Связанные одной нитью

Воспоминание. Сентябрь 1951 года.       Морфин трансгрессировал в Литтл-Хэнглтон ранним утром. Над улицами ещё стлался туман, неохотно отпуская ночь. Он зашёл в овощную лавку на углу, молча купил продукты и направился по главной улице. Когда он проходил мимо местного паба, двери вдруг с грохотом распахнулись. Морфин едва успел отпрянуть, чтобы не быть сбитым с ног.       — Аккуратнее! — раздражённо бросил он.       — Извините, — ответила девушка, скользнув по нему насмешливым взглядом. В её голосе не было ни тени искренности.       — Сесилия, милая, не стоит извиняться, — лениво протянул парень, вышедший следом, и с небрежной уверенностью облокотился о дверной косяк. Это был Реддл — сын местного эсквайра, высокий, ухоженный, с самодовольной усмешкой. — Ты же видишь: он не из хрусталя. Не разобьётся. Макс? Мрэкс? Как там тебя зовут, а?       Морфин прищурился. В его взгляде мелькнула искра опасности, но он сдержался.       — Моя фамилия вряд ли что-то скажет такому, как ты, Реддл, — процедил он с едким презрением.       Развернувшись, Морфин зашагал прочь, не желая тратить ни секунды на пустых, самодовольных магглов.       Он неспешно спустился по узкой улочке, пересёк знакомую рощицу и вышел к дому. Под ногами хрустела привычная тропинка, усыпанная сухими ветками. На клумбе у крыльца пышно горели бархатцы — алые, словно раскалённые угли. Чуть поодаль, в зарослях у ограды, уже поспела клюква.       Морфин открыл скрипучую дверь и вошёл в дом. Несмотря на внешнюю убогость, внутри было чисто. Всё было расставлено по местам, полы тщательно вымыты, а из кухни тянулся тёплый, домашний запах — пахло тушёным мясом, специями и чем-то травяным.       — Морфин? — Меропа удивлённо обернулась, и на её лице сразу расцвела радость. Она подошла ближе и крепко обняла брата. — Ты же должен был вернуться только через неделю.       — Завершил работу быстрее, чем ожидал. Отпустили раньше, — ответил он, ставя на кухонную тумбу пакет с продуктами.       — Хоть бы сову прислал. Я бы приготовила что-нибудь особенное, — пожурила его сестра, но в голосе звучала только тёплая забота. — Ладно, сейчас разогрею что-то. Ты, наверное, голодный, как тролль. Иди, мой руки.       Морфин кивнул и поплёлся в сторону ванной. Из-под шкафа лениво выползла Ламия — чёрная мамба, змея их отца, старая, но всё ещё быстрая и зловещая. Её чешуя поблёскивала в тусклом свете, словно лакированная, а голова плавно покачивалась из стороны в сторону.       — Скучала по мне? — с усмешкой спросил Морфин.       — Нет, — прошипела она с привычной холодностью и изящно скользнула мимо него, направляясь к Меропе, как всегда предпочитая её компанию.       Морфин проводил змею долгим взглядом и вздохнул. Всё как обычно.       Он помыл руки и вернулся на кухню. Меропа тем временем поставила перед ним глубокую тарелку с горячим рагу, заварила чай и разлила по кружкам. Морфин машинально взял ложку, но в тот же миг его взгляд зацепился за её руку. На запястье было тёмно-синее пятно.       — Откуда у тебя синяк? — обеспокоенно спросил Морфин.       — Отец, — глухо ответила Меропа и опустилась на стул напротив, устало проведя ладонью по лбу.       Морфин застыл.       — Что? — он не поверил сразу. — Что случилось? Он же… он никогда…       — Морфин, он окончательно обезумел, — перебила сестра, и в её голосе прозвучала дрожь, которую она не могла скрыть. Она отвела взгляд, но слёзы всё равно блеснули в глазах. — Он не выходит из своей комнаты. Всё время разговаривает с мамой… Я слышу, как он шепчет ей что-то, смеётся, спорит. Он… он не понимает, что это не она. Что её больше нет.       Сердце Морфина болезненно сжалось.       — Он всё время с этим кольцом, — продолжала Меропа. — Даже спит с ним. Я пыталась с ним поговорить, объяснить, что он только мучает и себя, и… и её, вытягивая с того света… Но он не слушает. Словно его больше нет с нами, осталась только оболочка. Я попыталась отобрать у него кольцо, хотела положить конец этому безумию. А он… он схватил меня и вытолкал из комнаты. Как будто я чужая.       Морфин устало прикрыл глаза, склонившись над недоеденной тарелкой. В груди разливалась глухая тяжесть. После смерти матери отец словно лишился опоры. Он не принял её уход, не смирился. Не смог.       Он пытался вернуть её любыми способами: тёмная магия, запретные ритуалы, зелья с жуткими ингредиентами. Ночами напролёт сидел в подвале, перелистывал древние книги, шептал заклинания, искал хоть одну ниточку, за которую можно было бы ухватиться. Но всё было напрасно.       Мракс-старший не хотел слушать. Не хотел верить. С каждым месяцем он всё глубже погружался в своё безумие, будто всё, что было в нём живого, умерло вместе с женой. Осталась лишь тень человека, чьё тело по инерции ещё продолжало жить.       Единственным его «успехом» стало кольцо. Старинное, массивное, с чёрным камнем — фамильное наследие, по преданию принадлежавшее некогда самим Певереллам. Камень оказался способен вытягивать души умерших с той стороны — не совсем к жизни, но к подобию присутствия.       Сначала отец просто видел мать. Потом стал говорить с ней. Часами. Днями. А потом и вовсе перестал разговаривать с живыми. Он исчез в фантомном мире, цепляясь за мёртвое прошлое.       — Морфин, мы должны отправить его в Мунго. Ему нужна помощь целителей. Срочно, — сказала сестра. В голосе звучала не просто тревога — почти мольба.       — Меропа, мы уже это обсуждали, — устало ответил он, не поднимая глаз. — Я не сдам собственного отца в больницу.       — Тебе легко говорить! Не ты заперт с ним под одной крышей! Не ты каждый день наблюдаешь, как он разговаривает с пустотой, как шепчет что-то кольцу, как зовёт маму! Не ты заключён в этой хижине, как узник, Морфин!       Он поднял на неё усталый взгляд. В груди кольнула накопившаяся вина.       Когда отец окончательно замкнулся в себе, всё легло на плечи Морфина. Он хватался за любую работу, лишь бы свести концы с концами. Неделями пропадал вдали от дома, зарабатывая на жизнь, и тем самым обрекал Меропу на одиночество в доме, где витал призрак матери и постепенно разрушался разум отца. Ради этого она так и не пошла в Хогвартс. Отказалась от магии, от будущего — только чтобы не оставлять отца одного.       — Мне нелегко, — медленно произнёс Морфин. — Совсем нелегко, Меропа. Я знаю, на какие жертвы ты пошла. И меньше всего на свете я хочу, чтобы ты страдала. Но мы не можем просто избавиться от него, как от старой вещи. Он наш отец.       — Нашего отца больше нет, — Меропа резко обернулась и указала в сторону двери. — Там не он, а его тень. Он ушёл вместе с мамой. Тот человек, что был нашим отцом, умер в тот же день. То, что осталось, всего лишь оболочка, Морфин. Он сам выбрал жить в прошлом. Но мы с тобой ещё живы. У нас есть шанс… хоть какой-то шанс не превратиться в таких же призраков.       Она всхлипнула, но быстро сдержалась, плотно сжав губы:       — Мы тоже потеряли мать. Нам тоже было больно. Но мы не позволили себе исчезнуть. Мы выдержали. А он сдался. Он нас с тобой даже не замечает, Морфин, будто нас вовсе не существует. И если мы не остановимся сейчас, то сгинем рядом с ним.       Морфин молча смотрел на сестру. Его взгляд был тяжёлым, но в нём не было ни злости и ни упрёка, только горечь и бессилие.       — Я пойду в сад, — тихо сказала Меропа, отодвигая стул. — Надо полить цветы.       Она направилась к двери и, не оборачиваясь, бросила:       — Ламия, за мной. Я разрешу тебе полежать среди цветов, если пообещаешь ничего не ломать, — добавила она на парселтанге с той ласковой строгостью, с какой обычно говорят с упрямым ребёнком.       Змея, до этого лежавшая в тени у стены, приподняла голову. Изогнувшись дугой, она довольно поползла следом за Меропой.       Входная дверь скрипнула и захлопнулась, оставив Морфина одного на кухне. Он бросил взгляд на дверь в комнату отца. Ему вдруг почудилось, будто кто-то шепчет. Или поёт. Он встал, подошёл ближе и прислонился ухом к дереву. Тишина. Провёл пальцами по шершавой поверхности, почти коснулся ручки, но резко отдёрнул руку.       — Мерлин тебя подери, папа, — прошептал он. — Что же ты сделал с собой?       Он вернулся к столу и медленно опустился на стул, уставившись в чашку давно остывшего чая.

***

      Том устало потёр виски, голова гудела. Морфин оказался слишком неадекватен, чтобы внятно отвечать на вопросы, и, не видя другого выхода, Том прибег к легилименции. Он провёл часы, копаясь в его изломанном сознании, пробираясь сквозь клубки хаоса, страха и злобы. И увидел многое. Слишком многое. Столько, что теперь невозможно было развидеть.       Детство Морфина в поместье Мраксов, страшный пожар, в котором погибла их с Меропой мать. Он видел, как Марволо медленно терял рассудок, захлёбываясь собственным горем. Видел нескончаемые ссоры между братом и сестрой, которые всё чаще вспыхивали из-за отца, которого уже невозможно было ни понять, ни остановить.       Он увидел и тот день, что стал поворотным. Морфин застал сестру целующейся с сыном эсквайра — Томом Реддлом. Его охватила ярость. Он обрушил на маггла магию, и Министерство не замедлило с ответом. Когда прибыли мракоборцы, Марволо попытался защитить сына и бросился на одного из них с заклинанием. В итоге в Азкабане оказались оба. Правда, отсидел он меньше сына. А Морфин, когда наконец вышел, обнаружил только пустой дом. Отец умер, а Меропа исчезла, оставив лишь короткую записку: она сбежала с Реддлом.       Прошли месяцы. Реддл вернулся в деревню один. Морфин кинулся к нему с единственным вопросом: где Меропа? Ответ был прост: она умерла при родах. Как и ребёнок.       Эта новость добила Морфина. Смерть сестры стала последней каплей. Он взял кольцо — фамильную реликвию, древнюю и проклятую — и начал говорить с мёртвыми. С матерью, с отцом, с Меропой. Постепенно его разум помутился. Он стал повторением Марволо, тенью самого себя. И даже хуже.       Том так долго искал ответы. Но когда наконец получил их, не испытал ни облегчения, ни удовлетворения. Только пустоту.       Легилименция вымотала обоих. Морфин почти дремал, полусогнувшись в кресле, бормоча что-то бессвязное. Том встал, вышел из комнаты и направился в другую — ту, что когда-то принадлежала Меропе, его матери.       Комната была крошечной. Пыль висела в воздухе, словно густой туман. На подоконнике лежали засохшие цветы. Всё было покрыто слоем забвения, будто время здесь остановилось. И всё же воспоминания Морфина рассказывали другое: пока Меропа была жива, в доме царили порядок, чистота, тёплый свет и уют.       Том заклинанием сдул пыль и открыл ставни. Солнце прорезало сумрак, осветив скромную мебель. Старый письменный стол, засохшие чернильницы, измятые пергаменты, стопка пожелтевших писем. На верхних полках пылились книги. Большинство — любовные романы. Между ними затерялись справочники по зельям и травам с закладками и пометками на полях.       Том открыл ящик стола, и тот заскрипел, словно отвык от прикосновений. Внутри лежали аккуратно сложенные кисти, коробочка с высохшими красками, несколько старых палитр. Меропа любила рисовать, как и её мать. Это Том увидел в воспоминаниях Морфина.       Под кистями лежала стопка рисунков. Том осторожно достал их и начал медленно перебирать. Пейзажи: деревенские поля, заросшие луга, мрачная роща, затопленная туманом. Звери: филин с пронзительным взглядом, рыжая лиса на фоне осенней листвы, змея, свернувшаяся кольцом. Были и цветы — простые, полевые.       У неё был настоящий дар — не холодное мастерство, а что-то живое, искреннее. В этих рисунках чувствовалось дыхание, будто кто-то тихо говорил: «Я здесь. Я жива».       Среди всего прочего лежал портрет. Мужчина с прямой осанкой, уверенным взглядом, тёмными аккуратно зачёсанными волосами. Скулы, губы, форма носа, линия подбородка — благородный профиль. Том смотрел на него, словно в зеркало. Сходство было поразительным, настолько, что не оставалось никаких сомнений.       Это был он. Том Реддл-старший. Его отец. Маггл.       Том прикрыл глаза, вспоминая то, что увидел в разуме Морфина. Тогда, в деревне, Реддл сказал, что Меропа умерла при родах, вместе с ребёнком. Интересно… он действительно верил в это или просто солгал, чтобы избежать неловких разговоров, вычеркнуть прошлое, стереть его?       Но Том был жив. Он стоял здесь, в комнате женщины, которую тот бросил. И вдруг что-то болезненно сжалось внутри, не от обиды на трусость Реддла-старшего, а от осознания, что в его венах течёт кровь этого человека.       Том долго сидел в тишине, перебирая рисунки своей матери. Разглядывал их снова и снова, словно пытался заполнить пустоту — годы, которых у него никогда не было, годы, которые у него украли.       Мысли метались. Стоило ли просто уйти? Покинуть это место и похоронить всё, что он здесь узнал? Возможно, это был бы самый здравый выбор. Но Том не умел отступать. Он узнал правду: о себе, о Меропе, о Морфине. Но этой правды было недостаточно. Осталось слишком много вопросов. Последние, самые важные. И только один человек мог дать на них ответы.       Отец.       Том поднялся, прошёл по притихшему дому, взял палочку Морфина, затем открыл дверь и шагнул наружу.

