Связанные одной нитью

14 февраля 1970 года, больница Святого Мунго.       Реджинальд вздрогнул, когда игла безжалостно прорезала кожу, и почти сразу же по вене разлилось жгучее пламя.       — Терпи, — холодно бросил Гамп, не отрывая взгляда от шприца. — Этот укол ещё не самый болезненный. Следующий будет хуже.       Реджинальд сквозь напряжённые веки посмотрел на Юстаса, но промолчал. Второй укол и впрямь оказался хуже: боль не просто пронзила тело, а пульсировала внутри, словно раскалённое железо прошло по венам. Лестрейндж тяжело дышал, не позволяя себе застонать, и лишь откинулся назад, пережидая.       Когда всё наконец закончилось, он молча поправил рубашку и встал, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость контроля. Гамп же, напротив, выглядел задумчивым, копаясь в стопке бумаг.       — Как ты себя чувствуешь? — его голос прозвучал напряжённо. — Тошнота? Головные боли? Галлюцинации?       Реджинальд мрачно усмехнулся, глядя в окно:       — Всё вышеперечисленное. И, как видишь, я всё ещё кашляю кровью.       Гамп устало провёл рукой по лицу, глубоко вздохнув.       — Противоядие не дало эффекта, — заключил он. — Придётся искать новое.       Год назад, в тот самый день, когда на Лестрейнджа и Мальсибера напали в Гринготтсе, гоблин ударил его кинжалом. Сначала казалось, что это всего лишь глубокая рана, но вскоре выяснилось: клинок был отравлен. Какой именно яд использовали, никто так и не смог определить. Удивительно, но этого не знал даже сам гоблин.       Кинжал передали ему те, кто организовал покушение, — на случай, если всё пойдёт не по плану. Но поразительным оказалось другое: за нападением стоял вовсе не Дафф и его люди. Кто-то третий. Чужая рука, дёргающая за ниточки из тени.       Имён гоблин назвать не смог и, похоже, действительно ничего не знал. Впрочем, тогда это было не важно. На суде он сказал ровно то, что ему велели. На тот момент это было выгодно Лестрейнджу и его людям. Благодаря этим показаниям они смогли избавиться от Даффа. Но истинный заказчик так и остался призраком.       А сам гоблин… Как только он потерял свою ценность, его ликвидировали. Официальная версия гласила, что он уехал далеко и больше никогда не возвращался. На деле же его тело давно гнило в земле.       — Мы уже год пробуем и пробуем. Эффекта никакого, — угрюмо сказал Лестрейндж, растирая руку в том месте, куда только что вошла игла.       — Эффект был бы, если бы ты, наконец, послушал меня и лёг в больницу, вместо того чтобы носиться по своему Визенгамоту, — раздражённо бросил Гамп, кидая бумаги на стол. — Тебе нужно полноценное лечение, а не временные полумеры.       — Я уже сказал, — голос Лестрейнджа не оставлял места для возражений. — Я не брошу работу. О моём состоянии никто не должен знать.       — Ты себя в гроб загонишь! — вспылил Гамп.       — Лучше в гроб, чем под пятку Баркли, — холодно ответил Реджинальд. — Если о моём здоровье прознают, он со своими шакалами не станет терять время. Визенгамот слишком долго оставался в шатком равновесии, и если я покажу слабость, Баркли подомнёт его под себя.       Гамп сжал челюсти, но промолчал. Оба знали, что Лестрейндж прав.       Бенджамин Баркли был грязнокровкой, но не простым. Его семья владела внушительным состоянием в мире магглов. Это давало ему финансовые рычаги, которые он умело использовал, переманивая на свою сторону чиновников Визенгамота. Из-за него уже сорвалось несколько законопроектов, и Реджинальд не сомневался: дальше таких случаев станет только больше.       Хуже всего было даже не это. У Баркли нашлись влиятельные союзники за пределами Визенгамота. Он открыто поддерживал Гарольда Минчума в его попытке занять кресло Министра, и лишь чудом эта партия потерпела поражение.       