Быть, а не казаться

Гермиона хаотично перебирала в голове варианты произошедшего. Этим вечером, после стычки с Флинтом, она стала свидетелем небезынтересной сцены: а именно того, как Драко Малфой сходит с ума. После ссоры, в пылу гнева, Гермиона забежала в ближайший кабинет, и, оперевшись руками о парту, дышала квадратами, восстанавливая эмоциональное равновесие. Почти сразу же после их перебранки с тупицей-слизеринцем, Грейнджер отвесила себе ментальный подзатыльник за то, что так взъелась, за то, что сорвалась и не стерпела, за то, что припомнила ситуацию с Малфоем. За то, что её беспокоит это сильнее, чем оно того заслуживает. Она сдула непослушный локон со лба, который выбился из причёски и упруго покачивался в такт её дыханию. «Не сходи с ума, детка». - уговаривала себя Грейнджер, замечая явные перекосы в собственном настроении в последнее время. Немного успокоившись, она вышла из класса и повернула в сторону гостиной Слизерина, но её остановил крик, пробирающий до самых костей: «Нет, отец, нет!». Сердце на мгновение дало сбой, а затем, понеслось с ускоренной силой. Грейнджер, без сомнения, поставила бы все свои накопления на то, что кричал Малфой. Ни секунды не раздумывая, она, с палочкой наизготовку, рванула в сторону звука, затормозив перед поворотом, за которым, судя по всему, разворачивалось всё действо. Предположения, одно невероятнее другого, проскакивали в голове Гермионы. Но чётким пульсом отдавалась мысль: «Люциус мёртв. Это не может быть он. Просто не может». Тем не менее она ощутила, как вспотела ладонь, которой она касалась холодной шершавости стен школьного коридора, когда выглянула из-за угла, готовясь к чему угодно. Но впереди не оказалось никого, кроме Малфоя, сидящего возле постамента с доспехами и жалобно скулящего имя отца вперемешку с неразборчивыми фразами и пытающегося закрыться от чего-то, выставленной перед собой, рукой. Затем, его вырвало и он, сотрясаясь всем телом ещё сидел некоторое время, прежде чем позвал своего эльфа – именно она недавно переправляла Гермиону из спальни Малфоя в общую женскую. Мерлин, с начала года столько всего произошло, что, кажется, будто это случилось в прошлой жизни. Наконец, парочка исчезла, оставив после себя лужу рвоты и звенящую тишину. Лишённая всякой сонливости и полная адреналина, Грейнджер устремилась в свой любимый заброшенный кабинет, который использовала как место уединения, когда нужно было о чём-либо поразмыслить. Никем не замеченная, она добралась до третьего этажа и магически отперла дверь класса, тихо проскользнув внутрь. Устроившись на подоконнике у окна с видом на школу и часть запретного леса, она принялась перебирать в голове основные варианты. После некоторого времени изучения и обдумывания, выводы складывались неутешительные: у Малфоя наблюдаются галлюцинации, на фоне посттравматического расстройства или Годрик знает ещё какого потрясения. Вариант с тем, что он просто перепил или увлёкся травкой не объясняет видение собственного отца. Да, это всё могло усугубить состояние Драко, но не стать первопричиной. Однако, понимание ничуть не облегчало ситуацию. Наоборот: всё делало только сложнее. - Блять. – прошипела в темноте Гермиона, потирая переносицу. Голова пухла от мыслей, наливаясь свинцовой тяжестью. Слишком много всего разом навалилось: допросы, загадочные Мориарти, смерть подозреваемого и теперь Драко, видящий умершего Люциуса. Компания, что надо. И это первый семестр учёбы. Волдеморт был куда более ответственным со своими кознями – хотя бы давал доучиться Гарри до конца года. Грейнджер казалось, будто все эти сумасшедшие события связаны, сплетены воздушными нитями в паутину событий. Но, за какой конец не хватайся – он обрывался, оставаясь призрачным миражом. Гермиона закусила губу, раздумывая, как лучше поступить в данной ситуации: с