Новообретённая молодость

                    Утро 14 февраля в школе было для Зестиала обычным испытанием на прочность. Розовые банты, хихиканье и бумажные сердечки, насильно вручаемые даже самым непримиримым одиночкам, казались ему особенно изощренной формой пытки. Он открыл свой шкафчик с намерением как можно быстрее схватить учебники и укрыться в тишине библиотеки.       Но на полку упал сложенный пополам листок. Не розовый, не в форме сердца, а обычный, из тетради в клетку. Он поднял его с легким раздражением, ожидая очередного глупого послания от какой-нибудь Лекси.       Почерк был знакомым — уверенным, размашистым, но с какой-то новой, легкой игривостью.       

«С глупым коммерциализированным праздником, дорогой друг по несчастью.

(P.S. Наши фотки с побега всё ещё у меня.)»

             Зестиал замер. Он прочитал строчки еще раз. Потом еще. И почувствовал, как по его шее, щекам и самым кончикам ушей разливается горячая, предательская волна краски. Это было настолько неожиданно, что он на мгновение растерялся.       Это серьезно написала Кармилла?       Его аналитический ум, обычно безупречный инструмент, заерзал. Он начал лихорадочно перебирать варианты.       Что... что она задумала?       1. Благодарность. За поддержку, за понимание. Но формулировка... слишком личная.       2. Шутка. Ирония над ситуацией и праздником. Но тогда к чему постскриптум о фотографиях? Это намек.       3. Или...       Третий вариант он боялся сформулировать даже мысленно. Он был архивариусом: работал с текстами, где каждое слово, каждая запятая имели вес. Слова «дорогой друг» и этот легкий, почти кокетливый постскриптум... Это выходило за рамки простой благодарности или шутки.       Он тяжело вздохнул, сомкнув веки. Запах старой бумаги и металла шкафчика смешивался с духами из коридора. В ушах стучала кровь. Он никогда в своей жизни — ни в двенадцать, ни в шестнадцать, ни в двадцать — не получал валентинок. Его мир состоял из пыльных фолиантов и тишины хранилищ.       И всё это было... ново.       Собравшись с мыслями, он аккуратно сложил листок, спрятал его во внутренний карман пиджака, прямо у сердца, и захлопнул шкафчик. Лицо все еще пылало.       — Какой абсурд, — пробормотал он себе под нос, направляясь на биологию.       Но, отдаляясь от шкафчиков и погружаясь в относительно безлюдный коридор, он не смог сдержать едва заметного, неподконтрольного движения своих губ. Уголки рта сами собой потянулись вверх в слабой, но настоящей улыбке. Она была спрятана от всего мира, но он-то чувствовал ее.       И пока учитель биологии говорил о митозе, Зестиал Морде, специалист по древним текстам, впервые в жизни разгадывал самый сложный и прекрасный манускрипт — загадку женского сердца. И этот манускрипт пах не пылью веков, а чернилами из шариковой ручки и легким намеком на ее духи.