***

      Аврора трансгрессировала чуть поодаль от деревни, там, где её не могли заметить магглы. Она медленно спустилась по склону и вышла на просёлочную дорогу, ведущую к первым домам. Том сказал только название деревни. Ни дома, ни адреса. Авроре предстояло самой разыскать нужное место, и единственным выходом было обратиться к местным жителям.       Вскоре её внимание привлёк трактир с тёмной вывеской, покачивающейся на ржавых цепях. На ней было выжжено одно слово: «Висельник».       Её пальцы закоченели, дыхание сбивалось. Аврора никогда прежде не разговаривала с магглами, да и видела их лишь издали. Родители твердили ей с детства, что магглы опасны, что приближаться к ним — чистое безумие. Но сейчас выбора не оставалось.       Сжав пальцы в кулак, она решительно шагнула внутрь. Помещение оказалось крошечным: несколько столиков, барная стойка, тусклый свет ламп. Всё казалось чужим, безвкусным, небрежным, лишённым хотя бы тени изящества.       На тумбе у стены стоял странный ящик, излучавший свет и звуки. Внутри него по зелёному полю бегали люди в одинаковой одежде. Несколько мужчин, не отрываясь, смотрели на это зрелище и возбуждённо что-то выкрикивали. Мимо прошла женщина с блестящим предметом в руке. Он был соединён со стеной странным шнуром, и, что ещё безумнее, женщина разговаривала с ним, словно это был собеседник.       Аврора ощутила, как перехватило дыхание от абсурда происходящего.       «Мерлин упаси… Какие же магглы странные», — пронеслось в голове.       Она подошла к барной стойке. Мужчина, стоявший за ней, натирал бокалы не слишком чистым полотенцем. Полноватый, с густыми усами, он бросил на Аврору короткий, оценивающий взгляд.       — Добрый день, сэр, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал буднично.       — Сэр, — хмыкнул бармен и расхохотался. — Да брось ты, я Джек. Просто Джек. Я тебя раньше не видел. Не местная, да?       «Переходить на «ты» с первым встречным… Какой дурной тон. Магглы — сущие невежды».       — Нет, сэ… Джек, — она едва не запнулась, подбирая слова. — Я приехала к родственникам. Дальним. Но, к сожалению, потеряла адрес. Не подскажете, где они живут? Фамилия Мракс.       — Мракс. Так ты, значит, из их родни… — протянул Джек. — Слушай, тебе нужно вниз по главной улице, потом свернёшь направо. Там будет узкая улочка с каменными домами. Дойдёшь до конца, упрёшься в рощу. Пройдёшь её, и вот он, их дом. Только, слушай… будь поосторожней. Этот Мракс… псих, честное слово. Извини, если он тебе родня, но это тут все знают.       — Благодарю за информацию, — спокойно произнесла Аврора. Она развернулась и поспешила к выходу, ощущая на себе чужие взгляды, до отвращения прилипчивые и любопытные.       — Фрэнк! Дружище! — окликнул один из мужчин у странной коробки, где всё ещё мелькали люди в одинаковой форме. — Где ты шляешься? «Манчестер» летит — один-ноль!       — Да задержали меня, — буркнул вошедший мужчина и тяжело рухнул между друзьями, хватая бутылку пива. — Как же эти Реддлы достали. Жёнушка этого богатея три часа мне мозг выносила, что я газон ей не так подстриг.       Аврора замерла.       «Реддлы?.. Этого не может быть. Мне, наверное, послышалось…»       — Простите, — она вновь повернулась к бармену. — Здесь живут Реддлы?       — Живут? — переспросил Джек и фыркнул. — Они тут всем заправляют. Томас — эсквайр, большой человек, денег куры не клюют. Считают себя чуть ли не королями. Сын у него, тоже Том. Фантазии, видать, у них в роду ни на грош, — хмыкнул он. — Надменный до ужаса. Сорок лет мужику, а всё шататься где попало не разучился. Мамочка с папочкой его до сих пор содержат.       — А где они живут? — спросила Аврора, с трудом удерживая голос от дрожи.       — Дом на холме. Его не перепутаешь — самый настоящий дворец, — в голосе Джека прозвучала зависть. — А ты чего о них расспрашиваешь?       — Да так, перепутала с другими знакомыми. Фамилия похожая. Спасибо ещё раз. Не буду отвлекать от работы.       — Девочка, — окликнул её Джек, когда она уже почти дошла до двери. — Ты это… одна тут по вечерам не шастай. Ночью всякая пьянь вылезает. А ты, гляжу, видная. Ну, ты поняла, да? — добавил он с предостережением, чуть смутившись от собственной прямоты.       — Да, поняла, — кивнула Аврора, стараясь не показать, как слова бармена неприятно кольнули её.       Она вышла на улицу, щурясь от света: после полумрака трактира день казался слишком ярким. Аврора на секунду замерла, раздумывая, что делать дальше. Судя по словам бармена, Морфин всё ещё жил в доме у рощи. А значит, и Том мог быть там.       Но что-то тревожило её. В этой самой деревне жили люди с фамилией Реддл. Том говорил, что мать назвала его в честь отца. Неужели тот самый Том Реддл, о котором упомянул бармен, и есть его отец? Слишком много совпадений.       Аврора огляделась. На вершине холма, возвышаясь над скромными домами деревни, стояло величественное здание. Бармен не преувеличил, на фоне остальных домишек оно действительно выглядело как дворец.       Аврора стояла, колеблясь, но лишь мгновение. Время шло, и тратить его впустую было нельзя. Окинув улицу внимательным взглядом, она зашла за трактир, убедилась, что никто не смотрит, и превратилась в ворону. Чёрные крылья рассекли воздух, и она устремилась к дому на холме.

