Связанные одной нитью

      Напротив комнат старост располагалась учительская и небольшой зал, где обычно проводились старостаты. Их устраивали каждую неделю по понедельникам, по традиции, заведённой ещё много лет назад.       — К пятнице вам нужно сдать ведомости по снятым за месяц баллам, — ровным голосом произнёс Том. — Вопросы есть?       Старосты переглянулись и дружно замотали головами. Все, кроме одной. Рыжеволосая гриффиндорка, аккуратно выпрямившись, подняла руку.       — Есть ли какой-то образец заполнения ведомости? — поинтересовалась она с вежливой настойчивостью. — Хочется сделать всё правильно. И второй вопрос: включать ли туда баллы, снятые преподавателями? Или для этого предусмотрена отдельная документация?       — Мерлин, да просто накалякай что-нибудь, — пробормотал себе под нос Рабастан, не оборачиваясь. Он демонстративно скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула.       Том, не обратив на это внимания, терпеливо принялся объяснять порядок заполнения форм и учёта.       Аврора скользнула взглядом по девушке. О существовании Лили Эванс она знала давно, в основном благодаря Поттеру — он неустанно твердил о ней, сопровождая каждое упоминание мечтательным вздохом. Но лично общаться с ней Авроре раньше не доводилось. С тех пор как Эванс получила значок старосты, появилась возможность наблюдать за ней ближе, и пришлось признать: Лили была толковой. Ответственная, вдумчивая, внимательная к мелочам — всё то, что Аврора сама ценила в людях. Хотя порой, как ей казалось, Эванс перебарщивала с прилежанием. В её старательности чувствовалась та самая гриффиндорская прямота, граничащая с занудством.       — Что ж, если с ведомостями всё ясно, перейдём к более важным вопросам, — с энтузиазмом произнесла Аврора. — А именно к Хогсмидской ярмарке.       Хогсмидская ярмарка — ежегодное событие, проводимое в первую субботу декабря в Хогсмиде. Впервые её организовал Энгист из Вудкрофта, основатель деревни, ещё в XI веке. Его целью было привлечь новых жителей и заявить о Хогсмиде как о полноценном волшебном поселении. И надо признать, план сработал: ярмарка стала не просто традицией, а важной частью культурной жизни британских волшебников. Со временем Хогсмид превратился в оплот магического сообщества Британии, став первым полностью магическим населённым пунктом в Западной Европе.       Традиции ярмарки остаются неизменными и по сей день: прилавки с товарами ремесленников, уличные представления, сладости, праздничная магия в воздухе. Однако в последние годы её проведение пришлось прекратить из-за финансовых трудностей. Раньше организацию спонсировали чистокровные семьи, но после прихода к власти Нобби Лича большинство из них отказалось от участия из принципа. Министерство не смогло покрыть расходы самостоятельно, и ярмарку отменили.       В этом году, благодаря стараниям Дженкинс, аристократия согласилась вновь взять финансирование на себя. Более того, по её словам, предстоящая ярмарка должна стать самой масштабной за последние десятилетия.       — А разве организация ярмарки не задача мэрии Хогсмида? — подняла бровь Саламандер.       — Безусловно, — прищурилась Аврора. — Однако мэр Феркл обратился к Дамблдору с просьбой подключить студентов. В конце концов, именно мы будем основными гостями ярмарки, — она выразительно повела рукой. — Ферклу важно, чтобы праздник нам действительно понравился. А кто лучше нас самих знает, что нужно подросткам?       На самом деле Авроре просто не терпелось вновь увидеть ярмарку. С детства она её обожала — шумную, яркую, пахнущую корицей и мёдом, полную чудес и огней. Поэтому, как только заговорили о её возобновлении, Аврора без стеснения начала осаждать отца идеями, предложениями и восторженными воспоминаниями. Учитывая её настойчивость и богатое воображение, это больше походило на дипломатическую осаду, чем на обычную беседу. В итоге отец, решив сохранить душевное спокойствие, сам вышел на мэра Феркла, ненавязчиво намекнув, что его дочь могла бы внести свежий взгляд в организацию. И, конечно, никто не посмел отказать Блэку. Так Аврора оказалась в самой гуще подготовки, на седьмом небе от счастья.       — Ярмарка проводится в декабре. Сейчас только сентябрь. Не рановато ли? — лениво потянулся Рабастан.       — Значит так, — твёрдо сказала Аврора, обводя взглядом зал. — Организация ярмарки — процесс сложный и требует времени. Поэтому начинаем уже сейчас. Нам доверили ответственность, оказали честь. Подвести мы не имеем права.       В зале повисла тишина, нарушаемая лишь тяжкими вздохами. Все понимали: от Авроры не сбежать.       — Я с радостью помогу, — первой откликнулась Скитер, выпрямив спину.       — Прекрасно, Рита. Я очень рада, — с показной теплотой улыбнулась Аврора.       И в самом деле — довольна. В её планах было загрузить Риту работой так, чтобы у той не осталось ни времени, ни желания шпионить, сплетничать или, упаси Мерлин, глазеть на Тома. Тем более сам Том категорически отказался участвовать в подготовке ярмарки, но Скитер об этом, разумеется, никто не сообщил.       — Я тоже помогу. Всем, чем скажешь, — кивнула Шарлотта.       — И я! — поспешно откликнулся Рабастан. Он и секунды не раздумывал: стоило заговорить Шарлотте, как он тут же поддержал её.       Остальным старостам не оставалось ничего иного, кроме как согласно закивать. Кто с тоской, кто с обречённостью — всё равно выхода у них не было.       — Чудесно! — с воодушевлением сказала Аврора, хлопнув в ладони. — А теперь приступим к распределению обязанностей.       Из-под стола она извлекла увесистую папку с аккуратно подшитыми записями. Та с глухим стуком опустилась на стол, и несколько человек вздрогнули.       