.       Тэхён не нашёл смелости рассказать о своем грехе Чонгуку. И не найдёт никогда, думая, что за такой проступок прощения быть не может. А ночью, когда они лягут спать совсем рядом, когда Чонгук, обняв его одной рукой, уткнётся носом в шею и уснёт, Тэхён не сможет сдержать беззвучные рыдания, окропляя подушку своими испорченными слезами.

***

      Чонгуку пришлось разбудить Тэхёна, чтобы дать указания на этот день — последний день в Мизано. Он думал, что Тэхён захочет ещё поспать, поэтому на свою показательную гонку и последующее интервью он поедет один, а к вечеру они соберут вещи и уедут обратно в Милан, но сонный Тэхён изъявил желание поехать с ним и посмотреть на Чонгука за его «работой». Тогда Чону пришлось позаботиться о месте в вип-ложе для Тэхёна, пока тот торопливо приводил себя в порядок после недолгого сна.       Как оказалось, Тэхён умел быстро собираться, потому что до выхода из дома оставалось меньше двадцати минут. Он решил просто умыться вместо полноценного душа, а слегка отёкшее от недосыпа лицо и уставшие глаза с синевой на нижних веках спрятать не за косметикой, а своими очками. Он подумал, что этот чистый городок с живописными видами природы совсем не вдохновляет на искусственную красоту.       — Чонгук-а, — перед самым выходом Тэхён остановился, взяв в руки свой кожаный рюкзак, с которым он приехал сюда, — у меня для тебя есть подарок, — он потянулся за небольшой плоской коробочкой, где покоился дизайнерский браслет, купленный в Милане. Но взгляд его споткнулся о помятый спичечный коробок, затерявшийся среди вещей. Он, словно заноза, кольнул память туманной, сладостной эйфорией и пугающей бездной той ночи. Тэхён перевёл взгляд на другие свои вещи, сделав вид, что не заметил его.       Он протянул Чонгуку тёмную коробочку с браслетом:       — Я увидел такие украшения случайно, но мне показалось, что именно этот тебе понравится.       Чонгук открыл коробочку и бережно извлёк браслет, с нескрываемым вниманием рассматривая его. На его лице мелькнуло смущение, которое быстро превратилось в довольную улыбку.       — Он очень красивый, Тэхён. Ты бы не выбрал что-то другое. Спасибо, — последнее слово он прошептал, надевая браслет на запястье левой руки. Тот идеально лежал на его руке, будучи чуть свободным, словно был создан специально для него. Чонгук несколько раз повернул запястье, любуясь тем, как капли утреннего света играют на аметистах и металлических вставках.       — Я рад, что тебе понравилось, — Тэхён облегчённо выдохнул и ответил, стараясь говорить непринуждённо. Ему было важно, чтобы подарок понравился Чонгуку, чтобы он почувствовал заботу и внимание. Он наблюдал за ним, стараясь не выдать волнения, вызванного внезапно возникшим воспоминанием.       Чонгук сделал вид, что не заметил нервного отблеска паники в глазах Тэхёна за занавесом мирной радости. Чон взял его за руку и повёл за собой из дома. По пути они заехали в небольшое деревенское кафе, где взяли сытные вкусные завтраки и, конечно, холодный кофе для Тэхёна. И только после они направились на автодром.       Толпа фанатов, словно живой барьер, облепила главный вход, поэтому Чонгук провёл Тэхёна с собой в раздевалку через запасной, о котором было известно только организаторам и гонщикам, вкусившим мизанскую жару хотя бы раз, — каждому участнику позволялось взять с собой одного человека любого статуса и степени близости. По прибытии на автодром имени Марко Симончелли Чонгуку сообщили, что интервью со всеми участниками будет до заезда, но сменить комфортную, лёгкую летнюю одежду всё равно нужно на гоночный костюм, чему брюнет был не рад. И пока Чон избавлялся от одежды, Тэхён, спрятав хищный блеск глаз за тёмными стёклами очков, бесстыдно — и, чего уж скрывать, с наслаждением — пялился на парня.       — Тебе… — задумчиво произнёс Тэхён, рассматривая торс Чонгука, который сразу поднял взгляд на Кима, — идёт, — закончил он, скользнув взглядом ниже, оценивая обтянутые гоночными штанами крепкие бёдра.       — И всё? — Чонгук с самодовольным выражением лица вскинул бровь, расплываясь в хитрой, соблазнительной улыбке. Он и сам не понимал, в какой момент градус их связи стал достигать такой критической отметки, но ему это определённо нравилось.       