одной стороны, разводить панику от увиденного не хотелось – всегда остаётся шанс, что галлюцинации могли быть разовой акцией, подпитанные ударной дозой алкоголя и травки, с другой стороны – Гермионе никогда так не везло, чтобы всё легко и просто объяснялось, и, скорее всего, состояние Малфоя требует внимания. С ним напрямую говорить бессмысленно. Обращаться к директору или декану – рискнуть усугубить ситуацию. Решив, что ничего страшного не случится, если она немного присмотрит за Малфоем сама, Грейнджер, немного успокоилась, и, наконец, отправилась спать. В коридорах подземелья она наткнулась на Тинки, которая спешно убирала остатки ночного происшествия, случившегося с её хозяином, при этом, домовиха недовольно ворчала себе под нос. Предвидя возможность разузнать побольше, Гермиона не сдержалась: - Тинки, - она старалась говорить тихо, но эльфийка, всё равно, вздрогнула всем тельцем от неожиданности. – Прости. – тут же спохватилась Грейнджер, заметив реакцию домовой. - Мисс Грейнджер, мэм. – пискнуло создание, и голова её неуклюже дёрнулась в полупоклоне, резком и коротком. Гермиона нерешительно переступила с ноги на ногу: - Я... я хотела узнать... – замялась она. Собственно, чего ей хотелось узнать? Если дать понять, что она стала свидетелем недавней сцены, то где шансы, что Тинки не выложит про это Малфою, а тот, в свою очередь, не закроется в своей дурацкой ракушечьей раковине? Поэтому, во избежание нежелательной реакции напыщенного хорька, Грейнджер продолжила: - ... хотела узнать, как себя чувствует Драко: я заметила, что он перебрал сегодня вечером, а потом неожиданно ушёл из гостиной, и я за него переживала. – как ни в чём не бывало выпалила Гермиона, стараясь сохранять лёгкую участливую улыбку. Тинки подбоченилась, грозно сверкнув глазами-блюдцами и затараторила: - Хозяин Драко ведёт себя неподобающим образом. Он поступает, словно скверный мальчишка! Бедная миссис Блэк, что бы она сказала, если бы увидела это! – эльфийка в пылу эмоций всё больше скатывалась в самобичевание, дёргая себя за уши в приступе отчаяния. – Тинки плохая! Плохая! Не уследила за хозяином. – уже вовсю причитала домовиха, глотая слёзы и сжимая тонкие пальчики в кулачки. У Гермионы дрогнуло сердце. Ей стало жаль ни в чём неповинную Тинки. - Тш-ш-ш, ты не виновата. Твой хозяин уже совершеннолетний и сам несё... Домовая не дала Гемионе договорить: - Но он так неразумно поступает! Если бы моя хозяйка... после всего того, что она сделала.... она пожертвовала... – всхлипывала эльфийка. - Тинки так скучает по своей миссис... – захлёбывалась она, покачиваясь на месте и утирая ручонками крупные кристаллы слёз, беспрестанно катившихся из глаз. Гермиона растерялась, не зная, как лучше поступить. Ей хотелось утешить бедное существо, но девушка понятия не имела, как это сделать. К тому же, фраза, сказанная эльфийкой сгоряча, цапнула слух и засела в мозгу Гермионы фоновым жужжанием, мешая сосредоточиться на чём-то другом. - Тинки, ты сказала, что миссис Малф... ммм... Блэк. Миссис Блэк пожертвовала чем-то ради Драко. Что ты имела в виду? – осторожно заговорила Гермиона, надеясь, что уязвимое состояние домовихи поможет пролить свет на это обстоятельство. Но эльфийка лишь гневно затрясла головой: - Тинки не выдаст ни слова! Этот секрет касается только мистера Драко и миссис Блэк, никто больше не должен знать. Тинки не нарушит указ хозяйки! – голос домовихи чудесным образом наполнился гордости и силы, когда речь зашла об исполнении обязанностей, данных, пусть уже умершей Нарциссе. Поразительная преданность. Сколько сил даёт обещание. Сколько значимости. Смысла. Гермиона понимала, что давить глупо: в лучшем случае Тинки исчезнет, в худшем – расскажет Драко и тогда о приятельских отношениях с ним можно будет забыть. Это хождение наугад, прощупывание, заискивание