Следующий час прошёл под её чутким руководством. Том без лишних слов передал ей бразды правления и благоразумно отступил в тень. Аврора раздавала поручения с такой уверенностью, будто организовывала не ярмарку, а Министерскую конференцию. Кого-то она милостиво щадила, кому-то вручала «особо почётные» обязанности с выражением почти материнской гордости.       Когда каждый получил свою порцию ответственности (и инструкцию на два пергамента в придачу), старостам, наконец, дали вольную.       — Как дела? Не соскучились по родной гостиной? — с невинной улыбкой поинтересовался Люциус.       Том и Аврора переглянулись: что-то в его тоне сразу насторожило их обоих.       — Что случилось? — хором спросили они.       — У нас там… дождь, — понизив голос до шёпота, признался Люциус.       — Дождь? — переспросила Аврора, приподняв бровь. — Какой кретин его там устроил?       — Твой брат и Крауч, — с лёгкой обречённостью отозвался Люциус.       Аврора прикрыла глаза ладонью. Если по отдельности Регулус и Барти ещё могли держаться в рамках приличий, то вместе они превращались в совершенно непредсказуемый магический катаклизм. Их любимым занятием было «познавать магию» — как они сами это называли. Эксперименты они ставили с энтузиазмом безумных алхимиков: часто удачно, почти всегда опасно, и вот теперь, с последствиями в виде ливня в гостиной.       — Слизнорту я ничего не сказал, — добавил Люциус. — А то пришлось бы снимать баллы с факультета, а мы этого, разумеется, не хотим. Остальных учеников я тоже предупредил — держать рот на замке. Но дождь… мы убрать так и не смогли.       — Идём, — пробурчал Том. — Попробую снять заклятие.       — Идите, я здесь всё приберу и догоню, — ответила Аврора, собирая бумаги в папку.       Том с Люциусом вышли. Аврора осталась и методично принялась раскладывать записи: аккуратно сортировала их по разделам, укладывала одну за другой. Сухая, почти механическая рутина действовала на неё лучше любого успокоительного.       — О, Римус, — улыбнулась она, заметив приближающегося Люпина. — У тебя какие-то вопросы?       — Я хотел… поговорить с тобой, — пробормотал он, неуверенно теребя край мантии.       — Пока, Рори! — прокричала с порога Алекто, весело махнув рукой.       — Пока, — отвлеклась Аврора, а затем вновь обернулась к Римусу. — Так о чём ты хотел поговорить?       — Я… Ни о чём, — быстро сказал он, натянуто улыбнулся и почти тут же добавил: — Забудь. Пока.       Он поспешно развернулся и ушёл, даже не взглянув ей в глаза. Аврора проводила его взглядом. Он был слишком напряжён, слишком смущён, и она прекрасно понимала почему. Парни собирались рассказать ему о своей затее с анимагией и о её роли в этом. Судя по всему, они наконец сделали это. Но догонять его она не стала: этот разговор требовал тишины, пространства и готовности с обеих сторон.       Аврора заметила, как в коридоре, уже почти скрывшись за поворотом, уходил Арчи. Она окликнула его:       — Арчи! Поможешь мне донести всё это? — она кивнула на аккуратную стопку бумаг и папок.       — Конечно, — тихо отозвался он.       Он подошёл, молча взял бумаги с её рук и направился к выходу. Аврора подождала, пока последние старосты покинут зал, закрыла за ними дверь и двинулась следом. Они шли молча: Арчи не сказал ни слова, просто шагал за ней.       — Ты на меня обижен? — спросила она, открывая дверь в свою гостиную.       Арчи прошёл вперёд, положил бумаги на указанный стол и развернулся к ней. Он не выглядел злым, только очень усталым.       — Я не обижен, Рори, — сказал он после короткой паузы. — Я просто расстроен, что ты мне врала.       Как и обещала, Молли призналась Арчи в своих отношениях с Артуром. Аврора решила поддержать её и присутствовала при этом разговоре. Конечно, и ей пришлось признаться, что она давно была в курсе. Арчи пытался сохранять спокойствие, но Аврора ясно чувствовала, как тяжело ему это даётся. Он всегда был очень правильным, и тайные отношения сестры явно не вписывались в его картину мира. И всё же он поддержал Молли, потому что увидел, что она по-настоящему влюблена. С Авророй же с тех пор не было возможности поговорить по душам. Официально они не ссорились, но она ощущала: между ними что-то изменилось.       — Арчи, я солгала тебе не потому, что хотела обмануть, — сказала Аврора. — Это была не моя тайна, а Молли. И очень серьёзная. Она тогда не была готова всё тебе рассказать. Что я могла сделать? Предать её и сразу бежать выкладывать всё тебе? Я дала ей обещание.       — Ты дала обещание и мне, — ответил Арчи.       — Ну да, конечно. Я теперь во всём виновата, — вздохнула Аврора. — Молли — моя подруга, Арчи. И то, что мы с тобой помолвлены, ещё не значит, что я должна предать её доверие. У тебя есть принципы, но и у меня тоже, — твёрдо добавила она, уже разворачиваясь к своей спальне.       — Рори, — мягко остановил её Арчи, взяв за руку и притянув к себе. — Прости. Ты права.       Он уткнулся ей в шею, положив голову на плечо. Арчи всегда был таким: не умел долго сердиться, не любил ссор, и чаще всего первым просил прощения — даже если виновата была Аврора.       — Просто мне сложно переварить всю эту ситуацию с Молли, — признался Арчи, опустив взгляд. — Я вижу, что она по-настоящему любит Артура, и он любит её. Я рад за них. Правда. Но я знаю наших родителей — они никогда не одобрят это. И мне страшно, как всё дальше сложится.       — Не бойся, всё будет хорошо, — сказала Аврора, проводя рукой по его волосам. — Ты не можешь контролировать, как они отреагируют. И, честно, не должен. Это не твоя битва. Просто будь рядом с Молли. Ей важна твоя поддержка.       Арчи слегка улыбнулся, едва заметно, но по-настоящему.       — А мне важна твоя поддержка, Рори. Я люблю тебя. Очень, — тихо сказал он, глядя ей в глаза.       Аврора улыбнулась — мягко, почти автоматически — и потянулась к нему с поцелуем, ускользая от ответа, который не могла дать.       