Тэхён, чуть наклонив голову, надменно опустил очки на переносицу и, окинув Чонгука жадным взглядом, лениво поманил его пальцем. Но прежде чем приблизиться, Чонгук натянул футболку, вызвав у Тэхёна разочарованный смешок. Чонгук навис над сидящим в кожаном офисном кресле Тэхёном, упершись руками в подлокотники, отчего тот тихо выдохнул и ухмыльнулся. Опасное расстояние между ними сократилось до сантиметра — их носы почти соприкасались. Тэхён сглотнул, пытаясь унять бушующий в теле шторм, и, когда это не помогло, приоткрыл губы и провёл языком по нижней губе Чонгука, заставив того шумно выдохнуть и сжать подлокотники до побелевших костяшек.       — Чонгук, — за дверью раздался голос его менеджера, — через семь минут начало интервью!       — Обсудим это позже, — с лёгкой возбуждённой хрипотцой проговорил Тэхён, отстраняя Чонгука. Он поднялся и направился к месту проведения интервью, где уже толпились представители СМИ и близкие гонщиков, допущенные сюда раньше начала гонки.       Чонгук остался в раздевалке один, его сердце всё ещё колотилось от нежного, едва ощутимого контакта с Тэхёном. Он не мог не думать о том, каким образом их отношения так резко и быстро изменились, и мысли о том, как он смог бы ответить на флирт Тэхёна, заполнили его голову, но он сразу же встряхнул её, пытаясь собраться перед предстоящим интервью. Чон посмотрел в зеркало. Он был одет в форменный гоночный костюм компании «Мерседес», который подчёркивал его фигуру, и, несмотря на то что он чувствовал себя немного неуютно в нём, понимал, что это часть его профессии. Гонки требовали не только навыков, но и уверенности, которая шла в комплекте с внешним видом. Чонгук знал, что, как бы трудно ни было, ему нужно сосредоточиться на предстоящем заезде. Постепенно он начал успокаиваться, размышляя о том, что, возможно, успех на трассе будет отличной возможностью произвести ещё большее впечатление на Тэхёна.       — Привет, Чон! — парень обернулся на знакомый голос и английскую речь, обладатель которых натягивал на себя гоночную куртку с эмблемой «Порш». Пак Чимин, как всегда, возник словно из ниоткуда, его голос был пропитан лёгкой насмешкой и неподдельным интересом, а в его глазах плясали озорные искорки. — Видел, как ты проводил с собой какого-то красавчика, кто он? — всё на том же чистом английском говорил парень, прищурившись, будто бы вытягивая информацию клещами. — В его глазки и влюбиться можно… — мечтательно потянул он, заканчивая свой влюблённый монолог.       — Тебе, Чимин-щи, точно не светят его глазки, ручки, ножки, волосы и всё остальное, — с деланной простотой и наивностью пролепетал в ответ Чонгук, похлопав коллегу по плечу с наигранным сожалением. Внутри же бушевал маленький ураган, смешанный из смущения и легкого раздражения.       — Я думал, ты гетеро.       — Выяснилось, что нет, — счастливо, но не без обречённости в голосе ответил Чонгук. Он словно понимал всё безумие происходящего в его личной жизни, но с удовольствием принимал это.       — Я размажу тебя в этой гонке перед твоим очаровательным парнем, — несколько мечтательно проговорил Чимин — главный соперник Чона на гоночном поприще, нагло приобняв его за плечо, на деле же на лице проступила хищная улыбка. — Жаль, она не за первенство.       Но Чонгук на это только помотал головой, скинув с себя чужую руку. Но всё же их совместный выход с Пак Чимином не остался незамеченным от камер СМИ. Но Чонгуку оставалось только недовольно фыркнуть на это, пока Пак игриво ухмылялся, довольствуясь произведённым эффектом.       Когда Чонгук подошёл к месту проведения интервью, атмосфера была наполнена напряжением и ожиданием. Журналисты, сдерживая азарт, обсуждали предстоящие гонки, и Чонгук чувствовал, как адреналин снова наполняет его. Он поймал взгляд Тэхёна среди толпы. На мгновение их взгляды пересеклись, и в глазах Кима промелькнула искорка того же волнения, что ощущал Чонгук. Несмотря на обостренную атмосферу, в которой они находились, мысли о том, что они обсуждали в раздевалке, не оставляли Чонгука.       