ощущалось как болотные топи, которыми Гермиона чувствовала себя окружённой. Один неверный шаг – и ты в трясине, а выхода нет. Сколько не пытайся – лишь глубже увязнешь. И, кажется, где-то есть эта спасительная тропка, только вот, чтобы ступить на неё, нужно очень аккуратно, невесомо, почти ласково двигаться, не наваливаясь всем весом, не напирая. Вроде как в фехтовании: скользящий шаг вперёд и тут же – назад, если чувствуешь, что попал на опасную территорию. Гермиона ненавидела фехтование. Уже позже, лёжа в своей постели, путь до которой она проделала под мрачным взглядом вечно бдящей Чжоу, Гермиона по-прежнему строила логические мосты: перекидывала невидимые нити от одних личностей к другим, искала связь, взаимодействия, мотивы. Что угодно. Но чувствовала себя Ариадной в лабиринте Минотавра, которая, вместо того, чтобы указать дорогу к выходу, привела Тесея прямо в лапы чудовища. С этими тревожными мыслями Грейнджер провалилась в сон. Четверг не принёс облегчения: погода не ладилась. Такой себе тандем её самочувствию. Гермиона чувствовала себя вялой. Почти бездействующей. Ей не хватало активности, к которой она привыкла за последние годы. Пребывание в постоянном марш-броске только кажется утомительным. На деле же: постоянный тонус даёт ощущение жизни. Настоящей. Хлёсткой. Либо ты, либо тебя. Наверное, поэтому многие военные, побывавшие в горячих точках, с трудом живут гражданской жизнью. Она ощущается пресной. Без соли, без сахара, без аппетитных хрустящих корочек или шкварок, без всего того, что придаёт ей вкус. Ценишь то, что боишься потерять. Никто не боится потерять пятидневку в офисе, кислый кофе по утрам, приклеенные улыбки окружающих людей. Безэмоциональное: «Привет, как ты?», ради приличия, даже не маскирующееся под интерес; рутину, несмешные вечерние шоу по телевизору и свой потухший взгляд в зеркале. Какая ирония: воевали за мирную жизнь, которой сторонимся, от которой тошнит. Но это, как говорится, меньшее из двух зол: привычное, стабильное. Ни хорошее ни плохое. Просто жизнь. Просто дни. Кому-то, возможно, такое даже нравится – извращенцев всегда хватало. А кто-то пытается вырваться из западни опостылевших будней и наполнить свою жизнь смыслом. Это вроде как выбраться из маленького хомячьего колеса в колесо чуть побольше. Смысл остаётся тот же: мчишься по кругу, раз за разом. Тошнотворная стабильность. Вот, почему Гермиона соглашалась на все эти «уточнения обстоятельств преступления» для Кингсли - это давало ощущение жизни, власти над чужой. Будто ты ей управляешь, будто ты покорила судьбу. Она так и делала: выносила приговоры, а, бывало, и приводила их в исполнение. Это пьянит, когда ты имеешь право решать. Многие от этого отказываются, даже когда дело касается их собственной жизни. Предпочитая суррогат. Имитацию. Цикл. Вот из чего состоят их дни. Им, вроде как, и жить не за чем. Иронично, как сильно люди дорожат иллюзией мира, в котором существуют. Отказ от ответственности за своё существование приводит к появлению лидера, который этой власти жаждет. Они сами порождают чудовище. История повторяется из раза в раз, но кто учится на ошибках прошлого? Весь день Гермиона была сосредоточена на учёбе, пытаясь вспомнить: какого это, снова чувствовать вкус новых знаний? Когда ты знаешь ответ и не терпится его выдать, наблюдая за реакцией окружающих, ловя одобрение во взгляде учителей и зависть в глазах сокурсников. Заучка. Выскочка. Это всё про неё. Грейнджер никогда на это не обижалась. Она себя знала. Синдром отличницы – вот, что её определяло как личность. Благодаря ему она жива. Она научилась многому. Она достигла того, о чём другие даже не догадываются. И это тоже приятно – носить в себе тайну, которая греет осознанием того, что ты снова на голову выше других. Вечер прошёл в библиотеке за неторопливым