Арчи тут же притянул её к себе, целуя жадно, взволнованно. Его руки крепко обвили её талию, скользнули вниз, сжали бёдра и потянули ближе к краю стола. Аврора ответила, но сдержанно. Она положила ладони ему на плечи, но не притянулась ближе.       — Арчи… не надо, — сказала она, отстраняясь. — Я ведь не одна здесь живу. Это наша с Реддлом общая территория.       — Да, точно… я и забыл, — он чуть усмехнулся, не спеша отстраняться. — Но в спальне-то Реддла точно не будет. Пойдём?       Аврора надеялась, что румянец на её щеках можно принять за смущение, а не за панику. Именно там, в её спальне, Том проводил бóльшую часть своего времени, фактически переселившись к ней. Если бы он узнал, что Арчи был там, это закончилось бы плохо. Очень плохо и очень кроваво.       — Давай не сейчас? — мягко уклонилась она. — Мне ещё кучу всего нужно закончить, и в гостиной Слизерина меня ждут.       Она коротко чмокнула его в щёку и отвернулась, делая вид, что ищет что-то в папке, лишь бы не встречаться с ним взглядом.

***

      Тому удалось остановить дождь, но последствия пришлось расхлёбывать всему факультету: сушить промокшие до нитки ковры, латать вздувшиеся от влаги обои, вычерпывать воду из кресел. Гостиная Слизерина теперь напоминала болото — сырое, мрачное и насквозь пропитанное тягучим запахом сырости.       Но Аврора была занята совсем другим.       — И ты только сейчас мне об этом говоришь?! — взорвалась она, глядя на Паркинсона так, будто готова была утопить его в луже, всё ещё оставшейся на полу.       — Рори, прости, но у меня нет выбора, — оправдывался он, подняв руки в жесте примирения. — В этом году ЖАБА, я должен сосредоточиться на подготовке. На квиддич совсем не остаётся времени.       — Великолепно! Просто чудесно! — всплеснула руками Аврора. — Мало того что у нас нет загонщика, так теперь и ловца придётся искать?!       После блестящего выступления на Чемпионате мира Нотта пригласили в состав «Сенненских соколов» — команды, славившейся грубой и безжалостной манерой игры. Впрочем, для Майкла это подходило как нельзя лучше. Он всё чаще покидал школу ради матчей и тренировок, и времени на участие в школьной сборной у него просто не осталось. Пришлось уйти.       — Но я же не просто ухожу. Я нашёл замену, — Паркинсон многозначительно улыбнулся и махнул рукой. — Позволь представить: прекрасное юное дарование.       Он театрально обвёл рукой… Регулуса.       — Привет, — с невинной улыбкой помахал брат.       — С этим прекрасным юным дарованием я уже знакома. И оно, между прочим, наказано за свои опасные эксперименты в магии! — строго заметила Аврора, скрестив руки на груди.       — Разве одна крошечная ошибка должна перечеркнуть судьбу всей команды? — с преувеличенной трагичностью в голосе возразил Регулус. — Я же идеальный кандидат! Квиддич у меня в крови. Дедушка Поллукс был великолепным ловцом. Папа — капитаном команды. Тётя Августа ловила снитч с такой грацией, что у соперников замирало сердце. Дядя Альфард — настоящий призрак на метле. Ну и, конечно, ты, — он сияюще улыбнулся.       — Не надейся подкупить меня лестью, — Аврора старалась говорить строго, но уголки губ всё-таки дрогнули. Энтузиазм Регулуса был заразительным.       — Тебя — нет, а вот остальную команду я уже подкупил, — невозмутимо парировал Регулус и извлёк из кармана сложенный пергамент. — Вот, держи.       Аврора развернула пергамент и быстро пробежалась глазами по строкам. Это оказалось официальное заявление от всей команды. Письменное, с подписями, с восторженными отзывами о «божественном таланте этого мальца», его «невероятной ловкости» и «врождённой гениальности». Казалось, будто весь текст кто-то аккуратно продиктовал, а команда дружно переписала слово в слово. Но на этом Регулус не остановился. К заявлению прилагались хвалебные письма от Слизнорта, Дамблдора, почти всей семьи Блэков, даже Гринграсс каким-то образом оказался втянут. Кажется, брат провёл неофициальную пиар-кампанию.       — Мерлин… Ну и как ты их всех убедил это подписать? — прищурилась Аврора, покачивая пергамент в руке.       — Ах, это по-настоящему увлекательная история, — протянул Регулус с такой важностью, будто речь шла о государственных тайнах. Его губы тронула самодовольная улыбка. — Но, боюсь, поведаю я её только после своего триумфального зачисления в команду.       Аврора знала: Регулус действительно хороший игрок. Впрочем, она и сама вложила в него немало — учила, подсказывала, тренировала. Но её по-прежнему тревожил его возраст. Он казался ей слишком юным для ловца. Против них всегда играли жёстко, порой, откровенно грязно. Мысль о том, что брата могут серьёзно травмировать, не отпускала её.       И всё же, глядя в его глаза, она видела не просто азарт — пыл, веру, неподдельное желание. Если сейчас сказать «нет» — только из страха, только из желания уберечь, — она рисковала сломать в нём это хрупкое, едва сформировавшееся стремление, веру в себя. А такой удар не лечится. И не забывается.       — Хорошо, — вздохнула Аврора.       Не успела она договорить, как Регулус тут же кинулся её обнимать и целовать в щёки.       — Но тебе всё равно придётся пройти тест и полосу препятствий, — предупредила она.       — Хорошо-хорошо! — нараспев протянул Регулус. — Пойду всем похвастаюсь!       Аврора перехватила его за руку:       — Твоё наказание никто не отменял. Сначала поможешь Барти высушить книжные шкафы, а уж потом беги хвастаться, — твёрдо сказала она.       Регулус с демонстративным вздохом поплёлся к Краучу, который в одиночестве возился с мокрыми книгами и обречённо причитал.       — Меня обвинят в кумовстве за то, что я поставила на позицию ловца собственного брата? — спросила Аврора.       — Конечно. Но пусть идут к чёрту, — усмехнулся Джейкоб.       Аврора улыбнулась, потрепала его по волосам и направилась дальше, чтобы следить за уборкой.