***

      Вечер медленно опускался на деревню. Из воспоминаний Морфина Том без труда вычислил местоположение дома Реддлов. Найти его оказалось проще простого: здание было величественным и заметным издалека. Три этажа, аккуратно подстриженный сад, мраморные статуи, фонтан у центральной аллеи — всё дышало богатством, вычурностью и отстранённостью от мира.       Том расположился на склоне неподалёку, в тени деревьев, и наблюдал. Он хотел быть уверен: кроме самих Реддлов в доме никого не осталось. Воспоминания Морфина подсказали, что прислуги было немного — садовник и кухарка. Последняя покинула дом раньше: усталая, с корзиной в руках, вероятно, завершив дела на кухне. Садовник же задержался, косил газон под пристальным взглядом хозяйки.       Она вышла в сад, остановилась у балюстрады и наблюдала за его работой, то и дело делая замечания. Том разглядел её: женщина в возрасте, но всё ещё сохранившая следы былой красоты. Высокая, стройная, с безупречно уложенными светлыми волосами — явно крашеная блондинка. На ней было лёгкое летнее платье цвета слоновой кости, золотой браслет на запястье.       Однако всё портило выражение лица. Надменная, холодная, раздражённая, она говорила резко, не заботясь о тоне, и каждое слово звучало как укор. Том сразу понял: грубость для неё — не исключение, а правило. Он даже уловил, как садовник невольно сжимает пальцы, когда она снова делает едкое замечание.       Наконец она ушла в дом, бросив короткое «Достаточно» через плечо. Садовник кивнул, остался ещё на несколько минут, собирая инструменты, затем удалился через боковую калитку.       Том дождался, пока вокруг всё стихнет, и направился к задней двери. Быстро оглянувшись и убедившись, что поблизости никого нет, он без труда отворил замок заклинанием. Внутри оказалось ещё пышнее, чем снаружи. Полы из тёмного полированного дерева, массивные картины в золочёных рамах, тяжёлые вазы с живыми цветами. Воздух был пропитан смесью дорогих духов и запаха старинной мебели. В каждом штрихе чувствовалась напускная роскошь, почти удушающая.       — Да! Один — ноль! А я же говорил, что «Ливерпуль» уделает «Манчестер»! — восторженно выкрикнул мужской голос из одной из комнат.       Том осторожно приблизился и заглянул внутрь. Это оказалась просторная столовая с огромным окном, выходящим в сад. На низкой тумбе стоял телевизор, по которому шёл футбольный матч. Двое мужчин наблюдали за игрой с азартом. Они были словно отражения друг друга: схожие черты, похожие жесты. Разница лишь в возрасте: один постарше, с сединой на висках и тяжёлым, усталым взглядом; другой моложе, с живым и нетерпеливым выражением лица.       — Время ещё есть. Не спеши с выводами, сынок, — заметил старший, откинувшись в кресле и сделав глоток виски.       — Я всегда знала, что телевизор в столовой — отвратительная идея, — вмешалась та самая женщина, которая раздавала указания садовнику.       — Мэри, ну не начинай. Через семь минут всё закончится, — пробормотал старший, не отрывая взгляда от экрана.       — Неа, будет дополнительное время. Гарантировано, — с уверенностью вставил младший, сидевший полубоком, так что его лица почти не было видно.       — Пойду лучше десерт принесу, — фыркнула Мэри и удалилась в соседнюю комнату, звонко постукивая каблуками.       Том прошёл по коридору к двери, которая, судя по звукам, вела в ту самую комнату. Он медленно повернул ручку и вошёл. Это оказалась кухня. Женщина стояла у холодильника, доставала тарелки. Услышав шаги, она бегло обернулась и, не узнав, продолжила:       — Том, сынок, решил помочь? — она улыбнулась и вновь повернулась к полкам. — На столе брусничный соус, возьми его.       Том проследил за её движением и поднял изящную фарфоровую пиалу.       — Так, кажется, всё, — сказала она, захлопывая дверцу холодильника. В руках у неё красовалась тарелка с румяным пирогом, от него тянуло сладким ароматом корицы и яблок. — Идём? — обернувшись, она встала прямо перед Томом и, наконец, рассмотрела его лицо.       Улыбка мгновенно исчезла. Руки дрогнули, пирог с грохотом разбился о мраморную плитку.       — Кто вы?! — вскрикнула она, отшатнувшись к стене.       — Том Реддл. Младший, судя по всему, — произнёс он почти без эмоций.       — Мам, всё в порядке? — донёсся из столовой встревоженный мужской голос.       — Помогите! — закричала она и рванулась к двери.       Двери распахнулись, и на пороге появились двое мужчин. Том наконец смог разглядеть того, что был моложе. Он выглядел старше, чем на портрете в маминых вещах: морщины у глаз, иная стрижка, но черты лица… точная копия. Том невольно замер, поражённый этим сходством. Перед ним будто стоял он сам, только постаревший на два десятка лет. Лишь глаза выдавали различие: у его отца они были светло-карие.       — Кто ты такой? — выкрикнул старший мужчина, дед Тома, глядя на него с испугом и непониманием.       — Я уже представился вашей жене. Меня зовут Том Реддл, — произнёс он и поднял палочку. — Ты ведь знаешь, что это? И на что она способна? — обратился он к своему отцу, до сих пор не проронившему ни слова.       — Знаю, — глухо сказал тот.       — Тогда все трое в столовую. Разговор с гостем на кухне — верх неприличия, — произнёс Том и сделал шаг вперёд.       Они подчинились, двигаясь медленно, избегая резких движений. Том не опускал палочки. Вскоре все трое сидели за длинным столом, не сводя с него глаз. Одним взмахом руки он погасил телевизор. Женщина вздрогнула и вскрикнула. Её муж машинально притянул её ближе, но сам побледнел и сидел, стиснув зубы.       — Что вам нужно? — с усилием произнёс дед.       — Ответы. И советую дать их добровольно. Иначе я получу их другим способом.       Бабушка тихо всхлипнула, но кивнула. Следом дед и отец. Том по-прежнему стоял, не опуская палочки.       — Ты ведь уже понял, кто я? — спросил он, не отводя взгляда от своего отца.       — Да, — ответил тот с плохо скрытым пренебрежением.       — Тогда скажи: что случилось с моей матерью? Почему ты сбежал с ней… а потом вернулся один?       — Сбежал с ней? Эта ведьма меня опоила! Подмешала какую-то дрянь. Я был как в тумане, делал всё, что она велела. Только потом понял, во что вляпался.       «Любовное зелье?» — пронеслось в голове у Тома.       — Когда её отца с братом арестовали, она пришла ко мне и заявила, что мы должны сбежать. Я… я не смог ей отказать. Мы уехали в Лондон. Там она, чёрт возьми, заставила меня на ней жениться. Несколько месяцев мы жили вместе. Потом она забеременела. И, видимо, у неё наконец проснулась совесть, она перестала подмешивать мне ту дрянь. Тогда я пришёл в себя. И сбежал от этой ведьмы.       — Ты бросил её одну? — голос Тома звенел льдом. — Без денег, без крыши над головой. Зная, что она ждёт ребёнка?       — Она фактически похитила меня, — резко бросил Реддл-старший. — Держала взаперти, поила зельями, насиловала. А я, по-твоему, должен был остаться с ней после всего этого?       Он смотрел прямо в глаза Тому. В его взгляде горела ярость, в которой не было ни тени раскаяния.       — Я предложил ей сделать аборт. Она отказалась. Сказала, что не убьёт своего ребёнка. Вдруг стала благородной.       — Ты знал, что она умерла при родах, — тихо, почти сдержанно начал Том. — И рассказал об этом Морфину. Но ты не просто это сказал. Ты добавил, что умер и я. Зачем? Зачем ты солгал?       — Мне так сказали.       — Ты лжёшь, — отрезал Том. — Я понял.       Губы Тома тронула усмешка — сухая, надломленная, полная презрения.       — Ты сказал Морфину, что я умер, именно потому, что знал, что я жив. Ты боялся, что он найдёт меня. Заберёт. И тогда вся деревня узнала бы, чей я сын. Ты знал, где я был всё это время. Знал с самого начала, верно?       — После её смерти сотрудники приюта нашли меня, — признался отец. — Я приехал. Подписал бумаги об отказе.       — И заплатил им, чтобы они никогда не сказали мне, где тебя искать, — договорил за него Том.       Его отец молчал. Но Том знал, что попал в цель.       Он не обелял мать. Да, она поступила жестоко, похитив его отца. Но Том понимал, зачем она это сделала. Меропа отчаянно хотела вырваться из этого захолустья, из мира, где ей не давали ни шанса, ни выбора. В волшебном мире ей не скрыться: отец с братом нашли бы её. Оставался только маггловский. Но как чистокровная волшебница, она о нём ничего не знала. Ей нужен был кто-то, кто бы провёл её через этот чужой, пугающий мир. Этим проводником стал его отец.       Но даже понимая всё это, Том не считал его жертвой. Ни на мгновение.       Он мог ненавидеть Меропу, мог злиться на её обман, мог уйти. Но то, что он сделал потом… это был его собственный выбор. Он своими руками обрёк ребёнка, своего сына, на годы страданий. На холодные стены приюта. На одиночество, на равнодушные взгляды, на бессонные ночи, в которых не было ни ласки, ни защиты, ни тепла.       Он знал. Он всё знал: и о Меропе, и о рождении ребёнка. Он не хотел воспитывать Тома. Хорошо. Но он даже не попытался найти кого-то, кто бы это сделал. Он не передал сына Морфину, не отдал в другую семью, не предложил ни поддержки, ни защиты. Он предпочёл самый удобный для себя вариант — бросить его. Сдать в приют. И надеяться, что он исчезнет. Умрёт. Перестанет быть проблемой.       — Хватит этих разговоров, — подал голос дед. — Все мы понимаем, зачем ты пришёл. Назови сумму и уходи. Нам не нужен ни ты, ни лишние разговоры.       Том едва не усмехнулся. Откупиться. Они действительно думали, что смогут просто заплатить, и он исчезнет.       — Вы даже не удивлены, — медленно произнёс он, переводя взгляд с деда на бабушку. — Всё это вы знали, не так ли? Знали с самого начала. Возможно, даже сами убедили его оставить меня в приюте, отречься, забыть.       Он сделал шаг вперёд, и его голос зазвучал глухо, сдержанно, но в каждой ноте была ярость, которую невозможно было скрыть:       — За все эти годы… вы хоть раз пытались узнать, как я там? Хоть раз подумали, жив ли я, голоден ли, не болею ли? Или для вас я с самого начала был не человеком, а пятном на вашей безупречной фамилии?       Ответа не последовало. Лишь давящая тишина. Конечно. Никто не интересовался. Никогда.       Том прикрыл глаза, пытаясь справиться с волной ярости и принять здравое решение. Эта доля секунды стоила ему дорого. Он позволил себе слабость, и дед этим воспользовался. Резким движением тот дёрнул ящик тумбочки и выхватил револьвер. Металл блеснул в тусклом солнечном свете, палец скользнул к курку.       Том среагировал мгновенно, без раздумий, инстинкты взяли верх.       — Авада Кедавра!       Из палочки вырвался ярко-зелёный луч, пронзив комнату.       — Томас! — вскрикнула бабушка, бросаясь к мужу.       Заклятие захватило их обоих. Они рухнули на пол почти одновременно, как куклы с перерезанными нитями.       — Мама! Папа! — закричал отец. — Что ты с ними сделал?!       — Убил.       Отец вскочил, бросился к телам, но не чтобы проверить, дышат ли они. Он тянулся к револьверу.       — Остолбеней, — приказал Том.       Тело отца дернулось, и он рухнул на пол, неподвижный. Лишь глаза метались в панике.       — Что ты со мной сделал?! Что ты сделал?! Я не могу пошевелиться!       Том проник в воспоминания отца. Он должен был увидеть всё своими глазами — не выслушивать оправдания, не гадать, а знать правду.       Перед ним пронеслись образы. Сначала мать: молодая, робкая, с покрасневшими от ветра щеками. Она протягивала ему бурдюк с водой, в котором скрывалось зелье. Том видел, как они сбежали из деревни. Как в скромной церкви сказали друг другу «да», как жили вместе. Он видел, как мать сняла с него чары и, дрожащим голосом, призналась, что беременна. А потом всё оборвалось.       Отец не упомянул самого важного: он пытался убить её, когда она отказалась от аборта. Она бежала, прячась, спасая не только себя, но и своего ещё нерождённого ребёнка.       Том наблюдал, как отец приезжал в приют. Хмурый, раздражённый, словно это была лишь досадная формальность. Он даже не спросил, как чувствует себя ребёнок. Молча подписал бумаги, отрёкся от собственного сына. Когда ему предложили хотя бы взглянуть на младенца, он отказался. Ни малейшего желания.       А потом бары Лондона. Пьяные песни, громкий смех, девицы на коленях. Он праздновал. Да, именно так это называлось в его голове — «праздник». Праздник освобождения. Праздник избавления. Он пил за то, что груз с плеч сброшен. За то, что теперь всё позади.       — Голова… — простонал отец. — Как же больно…       Том тяжело дышал. Всё, что он только что увидел, обрушилось на него, как каменная плита. Эти воспоминания не просто ранили — они давили, ломали изнутри. Правда оказалась невыносимой. Впервые в жизни ему искренне захотелось… заплакать. От боли, которую невозможно было больше сдерживать.       Его отец… Человек, которого он никогда не знал, едва не убил его мать, когда она носила Тома под сердцем. Потом отказался от него, подписав бумаги, словно избавлялся от ненужного хлама. Бросил его одного в этом жестоком мире.       И вот, спустя семнадцать лет, когда Том сам его нашёл… тот снова попытался его убить. Том почувствовал это ясно, как никогда: в воспоминаниях отца не было ни тени сомнений. Его рука бы не дрогнула. Если бы Том не среагировал первым, сейчас он уже лежал бы мёртвым.       — Ты такой же, как и твоя мать. Выродок, безумец. Нужно было тогда забрать тебя из приюта и утопить в речке или кинуть под поезд. Как же я жалею, что не сделал этого!       Слова резанули сильнее любого заклятия. Том застыл, будто на мгновение потерял контроль над собственным телом. Сердце глухо стучало в ушах, грудь горела, словно от яда. Он посмотрел в глаза человеку, которого когда-то — пусть бессознательно — называл отцом. Но теперь перед ним находился лишь враг. Чужак. Угроза.       — Правильно жалеешь, — прошептал Том.       Он медленно приблизился, остановился над ним, глядя сверху вниз. Его голос был ровным, холодным, лишённым страха и сомнений:       — Авада Кедавра.       Яркий зелёный луч пронзил пространство. Отец дёрнулся, затем замер, тело обмякло. Глаза остались открыты, бессмысленно уставившись в потолок.       Том стоял ещё мгновение, убеждаясь, что всё действительно кончено. Затем ноги подкосились, и он опустился на колени рядом с телом. В груди была пустота. Ни удовлетворения, ни облегчения. Только опустошение. Он не чувствовал себя победителем. Лишь выжившим. И снова сиротой.       По щеке скользнула одна-единственная слеза и упала на тело мёртвого отца.       Том услышал стук каблуков. Он резко обернулся, пальцы сжали палочку до боли в суставах. В дверном проёме стояла Аврора — запыхавшаяся, с растрёпанными волосами, с тревогой в глазах. Она застыла, взгляд метнулся от Тома к телам, распростёртым на полу.       Он замер. Сердце бешено колотилось.       Как она здесь оказалась? Как узнала, где его искать? И главное — что теперь она собирается делать?       — Я не собирался… убивать их, — голос предательски задрожал. Он звучал так, будто говорил не Том Реддл, а кто-то другой, гораздо младше, гораздо беззащитнее. — Я просто хотел… знать. Всё знать, Ави. Но он схватился за револьвер, а я…       Том осёкся. Слова путались, ломались, превратившись во всхлип.       Аврора прикрыла глаза и прижала ладони к губам. Том не знал, сколько она так простояла. Ему казалось, что вечность. Но всё же она подошла к нему, опустилась рядом. Её руки обхватили его лицо, пальцы дрожали, были ледяными.       — Я здесь, я с тобой, мой милый. Слышишь меня? — её взгляд приковывал его к реальности. — Но ты должен мне всё рассказать. Сейчас же, — твёрдо добавила Аврора.       И Том рассказал. Всё.

***

Три недели спустя. Больница Святого Мунго.       Аврора стояла в туалете, крепко вцепившись пальцами в холодную раковину. Ледяная вода стекала по рукам, тонкими струйками скользила к запястьям и исчезала в сливе. Она подняла голову и встретилась взглядом со своим отражением. Те же волосы. Те же глаза. Знакомые черты лица. Всё было на месте, и в то же время казалось чужим. Лимонный халат мягко облегал её фигуру, словно пытался вернуть ощущение нормальности и повседневности. Но внутри что-то уже не поддавалось утешению. Она смотрела в глаза своему отражению и не узнавала его. Не полностью. Не до конца.       Когда Аврора вбежала в столовую и увидела Тома, сидящего на полу среди трёх мёртвых тел, первой мыслью было — бежать. Сердце ухнуло куда-то вниз, пальцы похолодели. Она испугалась. Испугалась его. Испугалась того, что он сделал. Но уйти она не могла. Ноги будто приросли к полу. Аврора заставила себя сосредоточиться, прочувствовать его состояние. И сразу ощутила: боль. Не телесную, а ту, что разрывает изнутри. Растерянность. Отчаяние. Слабость.       Впервые в жизни она видела Тома таким: абсолютно беззащитным. Перед ней был не тот холодный, уверенный человек, которого она знала. Перед ней сидел тот, кто нуждался в помощи. И все её страхи растворились. Мысль о побеге исчезла.       Аврора осталась с ним. Выслушала всё, что он рассказал: об отце и матери, о том, чем закончилась история Мраксов, и о трёх Реддлах, которых он убил. Им пришлось решать, как выкручиваться из ситуации. И пусть, в отличие от случая с Миртл, Аврора на этот раз не имела к произошедшему ни малейшего отношения, Тома она не бросила.       Они вернулись в хижину Мраксов. Аврора увидела Морфина, точнее то, что от него осталось. Вместе с Томом они изменили его память, вложив ложные воспоминания: будто бы именно он убил Реддлов из-за давней вражды. И, разумеется, стерли все упоминания о Томе. Работа была тончайшей, изматывающей, почти невозможной: даже вдвоём они едва справились. Но всё же справились.       На следующее утро кухарка обнаружила тела Реддлов. Приехала маггловская полиция. Об Аваде они, конечно, не знали и не смогли определить причину смерти. Пытались найти объяснение, но безуспешно: улик для них не существовало.       Мракоборцы же нашли их сразу. Когда среди магглов поползли слухи о странном, почти сверхъестественном убийстве, в Литтл-Хэнглтон направили отряд. Они быстро вышли на Морфина, и тот признался в том, что якобы совершил. В преступлении, которое было не на его совести. Неделю назад его приговорили к пожизненному заключению в Азкабане.       Это давило, разъедало изнутри. Аврора знала: она отправила в Азкабан невиновного. И всё же лучше он, чем Том. Она возвращалась к этой мысли снова и снова, перебирала в памяти события, прокручивала разговоры и поступки. И понимала ужасное: если бы на месте Тома оказался кто-то другой, она бы не солгала, не подставила, не решилась бы на подобное. Но ради него она это сделала, даже не задумываясь. Её любовь к нему пожирала здравый смысл. А страшнее всего было то, что она не могла этому противиться.       Аврора закрыла воду и потянулась за полотенцем, чтобы вытереть руки, как вдруг дверь в туалет с грохотом распахнулась. На пороге, словно у себя дома, стоял Крюгер.       — Мерлина ради! Это женский туалет! Вы вообще в курсе?! — возмутилась Аврора.       — Конечно. Не в мужском же мне тебя искать, — спокойно отозвался Крюгер. — Закончила свои туалетные медитации?       — Да! — рявкнула она.       — Тогда пошли, — коротко бросил он и повернулся к выходу.       — Что на этот раз вы для меня придумали? — обречённо спросила Аврора, плетясь следом.       — Пойдёшь со мной на операцию.       — Что?! — Аврора остановилась как вкопанная. — Вы… вы серьёзно?       — Я надеюсь, у тебя проблемы только со слухом, а не с головой целиком, — буркнул Крюгер, не оборачиваясь.       — Но я же всего лишь стажёр! Я не имею права оперировать!       — А ты и не будешь. Просто постоишь в стороне и понаблюдаешь. Учебный спектакль начинается, маркиза Ванилина, — сказал он с привычной усмешкой. — Ну, идёшь?       — Конечно! — с восторгом воскликнула Аврора и поспешила за ним.       