чтением. Гермиона сегодня была без Малфоя. Гриффиндорец выглядел крайне угрюмо, и она не стала тревожить его состояние. Ему надо переварить. Свыкнуться с собственным помешательством. Раствориться в нём, принять его в объятия, словно старого друга. Это не просто. Это должно быть постепенно. Со всеми этими стадиями: отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. Судя по всему, Малфой сейчас на второй стадии. Он зол, обнажён, как электрический провод. Почти искрит. Да, детка, это больно - понимать, что в твоей голове что-то пошло не так. И это значит, что отрицание он уже прошёл, и эти видения ему не в первой. Интересно, как долго он продержится. Продержит это в себе, прежде чем изрыгнуть, попытаться избавиться. Или избавить себя от них. Те книги по психологии личности, что Гермиона любила посматривать в промежутках между изучением рецептов зелий или отработкой заклинаний, приоткрыли для неё завесу тайн человеческой души. Между прочего, Грейнджер любила читать про депрессию. Как говорится: врага надо знать в лицо. В последние месяцы военных действий многие страдали от депрессивных эпизодов, а после окончания войны, количество таких случаев увеличилось в разы. Могло показаться, что это парадоксально, но нет. Когда психика переходит из режима «выживание» в режим «жизнь», то проблемы, которые игнорировались всё предшествующее время, обрушиваются, как лавина, сгребая под своей многотонной неподъёмной массой. Депрессия коварна. Она опасна тем, что трудно выбраться из её цепких склизких лап. Тебя утягивает на дно. Безапелляционно. Медленно. От того, почти незаметно. Сначала ты апатичен, вял. Потом наступает сбивающий с толку приступ активности: и вот, кажется будто всё наладилось. Это ложь. Уловка собственного гениального мозга. Со временем маниакальная стадия наступает всё реже и длится всё меньше. И вот, ты лежишь, не в силах даже почистить зубы или одеться. От тебя, скорее всего, дурно пахнет, потому что сходить в душ – это за гранью возможного. Ты почти в коматозе. Всё вокруг так медленно и невыносимо. Ты тоже. Невыносим сам себе. И есть один шанс на избавление – прекратить этот затянувшийся, изъедающий душу, эпизод. Что-то простое в теории: шагнуть в окно, наглотаться таблеток, взять острую бритву. Всё сгодится, лишь бы перестать быть. Депрессия – тот ещё убийца, похуже известных маньяков и фанатиков. И ей казалось, Малфой на пути к этому решению. Не то, чтобы Гермиона ставила крест на его жизни, но, учитывая эмоциональное состояние гриффиндорца – кто знает, какой он выберет путь, чтобы перестать видеть того, кто к нему является. Чувство вины и страх – великая движущая сила. Чувствует ли он что-то из этого? Определённо, да. Страх Гермиона слышала в его голосе, вчера, когда он вообразил, будто перед ним Люциус. Паника была липкой, почти осязаемой. Малфой боялся не на шутку. Он был в ужасе. А чувство вины? Пожалуй, снова да: стоило только вспомнить оговорку Тинки про жертву Нарциссы. Что это была за жертва? Едва ли она отдала сыну свой тост за завтраком, а сама осталась голодной. Достаточно было понаблюдать за Драко, чтобы понять, будто его что-то гнетёт. Он вечно на грани между и между. Между яростью и апатией. Между болью и радостью. Где-то посередине. Его разрывает от эмоций. Он почти справляется, и снова проигрывает. Прелестно. Депрессия - почти идеальное убийство: нет подозреваемых и улик. Просто надо вовремя подвести человека к пропасти и помочь шагнуть, а потом больше всего горевать о нём, будто и не догадывался, что бедняжка был на грани. Что ему помогли преодолеть эту грань. Когда протягивают руку и толкают, вместо того, чтобы тянуть. Возможно, у Грейнджер разыгралось воображение, но когда долго живёшь в реалиях военного времени – везде мерещится заговор. Будто, всё имеет какую-то конечную цель. Всё имеет