***

      Сегодня у Тома был очередной урок с его так называемыми «учениками». Надо признать, они наконец начали показывать прогресс — медленный, но всё же заметный. Грубые, неуклюжие заклинания постепенно сменялись точными и опасными чарами, требующими концентрации и силы воли. Все семеро были увлечены тёмной магией с почти религиозным фанатизмом, и Том это поощрял. Он умел разжечь интерес и направить его в нужное русло.       После того как Том отпустил их, он решил прогуляться и подышать вечерним воздухом. Его путь лежал к Башне Когтеврана. Совсем недалеко от её входа располагался старый, заброшенный сад — место, где любила коротать время одна… особа. Если её вообще ещё можно было назвать человеком.       Том миновал коридоры, обогнул угол западной галереи и вышел во внутренний двор. За покосившейся аркой начинался тот самый сад. Осень лишь вступала в свои права, но вечерний воздух уже нёс в себе колкую свежесть. Том любил прохладу: в ней было что-то очищающее и отрезвляющее, словно ветер выметал лишние мысли. Остановившись у заросшего входа, он огляделся. Вокруг раскинулась буйная, почти дикая растительность, захватившая всё пространство, будто сама природа старалась скрыть это место от посторонних глаз.       — Елена, — негромко позвал он. — Это я. Не бойся.       Несколько секунд стояла тишина. Затем из-за одной из старых колонн, наполовину оплетённой плющом, медленно показалось лицо — полупрозрачное, словно сотканное из утреннего тумана. Женщина. Её глаза, глубокие и печальные, остановились на нём.       Когда-то, при жизни, она, возможно, была по-настоящему прекрасна. Черты лица выдавали аристократическое происхождение, в плавности движений угадывалась прежняя грация. Теперь всё это осталось лишь отголоском прошлого, тенью, эхом несбывшегося.       — Ты пришёл, — тихо произнесла она.       Елена Когтевран. Единственная дочь великой Кандиды, одной из основательниц Хогвартса. После своей трагической и загадочной смерти Елена так и не ушла дальше. Она осталась в школе, скрываясь от взглядов живых. Почти никто не знал, что она всё ещё существует. Она избегала учеников, преподавателей и даже других привидений, словно сама отвергала собственное посмертное существование.       Том всегда любил исследовать замок. С самых первых дней в Хогвартсе он не уставал изучать его закоулки, подземелья, башни и скрытые переходы. Однажды, ещё на первом курсе, он случайно наткнулся на этот заброшенный сад — укромное место, заросшее колючими кустами и вьющимися растениями, где, как оказалось, обитала Елена.       Общаться с привидениями Тому всегда нравилось. Они знали куда больше, чем живые. Да, призраки могли быть капризными, но с ними можно было вести долгую игру. Особенно с такими, как Елена Когтевран.       Разговорить её оказалось делом непростым. Она избегала всех, будто сама стремилась быть забытой, растворённой в вечности. В первые месяцы она вообще не отвечала ему ни слова, лишь смотрела и исчезала, стоило ему сделать хоть шаг. Но Том был терпелив. Он приходил снова и снова, не задавая лишних вопросов, просто присутствуя рядом. Иногда говорил вслух, не ожидая ответа. И постепенно, год за годом, она начала откликаться. Сначала короткими фразами, потом историями.       Со временем Том понял: за её отстранённостью скрывается не только горе, но и тайна. Важная тайна, связанная с самой школой и её историей. Мать Елены оставила после себя великую реликвию — диадему, которая, по легенде, наделяла владельца безграничной мудростью. Считалось, что она давно утеряна. Но Елена знала правду. Она знала, что произошло. Разумеется, спешить с откровениями она не собиралась, и потому Том терпеливо ждал, шаг за шагом подводя её к нужному разговору все семь лет.       — Я нашёл в библиотеке одну удивительную книгу с загадками. Как только увидел её, сразу подумал о тебе. Ты ведь любишь их, — сказал он, вежливо улыбнувшись.       Елена выскользнула из-за колонны и плавно подлетела к нему. Том устроился в маленькой каменной беседке, а она опустилась напротив: её прозрачное тело едва касалось земли. Он раскрыл потёртую книгу и начал загадывать загадки. Елена слушала, затаив дыхание — если это выражение вообще можно применить к мёртвым — и сразу же уходила в раздумья. Каждую загадку она обдумывала с тем же отчаянием, с каким живые хватаются за спасение. Будто правильный ответ был ей необходим, словно отпущение, словно искупление.       — С тобой всё в порядке? Ты устала? — спросил Том, глядя на посмурневшую Елену.       — Нет, я… — она начала медленно парить по кругу внутри беседки, задумчиво останавливая взгляд на ирисах, что росли рядом вопреки всем законам природы. Эти цветы цвели круглый год, словно не знали ни осени, ни зимы: когда-то на них наложили могущественные чары, чтобы сохранить вечно живыми. Елена всегда задерживалась у них дольше всего, будто именно в этих цветах хранилось что-то особенно важное для неё.       — Знаешь, Том, — наконец заговорила Елена, — мне будет не хватать наших разговоров, когда ты выпустишься. После школы у тебя начнётся новая жизнь, полная людей и событий. Я искренне надеюсь, что она будет яркой и счастливой. А я останусь здесь. Вновь одна, — её голос дрогнул.       