Не последнюю роль в его политических амбициях играла жена — известная журналистка. Её статьи были ядовитыми и хлёсткими, а главной темой её нападок неизменно оставалась аристократия. Беспристрастностью она не отличалась, но это никого не волновало — к её мнению прислушивались.       Лестрейндж прекрасно понимал: пока Баркли остаётся в игре, ему нельзя позволить себе ни малейшей слабости.       — Ты хоть сыновьям уже сказал? — спросил Гамп.       Лестрейндж медленно покачал головой.       — Я не хочу заставлять их снова через это проходить. Они видели, как умирала их мать. Особенно Рудольфус. Он тогда был ещё ребёнком, но запомнил всё до мельчайших деталей. Я не могу вновь обречь его на это. Пока нет ясности, я не скажу им ни слова. Если найдётся лечение — пусть так и останется тайной. Если нет… — он замолчал, размышляя, — тогда придётся решать.       Гамп тяжело вздохнул, его взгляд говорил о многом. О том, что он не одобряет этого решения, что считает его ошибочным. Но он не стал спорить. Не сейчас.       — Подумай о том, чтобы лечь в больницу, — наконец произнёс он. — Хотя бы на время. Мы скажем, что у тебя драконья оспа или обычный грипп. Тебе нужно полноценное обследование.       Реджинальд кивнул для вида, но внутри уже знал: этого не будет. Он не согласится.       Каждый визит в эту чёртову больницу приносил с собой прошлое, которое он давно пытался похоронить. Здесь он стоял, когда ему сообщили о гибели родителей на Аукционе. Здесь же, в этих коридорах, он бесцельно бродил той ночью, когда его младший брат, не выдержав утраты, повесился в собственной же комнате. Здесь он смотрел в зеркало, видя в отражении человека, которого не знал. Человека, у которого больше не было семьи. Человека, который должен был взять на себя бремя власти, несмотря на то, что внутри него зияла пустота.       И теперь его просят вернуться сюда? Добровольно? Лечь на эту койку. Вновь вдохнуть этот удушающий больничный воздух. Вновь услышать звуки, которые он слишком хорошо помнил.       Нет. Ни за что.

***

ДА ЗДРАВСТВУЕТ НОВЫЙ КОРОЛЬ!

      Прошлым воскресеньем Орион Блэк отметил свой сорок пятый день рождения — разумеется, с привычным для его семьи размахом. Однако на этот раз дело было не только в бесконечных тостах, вычурных нарядах и самодовольных речах. Главной сенсацией вечера стало заявление Поллукса Блэка, который объявил, что слагает с себя бремя власти и передаёт титул лорда Блэка своему зятю.       В зале раздались возгласы восторга, шампанское (разумеется, самое дорогое) потекло рекой. Вся британская аристократия тут же склонила головы перед новым лордом — тем, кому они будут усердно лебезить и преклоняться в ближайшие десятилетия. Всё чинно, благородно, предсказуемо.       Но пока общество восторженно провозглашает: «Да здравствует новый король!», возникает один неудобный вопрос: а что случилось со старым?       Что же заставило великого и непогрешимого Поллукса Блэка — кавалера ордена Мерлина первой степени, некогда могущественного главу Международной конфедерации магов, человека, державшего в своих руках власть более полувека — так внезапно и, что самое главное, добровольно сложить с себя полномочия? Неужели он действительно решил отправиться на покой? Или, что более вероятно, его вынудила уйти куда менее благородная причина?       По информации, полученной из надёжных источников, причина его поспешной «пенсии» куда прозаичнее — болезнь. И, судя по частым визитам в Св. Мунго, болезнь эта весьма серьёзна. Семья Блэков, разумеется, хранит гробовое молчание. Ни одного комментария, ни единого намёка — лишь высокомерное презрение к любым попыткам узнать правду. Но, как известно, чем отчаяннее аристократы пытаются скрыть свои проблемы, тем очевиднее становится их крах.       Вопрос лишь в том, сумеет ли новый лорд удержать шаткий трон, на который его так поспешно водрузили, или же Блэки, веками державшие Британию в своих цепких руках, наконец-то уступят место тем, кто действительно заслуживает быть наверху? Что ж, время покажет.

