Наэ Таль

      Тэхён проснулся… Нет, его разбудили звуки сборов, звуки, которые Чонгук старался скрыть, дабы не разбудить Кима, но увы! Тэхён остался на том же диване, на котором они были вчера, только сейчас вместо кадров кино он видел приготовленный завтрак: вафли с творожным сыром, красной рыбой, овощами и каким-то соусом. Парень был уверен, что Чонгук сам приготовил завтрак, иначе быть и не может, ведь тогда градус идеальности начал бы падать. Ким усмехнулся своим же мыслям. Всё это выглядело однозначно вкусно и, наверное, мило, потому что сделано всё было с огромной заботой (интересно, каждый ли вхожий в эту квартиру достоин этой чонгуковой заботы? – Нет, Тэхён не хотел бы знать ответ).       — Доброе утро! Прости, что разбудил! — Чонгук спал не больше Тэхёна, но выглядел он, как сияющий солнечный зайчик — весь такой живой, энергичный и яркий. Он собирал вещи в спортивную сумку, попутно делая себе протеиновый коктейль.       — Во-первых, — голос у Тэхёна хриплый и неровный по утрам, а сам он недовольный и злой, — не надо разговаривать со мной до трёх часов дня, особенно если меня разбудили, потому что я крайне противный по утрам.       — Три часа — это день…       — И во-вторых, — Тэхён опять игнорировал, но Чонгук успел привыкнуть, он, знаете ли, очень адаптивный, особенно к тому, что (или в данном случае кто) ему нравится, — кофе: холодный латте, — Тэхён не шутил, говоря про вредность по утрам, и сейчас он был как никогда серьёзен. — И где у тебя душ? — Уже собравшийся Чонгук остановился почти перед выходом, оставил у двери спортивную сумку, указал на дверь ванной комнаты и прошёл на кухню. Нет, это доброе утро его совсем не раздражало, может, только малость беспокоило.       — Как мне тебя понять, Тэхён? — но в ответ был только громкий стук двери. — Когда выйдешь, кофе уже будет готов, я на тренировку, ключи на столе в зале. И всё-таки с добрым утром, Тэ, — он точно услышал, ведь шума воды так и не было. А прозвучало это так, словно Чонгук собрал это имя из самых сокровенных чувств.       Его никто и никогда так не называл, и Тэхёну было совсем непонятно, было ли это случайностью, но в лёгких воздух стал гуще, как в тот самый момент грозы, когда вот-вот ливанёт. Это что-то слишком искреннее и откровенное, даже интимнее любой физической близости. Кажется, когда один человек начинает называть другого милым именем или прозвищем, которое придумано именно для него, они перестают быть просто двумя случайными людьми, простыми знакомыми, и становятся чем-то большим, связанным невидимой нитью, сотканной из надежды и страха.       Тэхёну стало страшно поднять глаза и увидеть в них отражение своей собственной уязвимости, своей отчаянной потребности в любви и принятии, которые он старался прятать, но каждый раз проваливался с треском, находясь рядом с Чоном. Ему было страшно, что этот миг, такой прекрасный и хрупкий, но такой маленький и бессильный перед миром, испарится под палящим солнцем реальности, оставив после себя лишь раздражающий след разочарования.       Стоя под горячей водой, Тэхён оставался один на один со своими беспокойными мыслями, и даже шум воды не мог сделать их хоть немного тише. Неуверенность начинала скоблить по черепу, выписывая вновь старые идеи о том, что он безнадёжен и не заслуживает всего этого. Действительно трудно прекратить думать об этом, когда большую часть твоей жизни с раннего детства тебе твердили именно это. И эта же едкая идея, принявшая уродливую форму некоего существа в чужой голове, так жадно смеялась каждый раз, когда Тэхён только думал о теплоте чужих объятий. Сейчас, когда Тэхён остался один в этой квартире, назойливый и утомительный страх становился ещё больше, начинал ещё сильнее раздражать Кима. Теперь он был разочарован в себе и своей минутной (точнее, ночной) слабости. В зеркале только серые глаза, полные отвращения и гнилой жалости к самому себе. Тэхён даже не притрагивался к кружке с кофе, не дожидался, когда его волосы высохнут, на улице ведь лето, хоть и удивительно пасмурное для Кореи, он оставил всё как есть и начал собираться, чтобы побыстрее сбежать из этой квартиры, дабы внутренний жестокий монолог не осквернял эту обитель счастья.       