Том слегка склонил голову, а потом заговорил тихо, подбирая слова с тщательно отмеренной теплотой:       — Елена… могу ли я кое-что спросить? Если вопрос будет неприятен, ты можешь не отвечать, — его интонация звучала осторожно, почти заботливо, словно он и впрямь боялся задеть её чувства.       — Ты хочешь знать, что держит меня в этом мире? Почему я всё ещё здесь? — спросила она, не отрывая взгляда от ирисов.       — Просто… если ты когда-нибудь захочешь этим поделиться — не обязательно со мной, хоть с кем угодно, — возможно, тебе станет легче. Иногда достаточно вслух сказать то, что тревожит, чтобы стало легче. Ты не должна вечно оставаться в плену этой боли. Ты заслуживаешь покоя.       Он делал это мастерски: в его словах звучала забота, взгляд был внимательным и понимающим. Но внутри он оставался холодным и собранным. Том ясно чувствовал, что близок к цели, и не собирался останавливаться. Елена была на грани. Нужно лишь слегка подтолкнуть.       — Вина, — вдруг прошептала Елена. — Меня держит в этом мире вина за содеянное.       Она вылетела из беседки и зависла над клумбой с ирисами, протянув руку, словно надеясь прикоснуться к бархатистым лепесткам и почувствовать их живое тепло хоть на мгновение. Том молча последовал за ней, не торопясь, боясь спугнуть.       — Моя матушка была великой женщиной, — заговорила Елена, не глядя на него. — Сильной волшебницей. Мудрой. Я помню, как она вместе с другими Основателями возводила стены Хогвартса. Я видела, как сюда впервые вошли ученики, и сама была одной из них. Но сколько бы я ни старалась, меня всегда сравнивали с ней. Всегда. И неизменно говорили, что я не такая. Не столь умная. Не столь достойная.       Её голос надломился, но она продолжала:       — Со временем во мне зародилось то, чего не должно было быть... зависть. Я завидовала собственной матери. Отчаянно пыталась дотянуться до её уровня, заслужить признание, но не могла. И тогда я совершила самую большую ошибку в своей жизни. Я украла диадему. Надеялась, что с её помощью обрету ту мудрость, которой мне всегда не хватало. И сбежала. Спряталась.       Елена остановилась, паря среди цветов.       — Матушка горевала тяжко, но никому не сказала, что я предала её. Думаю, ей было стыдно признать, что дочь обратилась против неё. Но диадему я так и не осмелилась надеть.       — Ты умерла от горя? — спросил Том.       — Нет. Всё было куда менее поэтично. Спустя несколько лет мать тяжело заболела. Она… простила меня. Хотела увидеть, попрощаться. И послала за мной Осмунда.       — Осмунд — это… — мягко подтолкнул Том.       — Ты знаешь его как Кровавого Барона, — прошептала она. — Когда-то при жизни мы были обручены. Он любил меня. Наверное. Или думал, что любит. Он нашёл меня. Умолял вернуться — к матери, к нему. Забыть прошлое. Начать всё сначала. А я… я не смогла. Мне было слишком стыдно. Я отказала ему. Осмунда нередко обуревал гнев. Тогда… он вышел из себя. Заколол меня. Прямо в сердце, — она приложила руку к груди, будто до сих пор ощущала ту боль. — Вот так я умерла, Том. С виной в душе, от руки того, кого некогда любила.       — Мне жаль, Елена, — с наигранным сочувствием произнёс Том. — А что стало с диадемой твоей матери? После твоей смерти… её вернули в Британию?       Елена покачала головой, и её глаза снова наполнились тоской.       — Елена, — он сделал шаг ближе, голос звучал сочувственно, но в глазах пробежал хищный блеск. — А если в этом вся причина? Что, если ты не можешь обрести покой, потому что диадема до сих пор где-то там, далеко? Подумай… если бы она вернулась в Хогвартс, возможно, ты бы наконец смогла простить себя. Все мы ошибаемся. Но далеко не каждому дана мудрость признать это и попробовать всё исправить. А у тебя она есть, Елена. Я верю, что есть.       — Нет, — прошептала она, замотав головой. — Я не могу вернуться туда. Не могу. Мне страшно, Том. Очень страшно.       Том притворился, будто его осенило.       — А если… если я сделаю это за тебя? Верну диадему. Всё, что тебе нужно, — просто сказать, где она. И я всё устрою. Ради тебя, Елена. Ради того, чтобы ты наконец обрела покой, которого заслуживаешь.       Елена замерла. По её лицу скользнула тень сомнения. Было видно, что она борется с собой.       — Ты столько мне помогала за эти годы, — добавил он чуть тише, почти нежно. — Позволь и мне помочь тебе.       Она наконец повернулась к Тому и подняла на него свой призрачный взгляд.       — Когда я сбежала от матери, то долго странствовала, побывала в разных уголках мира, — её голос стал тише, и она отдалась воспоминаниям. — Но больше всего мне приглянулась Албания. Это был чудный край, и его атмосфера стала мне близка. Я забрела туда не случайно. Ходили слухи, что в глубинах албанских лесов скрыта священная роща — оплот первородной, истинной магии. И я нашла её. Это было настоящее чудо. В центре рощи рос Дуб. Древний и могучий, наделённый особой магией. Его корни, казалось, проникали глубоко в землю, до самых её недр. Этот Дуб видел всё. Он следил за порядком, хранил баланс. Это было не просто дерево, а живое существом, частичка самой земли. И я доверила ему диадему. Я спрятала её в его дупле, потому что знала: он сохранит её лучше, чем я когда-либо могла.       