Автор статьи: Нора Баркли

      — Сука! — голосом, полным ненависти, процедила Белла, скомкав газету так, будто собиралась порвать её в клочья. — Да как она смеет! Дедушка ещё жив, а первые стервятники уже прилетели.       — Тише. Не кричи, — одёрнула её Аврора.       Они возвращались с завтрака в гостиную, и гул их шагов разносился по пустым коридорам подземелья. Вокруг не было ни души, но Аврора всё равно предпочитала перестраховаться.       — Рано или поздно это всё равно произошло бы, — она плотнее закуталась в тёплый кардиган.       — Меня больше интересует, кто слил сведения? — задумчиво протянула Белла.       — Насколько я знаю, у этой Норы Баркли сестра работает в Мунго. Думаю, не обошлось без неё, — Аврора вздохнула, покачав головой. — Но это мог быть кто угодно. Гадать уже бессмысленно: статья напечатана, слова сказаны.       Сёстры наконец достигли гостиной и вошли внутрь. В помещении царила непривычная тишина — большинство слизеринцев либо готовились к свиданиям, либо уже наслаждались ними в компании своих избранников. Всё же День святого Валентина был в самом разгаре.       Аврора отказалась от свидания с Арчи. Он, зная о болезни её дедушки, не стал настаивать — понимал, что ей сейчас совсем не до романтики. В последнее время она всё чаще старалась избегать его общества: его сочувствие и бесконечное беспокойство о её состоянии не умиляли, а лишь раздражали.       — Беллатриса, — сестру окликнула Алекто. — Тебе передали подарок.       Она кивнула на стол у стены.       — Это всё тебе. Наслаждайся. А я побежала, меня Джейкоб уже заждался.       Сёстры махнули ей вслед и подошли к столу. Там стояла большая корзина, доверху наполненная розовыми розами. Их аромат был тяжёлым, приторно-сладким, почти удушающим. Рядом лежала изящная коробка, перевязанная золотой лентой: по размеру в ней могли оказаться украшения или дорогие сладости.       Белла молча потянулась к цветам, вытащила из них записку, быстро пробежала глазами, после чего скомкала бумагу и без тени сожаления швырнула в камин.       — От Бёрка? — спросила Аврора, наблюдая, как бумага мгновенно превращается в пепел.       — Да! Если он пришлёт мне ещё хоть что-нибудь, я его самого в камин отправлю!       После разрыва с Шафиком Беллатриса вовсе не страдала от недостатка мужского внимания — напротив, едва ли не каждый день находился очередной настырный поклонник. Большинство из них она отшивала легко и профессионально, но находились и те, кто не сдавался. Особенно упорным оказался семикурсник Редмонд Бёрк: он заваливал её подарками так, будто надеялся сложить из них мост к её сердцу.       — И всё-таки цветы красивые, — заметила Аврора, наклоняясь и вдыхая сладковатый аромат букета.       — Розовые, — Беллатриса поморщилась, изображая звуки тошноты.       Дверь в гостиную распахнулась так резко, что пламя в камине дрогнуло. Сёстры одновременно обернулись. В проёме появилась Нарцисса — её обычно безупречно уложенные волосы были чуть растрёпаны, а глаза покраснели, выдавая следы недавних слёз. Она прошла мимо быстрым шагом, даже не глянув на них, и почти бегом поднялась по лестнице.       Следом вошли Эван и Адрианна.       — Что случилось? — в унисон спросили двойняшки.       — Она наткнулась на статью этой идиотки Баркли в «Пророке», — пояснила Адрианна.       — Сильно расстроилась. Я попытался её успокоить, но не вышло, — вздохнул Эван.       Беллатриса с Авророй переглянулись, даже не нуждаясь в словах. Сразу же направились за младшей сестрой. Уже у лестницы Беллатриса остановилась, развернулась и протянула Эвану корзину с цветами.       — Дарю, — сухо бросила она. — Коробку тоже забирай. Не знаю, что там, но надеюсь, тебе пригодится.       Эван не успел ничего ответить, как она развернулась и догнала Аврору.       Они поднялись в спальню Нарциссы. Прежде чем войти, постучали. Ответа не последовало. Беллатриса, не дождавшись разрешения, толкнула дверь.       