В груди опять разрастался привычный холод, проникая с кровью в каждый слой организма, в каждую клеточку. Он чувствовал, как вместе с одеждой возвращал себе привычный панцирь страха и отчуждения, а мерзкие мысли начинали измазывать стенки его черепушки этой всепоглощающей, липкой тревогой, которую по капле оставляли ему в сознании каждый божий день пятнадцать лет подряд (тот Тэхён, который существует, сломанный, дефектный и незаслуживающий внимания и любви). Ему хотелось убежать, спрятаться, исчезнуть, раствориться в темноте, лишь бы не слышать эти голоса родителей из юношества, не вспоминать все комментарии абсолютно посторонних людей, лишь бы избавиться от этого пагубного влияния чужого мнения. Может быть, тогда бы в нём не расцвела та неказистая тяга к самобичеванию? Но сейчас, как считал сам Тэхён, ему оставалось только оправдывать ожидания…       Тэхён покинул квартиру и оставил ключи на ресепшене. Не торопясь, он дошёл до дома Юнги, где быстро пробрался в свою комнату, заметив отсутствие старшего. В комнате царил полнейший бардак, как и на его уставшем лице с синяками, и в голове, где неустанно жужжали тревожные мысли (один сплошной бардак вокруг сплошного совершенства…). Ким сразу обнаружил на столе тёмно-красную, почти кровавую помаду, которая бросалась в глаза ярким пятном. Но красил он ею не губы: тонкие яркие стрелки появлялись у самих ресниц благодаря лёгкому и уверенному движению руки, а после, проведя пальцем по векам, парень оставил след пурпурной сверкающей россыпи. Именно с таким кроваво-пурпурным макияжем он был в день знакомства с Чонгуком. Но на лице всё ещё красовались искусанные до кровавых ранок губы и небольшие гематомы синеватого цвета с паутиной лопнувших в этих местах капилляров, напоминая о месте Тэхёна в этом обществе.       Ким остался снова один, но даже в одиночестве он не мог быть в безопасности, ведь давящие мысли начинали только с большей силой играть с его неустойчивым воображением.       Но почему же всё это затихало, когда рядом был Чонгук?       Юнги вернулся под вечер. Весь день он провёл на студии звукозаписи, ведь совсем недавно закончил работу над новым музыкальным шедевром корейской рэп-индустрии. Вероятно, он будет ещё не раз вносить исправления в другие треки, но этот нравился до мелочей даже ему самому, а такое случалось в его творчестве крайне редко, поэтому надо было как можно скорее запечатлеть этот музыкальный момент.       У себя дома он, конечно, обнаружил своего друга, который по привычке не закрыл дверь своей комнаты.       — Привет, Тэхён, — в привычно холодной тишине Юнги зашёл в чужую комнату и присел на кровать, в то время как сам Тэхён стоял на коленях перед столом и небольшим зеркалом. Он слышал старшего, но первые секунды не обращал на него никакого внимания, как и всегда, — такого рода испытания для других людей, но Юнги знал его давно и слишком хорошо, чтобы попадать в эту ловушку. Он достал из чёрного рюкзака две бутылки пива и протянул одну Тэхёну.       — Прости за вчерашнее, — он смотрел совсем немного виновато на друга, но забрал у него бутылку.       Сначала они говорили о чём-то странном, абстрактном и отвлечённом, ведь пока что только с Юнги он мог быть собой. Юнги рассказывал ему о своём новом музыкальном альбоме и будущем туре, который сейчас только планировался. Конечно, Тэхён, как главный фанат самого популярного и успешного рэпера Южной Кореи — Агуста Ди, выпросит у лучшего друга пару билетов на концерт в Сеуле. Но сейчас в этой комнате они просто друзья детства, и Тэхён позволил себе рассказать о той ссоре с семьёй в день рождения самой младшей сестры, единственной из всей семьи, с которой Тэхён ещё мог общаться, и о Чонгуке и этой ночи, словно о незнакомом для хёна парне.       — А знаешь, мы ещё даже не целовались с ним…       — Тэхён, ты для меня почти родной человек, которого я готов защищать всегда, но скажи, пожалуйста, зачем ты связываешься с Чонгуком? — Тэхён усмехнулся на вопрос хёна, ведь это звучало определённо неприятно, но достаточно справедливо, чтобы Тэхён не обиделся, да и обижаться на Юнги, с которым он знаком с детства, — моветон. — Он ведь влюбчивый и наивный пацан…       — А может, я влюбился. Впервые в жизни.       — Влюбился в него или тебе просто нравится то, как любит он? — и у Тэхёна замерло дыхание… Эти слова остались в голове горящим клеймом. Вопрос Юнги бил точно в цель, обнажая сомнения, которые он так тщательно прятал даже от самого себя. Любовь Чонгука чистая, искренняя, безусловная — греет, словно солнце, и пугает своей яркостью. Но Тэхён совершенно не знал, что с ней делать.       В комнате повисла тишина, настолько плотная, что, казалось, её можно было потрогать. Юнги смотрел прямо в глаза Тэхёну, не отводя взгляда, словно пытался разглядеть в глубине его зрачков хоть толику правды. В этом взгляде и беспокойство, и предостережение, и какая-то неизмеримая нежность, которую Юнги редко позволял себе проявлять. Старший вздохнул и положил руку на плечо Тэхёна:       — Просто будь осторожен, Тэхён. С ним и с собой. Любовь — это не всегда хорошо — она может сломать, особенно таких, как Чонгук. Он отдаёт всего себя без остатка. Не разбей ему сердце.       Тэхён остался один с этой мыслью, которая становилась всё больше и больше и давила на мозг, пробуждая головную боль, что ощущалась в разы сильнее в этой звенящей тишине. Он оставил на столе бутылку с пивом и достал из-под кровати коробку с лекарствами, где нашёл те самые, что ему пару месяцев назад прописал его психиатр. Ким давно их не принимал, потому что «пропадёт его изюминка» — так он называл последствия своих болезней, которые сформировали его характер ещё лет в тринадцать. Но в редкие моменты, когда мысли и обстоятельства, их порождающие, начинали сворачивать его в трясущийся ком беспокойств, Тэхён выпивал их, чтобы хоть немного полегчало. И сейчас, несмотря на небольшое количество алкоголя в организме, он выпил таблетку…

***

      Тэхён начал игнорировать и избегать общества, других людей и разговоров даже с курьерами, улицу, свежий воздух и естественный свет солнца, Юнги, который заботливо приносил ему еду, а потом убирал нетронутые блюда обратно, и Чонгука, который тщетно пытался несколько дней подряд узнать у Мина, что происходит. Ким бы хотел тотально игнорировать и свои тревожно-беспокойные мысли, но, увы, они не покидали его с того самого разговора с Юнги, потому что Тэхёна крайне нервировала та идея. А точно ли он влюблялся в Чонгука или на самом деле он подсаживался на иглу заботы и чужой любви?       Каждый раз, когда Тэхён закрывал глаза, он видел, как его мир, и без того окрашенный в оттенки выцветшей сепии, внезапно приобретал странно-непривычный, нереальный оттенок. Он весь: его улыбка, мимика, движения, взгляд, каждое сказанное им слово, — всё это гармонично было собрано из света, тепла, уверенности и счастья. Слишком яркий, слишком правильный, слишком совершенный — Чон Чонгук. Эта идеальность пугала Кима. Он, привыкший к тьме и саморазрушению, чувствовал себя рядом с ним нелепо, словно грязный, помятый листок бумаги рядом с безупречным холстом. Мысль о том, что он, сломанный и израненный, может хоть что-то значить для этого светлого существа, казалась кощунственной, почти абсурдной.       