Том внимательно смотрел на Елену. В её рассказе чувствовался надрыв, искреннее раскаяние, и всё же он ощущал: она что-то недоговаривает.       — Что ж, хорошо, — медленно произнёс он, будто обдумывая решение. — Я попробую найти этот Дуб. И если диадема всё ещё там, я верну её сюда. Тебе.       Елена вздрогнула, словно от порыва ледяного ветра.       — Том, нет… — простонала она. — Не нужно, ты не понимаешь. Это… это опасно. Мне не следовало рассказывать. Я не должна была. Прости. Я не могу подставить тебя, — голос дрогнул, и она сорвалась с места, готовая исчезнуть прочь.       — Елена, подожди! — воскликнул Том, тщательно скрывая свою истинную заинтересованность. — Я просто хочу помочь. Разве ты не этого хотела — обрести покой? Почему ты считаешь, что это опасно?       Помощь была последним, о чём он думал. Гораздо сильнее его занимала угроза, о которой упомянула Елена. Том хотел знать, что именно может подстерегать его там, в месте, куда даже призраку страшно вернуться.       — Эта роща была священной, Том. Именно была. В ней жила первая магия — та, что дала начало всему живому. Она была воплощением самой жизни и не терпела ничего, что связано со смертью. Но когда Осмунд убил меня, там впервые пролилась кровь. Земля впитала её и навеки была осквернена. Дуб заболел, как и всё вокруг. С тех пор в рощу пришла тьма. Теперь там царствует не жизнь, а смерть. Не ходи туда, умоляю. Ты добрый, светлый юноша. Не стоит рисковать собой ради меня, — прошептала Елена.       Том же и не собирался рисковать жизнью ради упокоения чужой души — его куда больше волновала своя собственная.

***

      Аврора вернулась в комнату. Весь вечер она помогала мадам Помфри в Больничном крыле и теперь ощущала приятную, тёплую усталость. Тома не было. Он говорил, что у них с парнями очередной покерный турнир. Аврора в этих играх не разбиралась, да и интереса особого не проявляла, поэтому вопросов не задавала.       Она некоторое время постояла в тишине, разглядывая аккуратно сложенные на столе пергаменты и слушая, как в камине потрескивают угольки. Потом вдруг поняла: оставаться здесь одной ей совсем не хотелось. Комната казалась слишком тихой. Слишком пустой.       Аврора накинула кардиган, взяла сумку и направилась в библиотеку.       — Добрый вечер! — поздоровалась она, переступая порог.       — Добрый, мисс Блэк, — кивнула мадам Пинс, не отрываясь от своих записей.       Аврора прошла к стеллажам. В последнее время всё её время занимали справочники, учебники и конспекты. Подготовка к ЖАБА и будущему экзамену по целительству не оставляла места отдыху. Беллатриса не раз повторяла, что ей стоит хотя бы иногда отвлекаться, давать мозгу передышку, иначе можно окончательно сойти с ума. Сегодня Аврора решила её послушать.       Она подошла к стеллажам с художественной литературой, решив выбрать что-то «неполезное». Всё, что касалось поэзии, проскочило мимо: в отличие от Нарциссы, Аврора её не любила и не воспринимала. Любовные романы тоже остались без внимания — драмы ей и в жизни хватало. Ужасы, в отличие от старшей сестры, интереса у Авроры не вызывали.       Она начала перебирать книги. Одни казались чересчур детскими, другие — излишне мрачными, а у некоторых была такая безвкусная обложка, что руки сами собой отдёргивались. В конце концов Аврора поняла, что рискует провести весь вечер, перебирая книги и так ничего не выбрав. Тогда она закрыла глаза и вытащила том наугад, решив довериться судьбе.       В руке оказался труд известной писательницы Урсулы Фосетт, творившей ещё в начале века. Самыми известными её произведениями была серия детективов о мракоборце Меркрофте, расследующем загадочные и запутанные убийства.       — Спасибо, судьба, — пробормотала Аврора и всё же взяла книгу, решив дать ей шанс.       Она уже направлялась к выходу из библиотеки, как вдруг заметила Римуса за одним из дальних столов. Вокруг никого не было, он сидел один, склонившись над кипой книг. Аврора остановилась, на секунду колеблясь, а затем решительно двинулась к нему.       — Привет, — улыбнулась она, подходя ближе. — Можно присесть?       — Привет, да-да, конечно, — он сразу отодвинул книги в сторону, освобождая ей место. Его движения были немного неловкими. — Это Фосетт? — спросил он, кивнув на книгу в её руках.       — Решила попробовать для разнообразия.       — Начни с «Человека, которого нельзя вспомнить». Это первая книга в цикле. Без неё в остальных сложно разобраться: слишком много отсылок, — посоветовал Римус.       — Спасибо, — Аврора мягко улыбнулась, ощущая, как между ними повисла неловкая пауза.       Вдруг Римус заторопился, начал собирать вещи.       — Я, пожалуй, пойду… Уже поздно. Засиделся… да и спать надо лечь пораньше…       — Римус, — тихо позвала его Аврора. Голос звучал почти шёпотом, но в нём была решимость. — Пожалуйста, сядь. Нам нужно поговорить.       Он помедлил, борясь с желанием просто уйти, раствориться, но в конце концов всё же сел обратно, опустив взгляд на стол. Он не мог заставить себя посмотреть ей в глаза.       — Мне жаль, что ты узнала, — прошептал он.       — А мне нет, — спокойно ответила Аврора и, не колеблясь, положила руку на его ладонь. — Римус… твой недуг ничего не меняет. Ты всё тот же человек в моих глазах. Друг моего брата. Самый рассудительный из всей вашей компании, и за это я тебе особенно благодарна.       Римус поднял на неё глаза, но не произнёс ни слова. Аврора ощущала, как ему стыдно и тяжело в этот момент.       — Знаешь, я ведь сначала и не думала помогать им становиться анимагами, — сказала Аврора, глядя на него. — Пока не поняла, зачем они это делают. Точнее, ради кого.       Она сжала его ладонь.       — Римус, мне очень жаль, что судьба оказалась к тебе так жестока. Такое испытание не должен нести никто, особенно человек с таким добрым сердцем. Но твой недуг — это не ты. Это лишь часть пути, а не его суть. Ты не должен прятаться от мира. Не должен бояться жить. Не просто выживать, а по-настоящему жить. И я хочу быть рядом, если позволишь. Хочу помочь тебе. Всем, чем смогу.       Аврора всегда любила Римуса. Он был хорошим мальчиком. Спокойным, вдумчивым, честным. Весёлым, но без этой безумной, шумной бравады, что была свойственна Джеймсу и Сириусу. С ним всегда находилась тема для разговора — будь то книги, заклинания или просто странности человеческой натуры. Если Джеймс вечно втягивал Сириуса в очередную авантюру, то Римус, как мог, пытался их образумить. Пусть чаще всего безуспешно. За эти годы он стал ей почти как младший брат, и Аврора по-настоящему переживала за его судьбу. Хотелось уберечь его от боли, напомнить, что он не один.       — Знаешь, Сириусу очень повезло с сестрой, — с лёгкой улыбкой сказал Римус.       — Повтори это ему при случае, ладно? — усмехнулась Аврора.       Она подсела ближе и обняла его — тепло, по-сестрински. Римус с благодарностью прижался к её плечу. Было видно, как сильно он сейчас нуждался в простом человеческом участии.       Аврора вытащила из сумки шоколадку и разломила её пополам.       — Знаешь, я всегда ношу с собой шоколад. Если становится грустно, тоскливо… ну или, говоря проще, просто проголодаюсь, съедаю кусочек, и сразу легче. Шоколад — это универсальное лекарство от всех бед. Угощайся.       Она протянула ему половинку. Римус принял шоколад, поблагодарил кивком и откусил кусочек. На лице мелькнула лёгкая улыбка — настоящая, тёплая, хоть и немного усталая.       — А и правда стало немного веселее, — сказал он, глядя на Аврору с благодарностью.       Они просидели ещё около получаса, болтая о грядущих экзаменах, преподавателях и планах на будущее. Перед уходом из библиотеки Аврора подошла к стеллажу и взяла книгу, которую ей советовал Римус. Он так ярко её расхваливал, что устоять было трудно. Уже на ходу, направляясь к себе в комнату, она раскрыла первую страницу и начала читать.

***

Кроуфорд, Шотландия.       Вальбурга заглянула в спальню отца, но комната оказалась пуста. Целители велели ему как можно больше отдыхать, но, разумеется, он их не слушался. Вздохнув, она отправилась на поиски.       — Старики хуже малых детей, — пробурчала она себе под нос.       В доме отца не оказалось. Недовольно поджав губы, Вальбурга вышла на улицу. Небо затягивалось свинцовыми тучами, воздух наполнился терпким запахом дождя. Она ускорила шаг, нужно было найти отца, пока не хлынуло. Она знала его слишком хорошо и сразу догадалась, куда тот направился. Вальбурга быстро спустилась по каменной дорожке и повернула к саду.       Как только мама вышла за папу и переехала в Кроуфорд, она сразу же принялась наводить свои порядки. Полностью изменила интерьер, заменила старую мебель на новую, велела убрать часть фамильных портретов — те, что особенно раздражали её, — и отправить их в хранилище Гринготтса. Не обошла её внимание и внешняя территория: во дворе появились фонтаны, мраморные статуи, новые аллеи и цветники. Но больше всего мама гордилась лабиринтом, разбитым по её собственному замыслу.       Он оказался достаточно запутанным: пройти его с первого раза, не зная верных поворотов, было почти невозможно. Зато того, кто добирался до конца, ждал уединённый, почти сказочный сад. Там росли исключительно розы — всевозможных оттенков и размеров, обычные и волшебные, благоухающие по ночам или меняющие цвет в зависимости от настроения. В самом центре возвышалась белоснежная статуя ангела с опущенными крыльями.       Вальбурга помнила, как в детстве мама приводила их с сёстрами в этот сад. Они устраивали пикники прямо на траве, раскладывали пледы, приносили корзинки с печеньем и сладостями. Брали с собой книги со сказками, и мама читала им вслух, меняя голос для каждого персонажа. Иногда они могли просидеть здесь целый день, пока солнце не опускалось за горизонт. Возвращались в дом уже к ночи: уставшие, растрёпанные, но по-настоящему счастливые.       Стоило Вальбурге миновать лабиринт и ступить на землю сада, как она сразу заметила отца. Он сидел на старой каменной скамье, устремив взгляд вдаль. Вид у него был довольный, словно именно здесь он чувствовал себя лучше всего.       — Папа! — недовольно окликнула его Вальбурга, ускоряя шаг. — Почему ты опять здесь? Целители ведь ясно сказали: тебе нужно отдыхать. В постели!       — Целители вообще любят говорить, — усмехнулся он, даже не пошевелившись. — Но это не значит, что их непременно стоит слушать.       