итог. Какой итог происходящего с Малфоем и есть ли он вообще? Для чего нужна его смерть? Месть? Долг? Воздать по счетам? Гермионе казалось, будто клубок стал распутываться. Словно возник образ какой-то картины в целлофановом пакете: ты понимаешь, что на холсте что-то изображено, но не понимаешь, что именно. Нужно больше данных. Нужно разгрузить голову. Абстрагироваться. Грейнджер очень не хватало физической нагрузки, той, которую они устраивали себе с Гарри, находясь в бегах. Помимо тренировок с палочкой, они много времени уделяли спорту. Сначала просто от безысходности. А потом это стало привычкой. И даже больше. Это что-то вроде зависимости, но такой, которая делает тебя лучше. Эдакие наркотики наоборот: легально и одобряемо обществом. Видеть собственное тело, благодарно меняющееся к лучшему – вот истинный кайф. Чувствовать себя сильной, ловкой и выносливой было приятно, было жизненно необходимо. Спорт спасал. Что-то вроде психолога с капелькой серотонина на сдачу. В Хогвартсе не было возможности для активного образа жизни, если только ты не надрачиваешь на квиддич. О тренажёрном зале едва ли кто-то думал: куча подростков в одном месте? Пф! Зачем им дополнительные способы выброса энергии? Что за чушь. Ещё было подобие спортивной площадки, но всё это время Гермиона ограничивалась бегом. Этого стало мало. Бег перестал спасать. Завтра. Завтра состоится первая тренировка по квиддичу, будет не лишним поприсутствовать на ней, параллельно занимаясь спортом. Гермиона отлевитировала на полку книгу, которую последние полчаса перелистывала чисто механически, едва ли понимая смысл написанного в ней. Дождь, зарядивший с утра, продолжал монотонно стучать в окна, повсюду распространяя сырость и спёртый запах влажного воздуха. Школьная форма казалась отяжелевшей, напитавшейся мороси и липнущей к телу. Хотелось избавиться от неё, оказаться в тепле и сухости, где-то, как можно дальше от слизеринской промозглой гостиной. Посторонний шум отвлёк Гермиону, она повернула голову в сторону источника: Малфой, с учебной сумкой наперевес, двигался вдоль стеллажей, с отсутствующим выражением лица. Глубокие тени пролегли под его глазами, обычно, алебастровая кожа выглядела пергаментно-жёлтой, иссушенной, а взгляд его льдистых глаз потух. Он выглядел отрешённо. Гермиона догадывалась о причинах, но не смела подать виду. Она сидела, почти затаясь, если такое было возможно, когда ты находишься на открытом пространстве, пусть и окружённая кипами книг. Хотелось бы слиться с ними, мимикрировать, чтобы и дальше продолжать наблюдать за Малфоем, оставаясь незамеченной. Вот, он бездумно скользит взглядом по рядам корешков и вдруг его радужки разгораются: он заметил её. - Грейнджер. – то ли выплюнул, то ли выдохнул. Ей наплевать. Гермиона старается читать его. Пытается уловить эмоции, жесты, ужимки. Но он чист. Стерилен, как кабинет хирурга. Малфой не выдаёт себя намеренно, не показывает больше, чем она успела увидеть. Он закрыт. Грейнджер даже не пытается проникнуть в его голову, ибо знает – это заведомо фиаско. Она только усугубит. Нельзя подставляться. Гермиона изображает лёгкую улыбку: - Нервничаешь перед первой тренировкой? – старается звучать легкомысленно будто что-то имеет смысл, кроме его сумасшествия. - Тебе не идёт быть дурой. – он её пронзает. Атака. Гермиона ненавидит фехтование. - Тебе не идёт быть грубым. – это было глупо. Осталось только надуть губы и спросить: «Мась, а почему тучка плачет?». - Тебе не идёт быть одетой. – его взгляд ложится на неё почти осязаемой тяжестью, наваливается. Она, всё равно, что ощущает на себе его присутствие. Это странно. Это неприятно. - Что? – Гермиона старается выгадать время. Ей нужен контраргумент. - Я думал, мы делимся дружескими советами. – он пожимает плечами, будто ничего не произошло. Он не пьян, но ведёт