Присутствовать на настоящей операции, да ещё и той, которую проводит сам Гельмут Крюгер, — это была не просто честь. Это было почти чудо.       Они с Крюгером сразу направились к операционной. Как только вошли, сестры живо принялись за подготовку. Им выдали защитные мантии цвета слоновой кости, расшитые рунами. Такие мантии полностью оберегали целителей от побочных эффектов магических травм и проклятий, с которыми нередко приходилось сталкиваться во время лечения.       — Ванилина, слушай внимательно. Повторять не буду, — бросил Крюгер, пока одна из сестёр завязывала ему мантию. — Пациент — мужчина, тридцать восемь лет. Мракоборец. Во время рейда на контрабандистов решил поиграть в героя, полез в какую-то теплицу и угодил прямо к огненной ксантарии. Сюрприз.       — Но ксантарии растут только в Перу, — заметила Аврора, заправляя волосы под шапочку.       — Какая проницательность, — отозвался Крюгер. — Они и были из Перу. Я же сказал: контрабандисты. Ну-ка, если ты не проспала весь курс Травологии в своём Хрю-хрюгвартсе, расскажи мне, что там с его ножкой.       — Сколько прошло времени с момента укуса? — уточнила Аврора, напрягая память.       — Три часа сорок минут.       — Значит, яд проник глубоко. Заражение уже добралось до нижнего мышечного слоя, а на поверхности начался некроз. Придётся многое удалить, прежде чем можно будет приступать к регенерации. Это очень опасная операция.       — Опасная, да. Но не для нас, а для мракоборца на столе. Будет себя хорошо вести — уйдёт с ногой. Нет — уйдёт к праотцам.       Им выдали защитные маски. Надев их, они замерли у входа, пока палочки проходили обработку особым дезинфицирующим зельем. Не обменявшись ни словом, они вошли в операционную.       Комната представляла собой просторное куполообразное помещение без окон, залитое мягким, но ярким светом парящих светильников. В центре стоял стол, на котором уже лежал пациент. Над ним медленно вращалась полупрозрачная сфера, которая отслеживала его состояние, реагируя на малейшие отклонения. В помещении также находились две сестры: они отвечали за поддержание стерильности и должны были ассистировать во время процедуры.       — Спит? — спросил Крюгер, подходя к столу.       — Да, мы дали ему зелье. У вас три часа, — отчиталась сестра.       — Отличненько, — хмыкнул Крюгер и обернулся к Авроре. — Ну, что мне делать?       — Простите? — переспросила она.       — У меня, Ванилина, внезапная потеря памяти. Забыл, как проводить операцию, так что сегодня ты будешь руководить, — невозмутимо заявил он.       — Герр Крюгер, это не смешно, — возразила Аврора.       — А я не шучу. Считай, это твоё финальное испытание. Да, ты стажёр, я в курсе. К пациенту не прикоснёшься, только я. Всё будут делать мои божественные ручки, но ровно так, как скажешь ты. Ни больше, ни меньше, — сказал он с ледяной уверенностью.       Аврора едва не задохнулась. Она знала, что Крюгер сумасшедший, но не думала, что настолько. Серьёзная операция. Настоящий пациент. Она всё ждала, что он вот-вот усмехнётся, отпустит язвительную шутку и возьмёт всё в свои руки, как обычно. Но Крюгер молчал. Не шевелился. И в этот момент она поняла: он не шутит. Он действительно оставляет всё на неё.       Её сердце ударило о рёбра. Эмоции взвились, как рой ос. Крюгер же был абсолютно спокоен. Даже, возможно… заинтересован. Как преподаватель, наблюдающий за учеником перед экзаменом. Только экзаменом был человек на столе.       — Герр Крюгер, эта затея… — начала одна из сестёр, но он поднял руку, не дав договорить.       Главный целитель в операционной — это закон. Сёстры не имели права вмешиваться, лишь помогать.       — Ванилина, можешь стоять как истукан сколько угодно. У нас с тобой времени предостаточно. У него — не особо, — Крюгер ткнул пальцем в пациента. — Без операции он протянет максимум пять часов. Потом яд распространится по организму, и он окочурится.       — Если я ошибусь? — прошептала Аврора.       Крюгер не ответил. Он просто посмотрел на неё — холодно, пристально, без тени сочувствия. В этом взгляде был весь ответ. Она одна. Помощи не будет. Ошибись — и пациент умрёт.       У неё пересохло во рту. К горлу подступила тошнота, сердце забилось быстрее. Страх сжал её изнутри, как стальной обруч, но она заставила себя дышать ровнее, удерживать равновесие и говорить.       — Первым делом нужно… нужно произвести дезинфекцию поражённой зоны, чтобы удалить остатки яда, — произнесла она, спотыкаясь на словах.       — Я же сказал: я всё забыл. Ты должна озвучивать каждое действие, — отрезал Крюгер.       Аврора знала: он испытывает её. Давит намеренно, чтобы проверить, сломается она или выдержит. Он хотел, чтобы она сорвалась и сбежала прямо из операционной. Но она осталась.       — Произнесите заклинание «Стерилис Максима», — чётко сказала она. — Водите палочкой над поражённой зоной. Медленно, равномерно, чтобы свет обволакивал ногу.       Он кивнул и поднял палочку. Золотистый свет вырвался наружу, мягко струясь по воздуху и скользя над повреждённой ногой.       — Медленнее, — потребовала Аврора. — Палочка должна находиться на расстоянии полдюйма от кожи. Особое внимание уделите зоне укуса. Именно там скопилось наибольшее количество яда.       Она следила за каждым движением Крюгера, заставляя себя не моргать, не дышать слишком часто и не думать ни о чём, кроме дела. Паника подступала, но она загоняла её обратно, глубже.       Обеззараживание прошло успешно. Свет, исходящий от заклинания, постепенно угас, и теперь всё зависело от следующего шага. Самого опасного.       — Приступаем к удалению омертвевших тканей, — произнесла Аврора, ощущая, как пальцы замерзли, а спина стала ватной.       Она подошла ближе, вглядываясь в поражённую конечность. Кожа покрылась темнеющими пятнами, местами начала отслаиваться — яд разлагал ткани изнутри. Первым шагом нужно было удалить всё мёртвое и сгнившее, иначе не спасти то, что ещё можно было исцелить. Но риск ошибиться был высок: одно неверное движение, и пострадает здоровая плоть.       — Будем выжигать. Это безопаснее, чем срезать, — спокойно, насколько могла, сказала Аврора, и бросила взгляд на Крюгера. Она надеялась, что он хотя бы кивнёт, подскажет или подтвердит её выбор, но тот лишь молча наблюдал, не выражая ни согласия, ни несогласия. — Хорошо… Используйте «Экцидере Некрозум». Начинаем с места укуса и двигаемся по спирали, от центра к краю. Не спешите, — добавила она, показывая, куда направлять палочку, не касаясь тела пациента.       — Экцидере Некрозум, — ровным голосом произнёс Крюгер.       