Он перевёл взгляд на дочь и мягко добавил:       — Перестань хмуриться. Иначе с этим небом сольёшься.       — Папа! — возмущённо протянула Вальбурга, но в голосе уже звучала улыбка.       — Ладно, не ворчи. Иди сюда, посиди со мной немного, — он похлопал ладонью по свободному месту.       Она подошла и опустилась рядом. Отец тут же накинул ей на плечи свою тяжёлую мантию, потом обнял одной рукой и притянул ближе. Вальбурга устроилась возле него, прижавшись боком, как в детстве.       Некоторое время они сидели в молчании. Где-то глухо шумел ветер, по гравию проскользнул сухой лист, качнулась одинокая роза.       — Мне никогда не нравилась эта статуя, — наконец сказал отец, кивнув на ангела в центре сада. — Слишком вычурная.       — А мне нравится, — возразила Вальбурга, не отрывая взгляда от изящных крыльев и склонённой головы. — Он будто хранит это место. Смотрит за садом. Смотрит за нами.       — Ирма говорила то же самое, когда приказала его сюда поставить, — пробормотал он. — Считала, что он принесёт в сад покой.       Вальбурга украдкой взглянула на отца. С каждым днём он словно растворялся в воздухе. Кожа, и без того светлая, теперь казалась почти прозрачной, а по ней проступали вены — тонкие, тёмные, будто нарисованные чёрными чернилами. Он исхудал: скулы заострились, пальцы стали тонкими и костлявыми. Аппетит исчез, и каждое движение давалось ему с заметным усилием.       Жестоко, думала Вальбурга, как быстро жизнь способна сломить человека. Совсем недавно он был величественной фигурой, перед ним склоняли головы и в Британии, и далеко за её пределами. Влиятельный, умный, безупречно собранный. Его уважали, его боялись, к его слову прислушивались. А теперь он чах на глазах, не в силах сотворить даже самое простое заклинание.       Вальбурга плотнее закуталась в мантию и вдруг нащупала в кармане сложенный пергамент. Она достала его, развернула, и одного взгляда на аккуратные буквы, наклонённые под неестественно крутым углом, хватило, чтобы понять, кто автор. Этот почерк она узнала бы среди тысячи.       — Давно ты переписываешься с Седреллой? — спросила она, не особенно стараясь скрыть раздражение.       — Это первое письмо от неё с тех пор, как она ушла, — тихо ответил отец. — Хочешь, можешь прочитать.       — Не хочу, — отрезала Вальбурга и с раздражением запихнула письмо обратно в карман, будто сам пергамент обжигал ей пальцы.       — Вали, ну прекрати, — устало сказал отец.       — Прекратить? — вспыхнула Вальбурга. — Она сбежала из семьи, опозорила нас перед всем волшебным миром. Просто вычеркнула, будто мы ей чужие. Двадцать лет ни слова. Двадцать! Когда все газеты писали о твоей болезни — она молчала. А теперь… теперь вдруг вспомнила, что у неё есть семья?       Она скривилась.       — Дай угадаю. Она нацарапала тебе пару дежурных фраз, и ты, конечно, тут же её простил?       — Я давно её простил, — спокойно сказал отец и провёл рукой по седым, взъерошенным волосам. — Быть родителем… невыносимо сложно, Вали. Ты сама уже мать, ты понимаешь.       Он сделал паузу, его взгляд рассеянно скользнул мимо дочери, словно в прошлое.       — Нет ничего более волнующего, чем впервые взять на руки своё дитя. Услышать первый крик. Увидеть крошечное тельце — беспомощное, живое. Кажется, что это навсегда, что этот миг — начало бесконечного счастья. Но ребёнок растёт. Меняется. Становится собой. У него появляются собственные мечты, цели. И, к сожалению, далеко не всегда они совпадают с тем, чего хочешь ты. Самое трудное — это видеть, как твой ребёнок делает ошибку. Знать, что ты ничего не можешь с этим поделать. Как бы мы ни злились на своих детей, сколько бы боли и тревоги они ни приносили, сердце всё равно любит их. С их первого вздоха, и до нашего последнего.       Вальбурга сидела молча, не отвечая. Она не могла согласиться. Нет — не после всего.       Любовь, какой бы глубокой и всепоглощающей она ни была, не даёт права забывать. Есть поступки, что оставляют трещины не просто в отношениях, а в самой сути доверия. Есть предательства, которые нельзя оправдать ни временем, ни кровным родством.       Когда-то Вальбурга любила Седреллу. Любила горячо, искренне. Но теперь воспоминания об этой любви казались ей чужими, почти издевательскими. Всё было перечёркнуто. Слова, взгляды, совместные игры, ночные разговоры — всё утонуло в её уходе.       — Вали, доченька, я прошу тебя…       — Не проси, — жёстко перебила она. — Я её не прощу. И ты это знаешь.       Отец тяжело вздохнул и опёрся руками о колени.       — Я в своей жизни на многих обижался, — заговорил он медленно. — Поначалу это кажется справедливым. Ну как же: меня задели, меня предали, со мной поступили подло. Почему я должен прощать? Да ни за что. Я жил с этой убеждённостью годами, складывал свои обиды, как камни в мешок, и таскал их за собой, куда бы ни шёл. Теперь, стоя на пороге смерти, я чувствую их тяжесть особенно остро.       Он поднял взгляд на Вальбургу.       — Не делай того, о чём будешь жалеть перед смертью, дочь.       Отец встал и протянул ей руку.       — Пойдём. Дождь спускается.       Она молча приняла руку и поднялась. Ни слова, ни взгляда, лишь шаги по сырой траве, которая становилась всё темнее под первыми каплями дождя.