Чон знал заранее примерные темы и вопросы, которые ему нужно будет обсудить с журналистами. И ответы в целом были готовы, но Чонгук справился бы и с импровизацией. Они начали разговор с вопросов о начале его карьеры и почему Чон Чонгук вообще решил стать автогонщиком, учитывая, что в Южной Корее автогонки не так популярны, как в Европе; он рассказал, что в Южной Корее автоспорт — это не то, о чём мечтают дети, и ему пришлось доказывать, что это не просто хобби, а его страсть и цель. Потом они обсудили его работу с компанией «Мерседес»: их техниками, инженерами и другими специалистами, и почему вообще Чонгук решил сотрудничать именно с ними. И наконец дошли до самой волнующей всех темы — Формула 1, которую буквально все пророчат Чонгуку в ближайшие пару лет, и тогда Чонгук рассказал своё мнение об этих гонках и о том, как он сам добивается этого. Напоследок представители СМИ ожидаемо перешли к более личным вопросам. Вопросам популярности и возникшего в связи с этим давления, баланса между напряженными тренировками, гонками и личной жизнью. И напоследок:       — Господин Чон, вы самый молодой представитель «Мерседеса» и один из самых перспективных гонщиков следующих трех лет, но всё ещё остаётесь загадкой! Можем ли мы узнать некоторые подробности вашей личной жизни? Думаю, многим дамам и не только хочется узнать, свободны ли вы?       «Видела их с Чон Чонгуком, который метит на Формулу 1. Видимо, Винс снова пытается удачно присесть на богатый член», — резко, как пулевой выстрел, выдала память Тэхёна, и в такой жаркий день его всего обдало холодом, словно он резко весь окунулся в ледяную реку. Он испортил Чонгука своим присутствием, своими чувствами, их близостью.       — М-м, интересный вопрос, — Чонгук посмотрел за репортёров ровно на Тэхёна, чтобы увидеть одобрение или поддержку своих мыслей и намерений ответить, но вдруг не нашёл даже тени прежних эмоций, только пустую, холодную отрешённость, с которой сражался в начале их общения. Внутри всё болезненно сжалось, скрутилось и почти вмиг иссохло. — Я не свободен, остальное пусть и дальше будет секретом, — он, преодолев растерянность, одарил всех своей милой, очаровательной улыбкой.       — Конечно, его сердечко занято мной, — подыграл ему сидящий рядом Чимин, чтобы разрядить обстановку или, скорее, помочь Чонгуку, завидев выражение сидящего вдалеке Тэхёна.       После азарт Чонгука сошёл на нет совсем. Оставшееся время он сидел молча и скупо отвечал на вопросы, некоторые и вовсе игнорируя.       — И что же между вами? — прошептал Пак, когда репортёры и интервьюеры переключились на другого гонщика.       Интересный факт: Чонгук и Чимин только один раз участвовали в гонке одновременно. Можно заметить, что до того самого первого столкновения они прожили свои лета на разных континентах, ведь Чимина увезли в США в возрасте двух лет. Но они оказались слишком харизматичными на одном профессиональном поприще, настолько, что стали главным пейрингом современных гонок, даже не будучи знакомыми. Но с год назад судьба свела их, и тогда Чонгук одержал победу, потому что опыта было больше, но сейчас, по прогнозам, именно Пак Чимин представляет главную угрозу Чонгуку. Тогда их саркастично-обаятельный флирт покорил всех. Но друг для друга они стали лишь эффектом незнакомца в поезде, когда случайному человеку ты можешь рассказать всё, зная, что больше с ним не встретишься.       — Ничего, что можно было бы объяснить…       В этот раз Чонгук действительно проиграл Пак Чимину, они преодолели трассу с разницей в полсекунды, но огорчало совсем не это, ведь до него Чонгук с абсолютным крахом упустил свою, казалось бы, такую близкую победу с Ким Тэхёном.       Возвращались домой парни в давящей тишине, словно между ними натянулась невидимая, но ощутимая нить напряжения. Тэхён отвернулся к окну, как будто пейзаж за стеклом был интереснее, чем человек рядом. Его взгляд был отстранённым, почти ледяным. Нет, он не игнорировал Чонгука намеренно — он думал, много, часто, долго и больно. Думал, как и Чонгук, об их отношениях, которые и без того напоминали карточный домик, готовый рухнуть от малейшего неловкого движения. Чонгук видел, как в чужих с виду спокойных серых глазах метались разные мысли, как дрожали пальцы, нервно теребя пуговицы летней рубашки, как Тэхён до крови закусывал и без того измученную нижнюю губу.       — Тэ, луна моя, — Чонгук уже не забывал, что Тэхёну до ужаса нравилось это чудесное прозвище, как оно заставляет его глаза сиять, — я знаю, что тебя часто беспокоят пугающие мысли, с которыми я не смогу справиться, просто потому что они твои, но я всегда готов дать тебе свою поддержку и оказать нужную помощь.       — Так я не просил об этой помощи, — слова прозвучали резко, с вызовом, словно Тэхён нарочно пытался оттолкнуть Чонгука. Он отвлёкся от картин природы за окном такси, точнее, от своих мыслей, которые сопровождались мизанской природой, и одарил парня, сидящего рядом, равнодушным и даже немного надменным взглядом.       Чонгук сжал кулаки, стараясь сдержать гнев. Пренебрежение Тэхёна обжигало хуже кислоты:       — Да, блять, я прекрасно это заметил, — прошипел он сквозь зубы, — когда ты посреди ночи приполз ко мне в слезах, умоляя просто обнять тебя, или когда скулил в трубку на прошлой неделе, как побитый щенок! — прошипел сквозь зубы Чонгук, почувствовав чужое пренебрежение, от которого злость в венах вскипела и начала подогревать все остальные органы и ткани вокруг.       Тэхён ощутил себя в этот момент так, словно его скинули с огромной высоты в реку, о которую он вот-вот разобьётся. В глазах, ещё секунду назад холодных и отстранённых, теперь плескался отчаянный страх. Тэхён резко развернулся, смотря на Чонгука с неприкрытой болью. В его глазах стояли слёзы, готовые вот-вот хлынуть наружу. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов вырвался лишь судорожный вздох.       Тэхён сдерживал свою истерику, которая душила его и царапала горло. Паника немыслимых размеров резкой волной ударила по нему, заставив содрогнуться всем телом. Но такси, в котором они ехали, было совсем не подходящим местом для очередной панической атаки. Он пытался дышать, пусть непостоянно и тяжело, но воздух, будто намеренно, застревал где-то в горле. В ушах зазвенело, казалось, кто-то настраивал радиоприемник, ловя обрывки чужих голосов.       Чонгук всё это время был отвёрнут к другому стеклу и абсолютно не обращал внимание на Тэхёна, пока не почувствовал, как гнев отступает, сменяясь волной раскаяния. Он протянул руку, чтобы коснуться Тэхёна, но, не найдя в себе привычной решимости, остановился, увидев, как по чужой щеке стекает блестящая, но одинокая слеза. Казалось, за пеленой гневных эмоций, которые раньше никогда не брали над ним верх, он совсем забыл, как легко сломать этого парня.       — Прости, — тихо сказал Чонгук, — я не хотел… Просто я устал.       Но Тэхён не слышал его вовсе, потому что мерзкий и склизкий страх, разливающийся в его голове, полностью завладел его сознанием и телом, и всё, что мог сделать Тэхён, — сдавить челюсть, скребя зубами, и беззвучно царапать ногтями обивку автомобильных кресел.       В животе скрутило тугим узлом, подкатила тошнота, это была не физическая болезнь, а какая-то первобытная паника, поднимающаяся из глубин нутра. Мир вокруг начал расплываться, терять чёткость, словно кто-то медленно выкручивал фокус. Очертания машины исказились, превращаясь в угрожающие тени. Он чувствовал себя беспомощным, сломанной куклой, брошенной в тёмном углу. Вся его прошлая и будущая жизнь сжалась до этого момента — момента абсолютного, всепоглощающего страха. Он знал, что это всего лишь приступ, что он уже переживал это раньше. Но в этот раз казалось, что он тонет в этой волне паники, и никто не сможет его спасти.       Чонгук почувствовал, как его сердце сжимается от вины. Он медленно, почти робко коснулся руки Тэхёна. Холодная и дрожащая. Он аккуратно переплёл их пальцы, надеясь хоть немного вернуть Тэхёна в реальность.       — Тэхён, посмотри на меня, — прошептал Чонгук, стараясь, чтобы его голос звучал как можно мягче. — Всё хорошо. Я здесь.       Тот, казалось, не слышал его. Его взгляд был прикован к чему-то невидимому, существующему только в его голове. Чонгук осторожно развернул его лицо к себе. Глаза Тэхёна были полны ужаса, зрачки расширены.       — Дыши, Тэхён, — тихо сказал Чонгук, стараясь говорить медленно и чётко.       Он начал глубоко и размеренно дышать, надеясь, что Тэхён последует его примеру. Постепенно, словно из далека, Ким начал повторять за ним, его дыхание всё ещё оставалось прерывистым, но уже не таким паническим. Чонгук крепче сжал его руку, стараясь передать ему своё спокойствие. Минуты для Тэхёна тянулись словно часы. Постепенно страх в его глазах начал отступать, уступая место усталости и опустошению. Он прислонился к плечу Чонгука, закрывая глаза, а тот обнял его, чувствуя, как чужое тело всё ещё слегка подрагивает. Чонгук знал, что это ещё не конец, но сейчас, в этот самый момент, ему удалось вернуть Тэхёна обратно.       — Иди нахер, Чон Чонгук.       Чонгук на английском попросил таксиста довезти их до моря, чтобы они могли прогуляться и отпустить этот день. Было около четырёх часов, и солнце только планировало уходить на покой. Даже сквозь тёмные линзы Тэхёновых очков Чонгук чувствовал его потерянный и отчаянный взгляд, который метался из стороны в сторону — последствие панической атаки, которую не удалось успокоить в Тэхёне полноценно.       Они остановились в пляжном кафе, где заказали себе еды, всё-таки они сегодня даже не завтракали. Тэхён за свою жизнь привык к такому распорядку дня, да и вообще к некоторому отсутствию нормального питания в его жизни, а Чонгука можно было легко отвлечь чем-то интересным и азартным, особенно если это была его работа. Но к вечеру голод дал о себе знать.       Чонгука не покидало то странное, почти болезненное ощущение, с которым он столкнулся в день их знакомства, когда прекрасное совершенство в лице Ким Тэхёна обдало, словно кипятком, его абсолютным, смущающим до кончиков пальцев сумасшествием. В какой-то момент их общения ему начало казаться, что он смог преодолеть это чувство, смог смириться с аурой Кима, выработав иммунитет, но нет, каждый раз — как удар под дых, к которому Чон не готов. К Ким Тэхёну вообще сложно быть готовым. Собрав остатки самообладания в кулак, преодолев беспокойную растерянность, Чонгук всё же выдавил из себя вопрос, стараясь, чтобы голос звучал ровно:       — Как ощущается паническая атака?       Тэхён опешил от неожиданного вопроса и даже затормозил на секунду. Он ни разу и не задумывался о том, когда впервые почувствовал это, что тогда стало камнем преткновения его психики и пугающей реальности. Но обрывки воспоминаний начали всплывать в его голове сами по себе, болезненные и острые.       — Думаю, у всех по-разному, — задумчиво кивнул Ким, пытаясь выстроить образ этого явления, придать ему хоть какую-то форму, — но в основном, как астма, только исходит от головы, от мыслей. Или так, словно ты тонешь, захлёбываешься в собственном страхе, которым не можешь поделиться с другим. Но моя ещё выглядит и пахнет, как лилии, цветы, — Тэхён заметно занервничал, комкая в руках край своей футболки. В голосе появилась какая-то болезненная хрипотца.       — Почему?       — Я… в двенадцать лет притащил домой букет, сказав, что мне нравится их красота… — взгляд совсем опустел, стал каким-то стеклянным, непроницаемым от нахлынувших воспоминаний. — Отцу это, конечно, не понравилось… Тогда я узнал, каково это — получить армейским ботинком по лицу… и съесть эти дерьмовые лилии.       — Съесть?! — Чонгук не смог сдержать потрясённого восклицания.       — Ага, — Тэхён закивал головой, стараясь вновь не впасть в панику или не расплакаться от воспоминаний, которые намеренно ворошили сейчас. — Он заставил есть их, пока меня не начало тошнить ими, — Тэхён поднял глаза на Чонгука и попытался выдавить из себя подобие усмешки, глядя на его крайне шокированное выражение лица, которое, кроме ужаса, выражало и почти физическое отвращение к услышанному.       — Ты не говорил о таком, — всё, что смог ответить Чонгук, нервно сглотнув ком собственной тошноты.       — Я… Чонгук, я не рассказываю это не потому, что я не доверяю тебе или как-то пренебрегаю тобой, а потому, что мне не хочется вспоминать и говорить о таком. Оно сильнее меня.       — Прости, — напоследок вымолвил Чонгук, касаясь чужих пальцев, но слова казались бесполезными, пустыми, как звук разбитого стекла.