На кровати, свернувшись клубком, Цисси крепко обнимала подушку. На тумбочке рядом лежал тот самый выпуск «Пророка», развернутый на злополучной статье. Аврора с Беллатрисой переглянулись, после чего тихо прикрыли за собой дверь.       — Цисси, солнышко, не расстраивайся, — мягко сказала Аврора, опускаясь рядом и осторожно поглаживая сестру по голове.       — Это идиотская статья, написанная идиоткой. Она не стоит твоего внимания, — добавила Беллатриса, усаживаясь на край кровати.       Нарцисса молчала, но пальцы крепче сжали ткань подушки.       — Я не хочу… — её голос сорвался, и она судорожно всхлипнула. — Не хочу, чтобы дедушка умирал. Не хочу!       Когда дедушка собрал всех внуков и объявил о своей болезни, в комнате повисла тишина. Для каждого из них эти слова стали ударом — болезненным, обжигающим, оставляющим глубокий след на сердце. Они всегда были близки с ним, и сама мысль о том, что вскоре его не станет, была невыносима.       Старшие старались держаться. Но самым младшим — Нарциссе и Регулусу — скрыть свои эмоции было сложнее. Потеря ещё не настала, но её тень уже нависла над ними.       — Иди к нам, — тихо позвала Аврора.       Они с Беллатрисой одновременно протянули руки, заключая Нарциссу в крепкие объятия, словно пытались удержать рассыпающийся по швам мир младшей сестры.       — Мы справимся, милая, — прошептала Белла. — Слышишь? Мы есть друг у друга. Это самое главное.       Нарцисса не ответила. Только крепче прижалась к сёстрам.

***

      С того момента, как Аврора узнала о болезни дедушки, её мысли были заняты лишь одним — попыткой найти способ его излечить. Она понимала, что до неё сотни, а может, и тысячи целителей пытались сделать то же самое. Они были опытнее, компетентнее, обладали доступом к лучшим знаниям и ресурсам, но даже у них не вышло. И всё же сидеть сложа руки она не могла.       Сейчас она находилась в заброшенном классе Зельеварения. Тусклый свет свечей отбрасывал дрожащие тени на потрескавшиеся каменные стены. В воздухе стоял терпкий запах трав и зелий, вперемешку с горечью сгоревших ингредиентов. Аврора склонилась над котлом, осторожно измельчая корень асфоделя. Смесь внутри медленно бурлила, словно и сама обдумывала её эксперимент.       Она знала: это зелье было сложным не только в приготовлении, но и в понимании самой его природы. Малейшая ошибка могла свести на нет все усилия, но у неё не оставалось выбора. Аврора внесла несколько изменений в классический рецепт — рискованный шаг, продиктованный необходимостью. Когда смесь приобрела нужную густоту, она добавила в котёл точно отмеренное количество измельчённого корня и медленно размешала, следя, чтобы жидкость не вспенилась.       Оставив зелье на медленном огне, Аврора взяла свои записи и начала их пересматривать. Листы были исчёрканы заметками, исправлениями, зачёркнутыми формулами — следами её многочисленных неудач. Это был не первый эксперимент. Все предыдущие провалились.       Аврора не сразу заметила, что дверь открылась — она была слишком сосредоточена на зелье. Смесь в котле медленно меняла цвет, и ей нужно было уловить момент, когда добавить следующий ингредиент. Её пальцы крепко сжимали нож, пока она нарезала ягоды омелы, стараясь не дрогнуть от усталости.       — Так и знал, что ты здесь, — сказал Том, входя в класс.       — Да, просто решила немного поэкспериментировать, — ответила она, намеренно не вдаваясь в подробности.       — Ты слишком часто экспериментируешь в последнее время. Почти перестала готовиться к ЖАБА и экзаменам целителя. Сегодня даже не сделала домашнее задание по Трансфигурации.       Аврора крепче сжала нож, продолжая работать, словно его рядом и не было. Она не могла позволить себе отвлекаться.       — У тебя что-то случилось?       