Волшебный луч коснулся поражённой кожи, и мёртвая ткань начала исчезать, превращаясь в густой чёрный дым, оседающий в воздухе. Запах был резким и пронзительным, но именно таким он и должен был быть.       Сфера над пациентом вспыхнула тревожным светом, привлекая внимание всей операционной.       — Давление падает, — сказала одна из сестёр. — Что-то вводим? — она нервно металась глазами между Авророй и Крюгером.       Крюгер стоял, словно статуя, прислонившись к стене. Его лицо было непроницаемым, руки скрещены на груди. Он не произнёс ни слова, только наблюдал, выжидая. В этом молчании читалась позиция яснее любого приказа: решай сама.       — Я… Всё было сделано правильно. Давление не должно было упасть, — сказала Аврора, вслушиваясь в гул собственных мыслей и пытаясь на ощупь найти решение. — Почему такая реакция?.. — пробормотала она себе под нос.       — Давление продолжает падать, — снова прозвучал голос сестры, уже более резко, с нотками паники.       — Секунду. Мне нужно подумать, — сжала губы Аврора.       Её взгляд стал рассеянным, словно она искала ответ в другом измерении, внутри бесконечной череды учебников, лекций и справочников.       — Герр Крюгер, — сестра бросила на него тревожный взгляд, умоляя вмешаться. — Чёрт! Я ввожу стабилизирующий экстракт, — решительно сказала она и потянулась к лотку, выхватывая небольшой пузырёк. Стекло звякнуло о металл, игла вошла в пробку, и густая жидкость медленно заполнила шприц.       — Нет! — голос Авроры прозвучал неожиданно резко. Она шагнула вперёд, почти инстинктивно. — Не нужно ничего вводить! Отойдите от стола и не трогайте пациента.       Сестра приподняла бровь и посмотрела на неё с недоверием и раздражением:       — Девочка, он умирает. Его нужно стабилизировать.       Аврора, не раздумывая, вырвала шприц из её рук.       — Выжигание вызвало временное повышение температуры. На этом фоне давление начало падать. Любой стабилизатор лишь поднимет температуру ещё выше. Он не выдержит, — отчётливо проговорила она, глядя сестре прямо в глаза. — Мы будем ждать. Давление восстановится само. Всем отойти от стола. И понизьте температуру в операционной.       Вторая сестра молча взмахнула палочкой, и температура в операционной понизилась — воздух стал прохладнее. Все, подчинившись, отступили от пациента. В помещении воцарилась тревожная тишина, нарушаемая лишь приглушённым гудением сферы.       Одна из сестёр, та, что пыталась ввести стабилизатор, продолжала бросать на Аврору колкие взгляды, сквозившие недовольством. Но та не обращала на неё ни малейшего внимания.       Крюгер так и не сдвинулся с места. Он по-прежнему молча наблюдал за происходящим, прислонившись к стене. В его лице не отражалось ничего: ни одобрения, ни осуждения, только холодное, оценивающее безмолвие. Это молчание было страшнее любых слов.       Аврора стояла рядом с пациентом, не отрывая взгляда от мигающей сферы. С каждой секундой давление переставало падать. Через пять минут оно начало расти. Температура тела снижалась. Сфера снова светилась ровным светом.       Аврора выдохнула и только теперь поняла, что всё это время не дышала.       — Продолжаем. Времени мало, а работы много, — произнесла Аврора. Её голос звучал уверенно, а вот тело дрожало. — С выжиганием мы закончили. Теперь переходим к восстановлению поражённых тканей. Готовьте зелья.       Операция заняла около двух часов. Больше всего времени ушло на регенерацию новых тканей, но к концу нога пациента была полностью восстановлена, хотя впереди его ждал долгий период реабилитации.       Сёстры принялись наводить порядок в операционной, а Аврора с Крюгером вышли, снимая с себя защитную одежду. Аврора первой сорвала маску с лица и тут же открыла кран, умываясь холодной водой, чтобы хоть немного прийти в себя. Теперь, когда всё было позади, тело трясло в разы сильнее.       — Ну как тебе операция? — с усмешкой поинтересовался Крюгер, стягивая мантию.       Аврора сорвала с головы шапочку, свернула её в ком и ударила Крюгера.       — Ай!       — Вы псих! — выкрикнула она.       — Уже сорок восемь лет как. Это не новость, — невозмутимо отозвался он.       — Да вы хоть понимаете, что только что сделали?! Вы рисковали жизнью пациента! Если бы я ошиблась? Если бы сделала хоть что-то не так? Вы бы позволили человеку умереть, только чтобы проучить меня?! — её голос дрожал от ярости.       — Он не человек, — спокойно ответил Крюгер. — А мешок, набитый мясом и костями.       — Мерлин… — выдохнула Аврора. — Как… как вы вообще можете говорить такие вещи? В вас что, совсем нет ничего человеческого?       — Три месяца назад ты заявила, что хочешь стать лучшим целителем в истории. И как ты себе это представляешь? Вызубрить все справочники наизусть? Нет. Провести сотню операций? Тоже нет. Втихаря бегать за моей спиной с сестрой по палатам и пить с пациентами чай? Нет! — голос Крюгера сорвался на крик. — Если ты всерьёз хочешь быть лучшей, запомни одну вещь. Пациенты — это твоя работа. Твоя обязанность. И только. Они тебе не друзья. Не жалей их, не слушай их слезливых историй, не играй с ними в добрую фею. Твоя задача — вылечить и выпихнуть их отсюда пинком под зад.       Он на мгновение замолчал, потом прошипел ей в лицо:       — Хочешь быть лучшей — убей в себе всё человеческое. Без жалости. Без сожаления. Навсегда. В этой работе доброта не спасает жизни. Только расчёт. Только холодный ум. Потому что одна твоя ошибка — и кто-то умирает. Сегодня ты это поняла.       Он развернулся и направился к умывальнику. Шум воды заглушил наступившую тишину. Аврора стояла, наблюдая за ним, и постепенно осознавала: он прав. Как бы жестоки ни были его слова, это была правда.       — Когда ты заканчиваешь своё подобие школы? — вдруг спросил Крюгер.       — В середине июня следующего года, — ответила Аврора.       — В июле запишешься на теоретический экзамен. И только попробуй его завалить. А потом придёшь на практику. Буду лепить из тебя подобие целителя, — сказал он, стряхивая воду с рук.       — То есть вы всё-таки берёте меня в ученицы? — с восторгом спросила Аврора.       — Придётся, пари-то ты выиграла, не сбежала. А я дурмстранговец, мы своё слово держим, — повернулся к ней Крюгер. — Только не радуйся раньше времени. Прежде чем подпустить тебя к пациентам, я устрою такое веселье. У меня фантазия роскошная. Знаешь, сколько уже идей в голове?       — Советую записать их на пергаменте и положить в надёжное место, а то вдруг опять внезапно память потеряете, — сказала Аврора, приподняв бровь.       Крюгер лишь усмехнулся и, не сказав больше ни слова, вышел в коридор. Аврора осталась стоять на месте, а потом подпрыгнула от счастья, не в силах сдержать восторг.