себя странно. В другое время Малфой не позволил бы себе подобного. Она так думает о нём, будто хорошо его знает. Будто видела его в другое время достаточно часто, чтобы попытаться оправдать. Возможно, он всегда ведёт себя именно так и доказывает ей, что она ничего не смыслит в нём. Это как на дегустации вина, когда ты глотаешь, перекатываешь на языке жидкость, пытаясь уловить мускатные и ореховые ноты, но чувствуешь только кислятину. Однако, говоришь, что во вкусе раскрывается букет, чтобы не прослыть невеждой. И другие соглашаются и хвалят твои рецепторы. Возможно, Малфой – сплошная кислятина, но она пытается разглядеть в нём целый букет. Она недостаточно в этом разбирается. Мало опыта. Ей хочется спросить, всё ли хорошо. Но нельзя. Он не ответит. Потому что ещё не готов. Ему больно и страшно. Он ещё не свыкнулся с этим. Не смог открыть в себе и пережить. Его опасно касаться. Но Гермиона любит опасность. - Что ещё мне не идёт? – она встаёт с кресла и направляется прямо к нему, стоящему у стеллажа. Ей хочется ощутить его аромат: мха и осеннего леса, с едва уловимой копчёной дымкой, словно ветер принёс её издалека. Но Малфой пахнет усталостью. Он разит ею. Его почти жалко в этот момент. Если бы он узнал, то взбесился бы. Такие, как он не терпят подобных чувств в свою сторону. Не надо быть гуру, чтобы понять это. Гермиона протягивает к нему руку, словно в клетку с диким зверем, на решётке которой висит табличка: «Опасное животное. Не гладить», а сама наблюдает. Малфой смотрит неотрывно, не двигается. Замер. Грейнджер, наконец, достигает своей цели – кладёт ладонь ему за ухо, почти на затылок, большим пальцем оглаживает его ушную раковину и этот дикий зверь почти льнёт к её ладони. Лямка соскальзывает с его плеча и сумка падает с глухим звуком, выворачиваясь нутром наружу, обнажает учебники. Малфой ловит руку Гермионы и целует её запястье, поднимаясь губами выше, достигает края закатанного рукава её рубашки, и проводит носом вниз, обратно, почти до самой её ладони. Мурашки догоняют его движения, стремятся за ним следом, словно отара глупых овец за своим пастухом. Малфой видит их. Ухмыляется. Гермиона не сдерживается и облизывает губы, так не вовремя пересохшие в абсолютной влажности воздуха. Драко заводит её руку себе за шею, и это выглядит так, будто Гермиона хочет обнять его. Пассивное решение. Принятое за тебя. Это будоражит. Его ладонь ложится на её спину, в области поясницы, заставляя прогнуться, поддаться вперёд, к нему. От ледяного взгляда Малфоя печёт лицо. Это абсурд. Это кажется невозможным. Между ними разгорается пожар из противоречий. Внизу её живота стягивается тугой клубок, и приходится переступить с ноги на ногу, но это не помогает. Малфой близко. Так же близко, как бывало ни раз за последнее время. Но сейчас это ощущается иначе. Почти интимно. Он горячий, пылающий. Гермиона чувствует, как бьётся о рёбра его сердце. Неистово. Обычно, так бывает после пробежки. Но они стоят на месте, абсолютно неподвижно, и, вместе с тем, в стремлении друг к другу. Грейнджер действует первой: двигается вперёд, почти касается его губ своими, но замирает – рука Малфоя опускается вниз по её позвоночнику, не спеша, почти лениво, но с нажимом. Ей предательски приятно и она закрывает глаза, одновременно с этим, его губы накрывают её, легко и невесомо. Малфой действует осторожно и трепетно. Каждое касание ощущается разрядом тока, сладостно отдающимся чуть выше лобка. Гермиона почти стонет ему в рот, а затем, пугаясь собственной реакции отшатывается назад. Она резко распахивает глаза и смотрит прямо на Драко, его взгляд кристально чист. Он смотрит в упор. Она провалилась. Хотела сделать финт, но Малфой опередил. Ответил батманом: - Тебе абсолютно не идёт соблазнять. – его едкая улыбка показательнее всего. Гермиона ненавидит фехтование.