Но вот Тэхён ловил себя на том, что бесконтрольно вспоминал мельчайшие детали чужой внешности и голоса: как свет играл в его волосах, как он морщил нос, когда смеялся, как уверенно двигался, словно точно знал своё место в этом хаотичном мире. И эти мысли разбавляли вечный кошмар в сознании Кима.       Это чувство сначала было просто Тэхёновским любопытством к тому, что выделялось из всего остального, как и всегда. Тэхён мотыльком летел на яркое тёплое пламя, думая, что обязательно обожжётся. Но сейчас эти чувства — нечто похожее на тихий, робкий и чувственный шелест внутри под тихий неощутимый стук сердца. И как страшно думать, что эта зарождающаяся влюблённость, словно бабочка-однодневка, обречена на скорую гибель, потому что Тэхён не умеет любить, как надо. Эта мысль окрашивала каждое мгновение странной, щемящей тоской, предчувствием неминуемой потери. Ведь он как никто другой знал, что счастье существует не для всех. И эта идеальная красота — лишь предвестник новой, неизбежной катастрофы в его и без того разрушенной жизни.       И сейчас он снова выпил таблетку, но через время понял, что одной мало…       Каждый раз, отпуская Тэхёна или теряя его даже на пару дней, Чонгук чувствовал неловкость и потерянность, словно попал в абсолютно незнакомый город в чужой стране, не зная ни единого слова. Его начинала мучить скука, хотя, казалось, раньше он и не знал о её существовании. Он пытался отвлечься, но каждый раз в голове всплывал чужой голос, восхитительный и одновременно пугающий образ и платиновые глаза с дьявольским, хорошо спрятанным за пушистыми ресницами огнём.       Чонгук тонул в бездонном океане его взгляда, теряя ориентиры и забывая, кто он есть на самом деле, а Ким этим нагло пользовался. Но брюнет ни капли не жалел и даже самостоятельно шёл на это, несмотря на смутное беспокойство — он видел в Тэхёне одновременно невинность и коварство, ангельскую чистоту и дьявольский соблазн. «Тэхён» для Чонгука — загадка, которую он отчаянно пытался разгадать из раза в раз, но чем ближе он подходил к ответу, тем больше запутывался.       В его глазах Чонгук видел отражение чего-то неземного, нереального, и эта иллюзия делала его ещё более притягательным.       С каждым таким взглядом он чувствовал, как теряет контроль над собой — эдакое очарованное замешательство.       Влияние Тэхёна было настолько всепоглощающим, что Чон не мог сопротивляться. «Я всё слабей, и взгляда не отвести», — не просто слова, а крик души, признание в собственной беспомощности перед лицом захлестнувшей его влюблённости.       Если раньше его душа была прямой понятной линией, то сейчас она была похожа на заколдованный лабиринт, где всё пронизано очарованием, опасно сулящим потерю самого себя. Собственные необъяснимые, но волнующе приятные чувства осторожно сковывали его незаметными цепями из необъяснимого влечения и неумолимой страсти.       Чонгуково влечение к Тэхёну становилось настолько сильным, что ещё немного, и могло быть сравнимо с гравитацией чёрной дыры… Поэтому сейчас он звонил Мин Юнги с целью напроситься в гости и с надеждой хотя бы увидеть там Тэхёна.       — Привет, хё-ё-ён! — в ответ на театральную радость «ради приличия» Чонгук получил заслуженный уставший вздох, позволивший ему сразу понять, что Юнги знал обо всех корыстных целях, с которыми ему звонил младший.       — Ага… И тебе привет, дела хорошо, сегодня музыку правил для нового альбома, ем хорошо, можешь не беспокоиться, — Юнги же в свою очередь даже не старался придать своему голосу естественности, оставив яркий тон циничной иронии. — Зачем звонишь?       — Не хочешь вечерком затусить? Ну так, ты, я и пиво за мой счёт!       — И больше никого? — вместо ответа Юнги, который уже обо всём догадался, лишь скептически вопрошал.       — Абсолютно! — Чонгук осознал провал своего гениального плана, но отступать он даже не думал, ведь если Тэхён игнорировал после малейшей сцены близости возможные контакты с брюнетом, то он должен был самостоятельно эти контакты наладить с Кимом во что бы то ни стало, потому что Чонгук не мог упустить этот пусть и хлипкий шанс на сближение.       — Поднимайся, горе-любовник, я же вижу, что ты уже стоишь под подъездом.       Малиновое солнце просачивалось сквозь мутное стекло окна, рисуя на полу болезненные полосы света, а в них и утопал силуэт Кима, положившего грудь и плечи на стол. Худой, бледный, с растрёпанными светлыми волосами с едва отросшими корнями, он казался сотканным из теней и полутонов, из звуков расстроенного пианино. Его серые глаза, которые Чонгук смог, успел запомнить в ту ночь похожими на яркую, сияющую, серебряную луну, сейчас отчуждённо поглядывали в настольное зеркало. Он слышал, как хлопнула входная дверь, а после раздалось:       — Хён, давно не виделись, — квартира сразу пропиталась приторно лживой атмосферой. — А тебе привет, Тэхён! — Чонгук надеялся, что Тэхён сейчас в своей закрытой комнате и слышал его, что все его попытки совершалися не зря.       От чужого голоса в сознании Тэхёна возник этот образ… Идеальный Чонгук с улыбкой, способной растопить арктические льды, и чёртовым влюблённым взглядом, от которого у Кима предательски начинали дрожать руки. Казалось, Чонгук, как всегда, источал уверенность каждой своей клеткой, но практически незаметная дрожь в его голосе выдавала ровно обратное. Он нарочито непринуждённо беседовал с хозяином квартиры, стараясь не выдавать волнения, которое клокотало внутри.       «Привет». Это слово прозвучало как вызов, как обвинение в его собственном убожестве. Тэхён раздражённо выдохнул. Недовольство, злость, страх и — самое страшное — непривычное, зарождающееся, удушающее желание увидеть его.       Глухой отголосок приветствия рассёк тишину комнаты, словно трещина на идеально гладкой поверхности зеркала. Тэхён ощутил, как по спине пробежал ледяной озноб, контрастирующий с внезапно вспыхнувшим жаром в груди. Одно короткое слово, а внутри — буря. Ярость вскипала, отравляя привычный уклад мыслей, но сквозь неё пробивались ростки чего-то иного, опасного и манящего одновременно. Сердце, до этого спокойно бившееся в унисон с одинокой рутиной, теперь бешено колотилось, отсчитывая секунды до неминуемой встречи, которой он так отчаянно желал избежать. Но Тэхён уже знал этот упрямый, настойчивый характер: проигнорировать — значит лишь отсрочить неизбежное, сделать будущую встречу ещё более тягостной. И Тэхён осторожно двигался к двери, готовясь выйти в эпицентр психологической бури, которую сам и создал. Он пытался натянуть свою излюбленную маску издевательской защиты, но она функционировала всё хуже и хуже, когда Ким встретил Чонгука.       Тэхён зашёл в гостиную, где сидели друзья, и молча бросил на Чонгука короткий, оценивающий взгляд, в котором читалось нечто большее, чем просто неприязнь — страх. Страх разоблачения, страх быть увиденным, страх близости. А вот в сверкающих глазах напротив виднелось только настороженное ожидание.       — Привет, — повторил Чонгук всё с той же нежной надеждой.       — Я не знал, что ты будешь здесь, — Тэхён снова игнорировал чужие реплики, а только бурчал себе под нос эти слова, избегая ожидаемого Чонгуком ответного взгляда. Его голос, как всегда, тихий, почти безжизненный. Он сел на противоположной стороне дивана около незашторенного панорамного окна, и на его волосы падала россыпь небесного розового золота, осыпающаяся на одну сторону лица.       — Я тоже не знал, что ты здесь будешь, — врал брюнет, и в его голосе слышалось то, от чего по коже побежали мурашки. Нежность…       Юнги, почувствовав напряжение, благоразумно ретировался под предлогом открытия пары бутылочек пива. Чонгук остался наедине с самим воплощением его мечтаний, а вот Тэхён — мучительных мыслей перед сном, которые он прокручивал из раза в раз (конечно, как истинный тревожный человек).       — Я бы продолжил говорить, что давно не рубился с Юнги-хёном в приставку, но на самом деле я хотел увидеть тебя, — признался брюнет, старательно заглядывая парню в глаза, которые темнели против закатного света, а в Чонгуковом взгляде читалась такая искренность, что Тэхён почти начал задыхаться, будто находился под толщей темной воды, но не показывал этого, откидывая голову на спинку дивана.       — Зачем? — спросил сквозь зубы Тэхён. — Почему нельзя просто оставить меня в покое? — цедил он. — Мне это не н…       — Не нужно, да, я помню. Ты и в ту ночь у меня дома так говорил, а потом жался ко мне, — Чонгук почти сразу осознал, какую грубую и наглую ошибку он совершил секунду назад, но уже было поздно, ведь в жизни нельзя отменить ход или выбор, чтобы его исправить.       Для Тэхёна такое пренебрежение проявлением его живых чувств — звонкая и болезненная пощёчина, которую он не выдержал и почти выбежал из квартиры, схватив из куртки сигареты и зажигалку. Он не оглядывался на извинения Чонгука, спешащего за ним, и быстро шёл к пожарной лестнице, ведущей на крышу, — он знал, что именно в этом подъезде она точно открыта, ведь у Тэхёна был ключ, о котором никто, даже Юнги, не знал. Сейчас ему нужен был свежий воздух, но вместо этого, только выйдя на крышу, он попытался поджечь сигарету.       На крыше бушевал тёплый августовский ветер, треплющий волосы и вырывающий сигарету из чужих дрожащих пальцев. Солнце спешило к краю земли, заливая город багрово-янтарными красками. Чонгук подошёл к краю крыши, останавливаясь рядом с Кимом. В свете заходящего солнца его лицо казалось менее бледным, а глаза — чуть более живыми, — сейчас он невероятно красив. Чон старался не нарушить хрупкое равновесие между ними, порождённое щедрой тишиной.       — Останься. Останься, чтобы почувствовать эту чёртову вину, — твердил Тэхён, и в голосе его слышалось отчаяние, смешанное с мольбой. Он повернулся к Чону, и тот видел в его глазах отражение заката — жаркое, но обречённое. — Останься, чтобы помнить меня, даже когда я уйду.       Чонгук молчал, не в силах подобрать слова, ведь речь эта звучала слишком пугающе. Он понимал, о чём говорил Тэхён: его любовь — это ослабевший цветочек, распустившийся на иссушённом пепелище, обречённый сгореть в огне предрассудков и страха. Но отказаться от этого он не мог.       — Я останусь, — тихо сказал Чонгук, протягивая руку и касаясь чужой холодной ладони. — Я останусь, пока ты позволишь мне быть рядом. И я запомню каждую секунду рядом с тобой, — взгляд его, обычно такой искрящийся, сейчас был полон мольбы и безграничной любви, Тэхён в ответ только прикрыл глаза и неровно выдохнул.       — Зачем?       — Если ты решишь «упасть», — его голос стал твёрже, в нём появилась сталь, — то я вытащу тебя либо упаду с тобой, — эти слова не просто клятва, это констатация факта. Он готов на всё ради Тэхёна, даже забыть о себе полностью. Его чувства безграничные и всепоглощающие, словно тёмная материя, удерживающая вселенную вместе.       Пёстрый город, обычно олицетворяющий центр современности и непринуждённой молодёжи, сейчас, окроплённый кроваво-пурпурным закатом, казался незначительным и даже жалким, абсолютно безвластным. Город расстилался внизу мерцающим ковром, сотканным из огней и теней, чужой и далёкий. Для одного — панорама возможностей, для другого — бездна, готовая поглотить.       Высота дышала прохладой, обнимая их плечи, словно пытаясь удержать на краю этого мира. В этот момент существовали только они двое, одинокие фигуры порознь, но такое испытывающее проявление влюблённости вместе.       В глазах Чонгука искрилось обожание, безоглядное и чистое, детский искренний восторг, словно первые звёзды и планеты, появляющиеся на темнеющем вечернем небе. Взгляд Тэхёна был так же далёк, насколько далека от заурядного и посредственного человека прекрасная луна в свою лучшую ночь. И иногда под влиянием Тэхёна Чону казалось, что он именно такой. Но все никчёмные мысли ломались с хрустом, когда, держа чужую ладонь, он чувствовал глухой и неровный стук сердца.       — Почему ты избегаешь меня? — солнце, тонущее в багровом мареве горизонта, казалось, подталкивало к откровенности. А может, к этому располагала долгожданная близость именно с Тэхёном. От волнительного ожидания начинало покалывать в кончиках пальцев, потому что Чонгук всё никак не научился понимать мысли и состояние светловолосого, и каждый раз для Чона начинался новый квест имени Тэхёна.       — А почему ты этого не делаешь? — вопрос риторический и правда казался глупым и абсурдным, но чего ещё можно было ожидать от Ким Тэхёна. Внутри Чонгука слегка заиграло раздражение.       — Глупый вопрос! Потому что ты мне нравишься, — вновь признался Чонгук, надеясь увидеть хоть какую-то реакцию, но лицо Тэхёна оставалось непроницаемым, только лишь чернеющие кровавые солнечные блики изображали дьявольский огонь в его глазах, это злило ещё сильнее и завораживало в тот же момент.       — Потому что ты что-то чувствуешь, да? — обернулся Тэхён, опять показывая этот пристальный взгляд лунных, сияющих на фоне темнеющего неба глаз, от которого мурашки бегут по коже у любого человека, даже немного знающего Ким Винсента или Ким Тэхёна. — И я чувствую, — впервые Тэхён говорил это вслух, а не пытался злобно отшутиться или высмеять чужие чувства, — и от этого страшно, а ты, кажется, уже понял это.       — Да, но почему ты избегаешь меня? — настойчиво повторил Чонгук, чувствуя, как в его груди нарастает тревога.       — Разочарую… — отвернувшись, шептал Тэхён так тихо, что Чонгук едва мог услышать его хриплый голос, словно сказано это было случайно.       — Что?       — Я боюсь разочаровать тебя ещё больше, как это было со всеми остальными. Я очень быстро превращался в глазах других из очаровательного мальчика в грязного выродка.       — Каким бы ты ни был, я буду рядом, обязательно, — Чонгук сжал чужую руку сильнее, сокращая дистанцию между ними, он не мог позволить ему так думать. Если бы не ветер на крыше, брюнет мог бы услышать чужое приглушённое дыхание. Тэхён в это мгновение разочарованно усмехнулся, чувствуя свою жалость и злость на самого себя из-за того, что он до сих пор не мог справиться с этим липким страхом, который сидел в его голове и разрастался, как раковая опухоль сознания. А Чонгук, кажется, чувствовал чужое отчаяние всей кожей.       — Знаешь, иногда мне нужно больше, чтобы справиться с этим давлением вокруг меня и в моей голове… — Тэхён пытался освободиться от чужой руки, но Чонгук не отпускал, чувствуя, что Тэхёну сейчас нужна была не эта мнимая свобода.       — Больше чего?       — Неважно… Больше… М-м, твоих чувств. Хах, это похоже на твои идиотские подкаты?       — Эй! Они не идиотские! И… Знаешь, моих чувств хватит на двоих, так что можешь забрать все.       Тэхёново тело дрожало не от холода, а от внутренней борьбы. Он смотрел вниз, боясь того, что может прийти ему в голову прямо сейчас. Но чужая тёплая рука охраняла его прямо сейчас от всех опасностей вне этого пространства. И в глазах напротив бесконечная вера.       От этого чувства что-то ломалось внутри — крепкая стена обречённости давала трещину. И Тэхёна посетила мысль, что, может быть, пустота, которая так долго преследовала его, наконец-то отстанет. Ким неуверенно, медленно и робко сжал его руку в ответ, впервые простив кому-то такую оплошность так скоро. И в этом немом согласии таилась вся надежда обречённой, но такой желанной влюблённости, которая, возможно, спасёт их обоих.       — Ты же не успел выпить? — голос Тэхёна приобрёл легкомысленно-флиртующий тон. Он отошёл от края крыши, не отпуская руки Чонгука, а даже сплетая пальцы с чужими, чтобы его удержать, и тянул его за собой.       — Нет, а что?       — Пойдём кататься по ночному городу!