Он пытался говорить ровно, но Аврора слишком хорошо его знала. Она чувствовала, что он переживает. И если раньше эта мысль могла бы её тронуть, то сейчас… Сейчас она злила.       — Мерлина ради, Реддл! — вспыхнула она, резко отложив нож и смахнув со лба пот. — Я надеялась, что хоть ты не присоединишься к этому клубу обеспокоенных!       С того момента, как эта чёртова Баркли выпустила свою статью, слухи о болезни дедушки разлетелись мгновенно. Кто-то шептался за спинами, украдкой переговариваясь в коридорах. Для одних это была просто очередная сплетня, для других — повод для злорадства. Но хуже всего, по мнению Авроры, были те, кто пытался выразить сочувствие, обрушивая на неё лавину вопросов:       Как твой дедушка? Как ты? Что ты чувствуешь? Как я могу тебе помочь?       Она чувствовала на себе взгляды друзей — осторожные, полные сочувствия. Они не забрасывали её вопросами, но и оставаться в стороне не могли. Аврора никого не винила: на их месте она поступила бы так же. Но, Мерлин, как же это раздражало. Каждый робкий взгляд, каждое «если тебе что-то нужно, просто скажи» только сильнее напоминали о том, от чего она пыталась сбежать.       — Том, умоляю, — выдохнула Аврора, опуская плечи. — Я не хочу сейчас всех этих разговоров о своём самочувствии. Не нужно меня успокаивать или поднимать настроение. Вообще ничего не нужно. Прошу.       Она старалась не грубить, не срываться. Не хотела обижать его. Но сил делать вид, что всё в порядке, тоже больше не оставалось.       Том не успел ничего ответить, как Аврора резко обернулась к котлу. Содержимое зашипело, густая пена полезла вверх и с отвратительным бульканьем перелилась через край. Взмах палочки погасил огонь, но было поздно — зелье расслоилось и приобрело мерзкий болотный оттенок.       Этот эксперимент тоже оказался неудачным.       Аврора шумно втянула воздух, стиснув зубы, и резким взмахом палочки велела:       — Эванеско!       Котёл опустел. Она развернулась к полке с ингредиентами и начала лихорадочно хватать пузырьки, коробочки, свёртки. Движения становились всё резче, пальцы подрагивали от напряжения.       — Аврора, — осторожно позвал Том.       Она не отреагировала, лишь шептала себе под нос:       — Нужно изменить соотношение асфоделя и руты… Один к трём не сработал. Может, этого мало? Попробую два к трём… Да, два к трём…       — Аврора, — повторил Том.       — Или заменить руту? Вдруг дело в ней? Я… Я не понимаю… — голос дрогнул, дыхание сбилось. — Всё должно было сработать! Я всё рассчитала! Я ведь всё рассчитала! — последние слова сорвались уже криком.       Один из пузырьков выскользнул из её пальцев и с треском разбился о каменный пол. Стеклянные осколки разлетелись по полу, и в гулкой тишине звук этого удара прозвучал, как приговор. Что-то внутри неё хрустнуло и сломалось.       Аврора выронила всё. Звон стекла, падающего на камень, оглушал. Склянки, коробочки, ингредиенты — всё летело с полок, разбивалось, рассыпалось по полу. Её движения были резкими, почти судорожными. Она сметала всё подряд, швыряла о стены, не замечая, как осколки цепляют её руки, оставляя тонкие кровавые порезы.       Том не двигался. Он просто смотрел. Не пытался её остановить, не вмешивался. Позволял выплеснуть всё, что разъедало её изнутри.       А потом наступила тишина. Аврора застыла посреди разорённой лаборатории, окружённая хаосом. Руки предательски дрожали, дыхание сбивалось на короткие судорожные вдохи. Она медленно осела на холодный каменный пол и закрыла лицо ладонями. Слёзы хлынули, как прорвавшаяся плотина, не оставляя ей ни малейшего шанса совладать с собой.       В этот миг она ощутила, как его руки осторожно обняли её. Том опустился рядом, не произнеся ни слова, просто прижимая её к себе. Его тепло, его запах — всё это стало для неё единственной точкой опоры.       — Я боюсь, Том… — её голос срывался, губы дрожали. — Я боюсь того момента, когда мой дедушка умрёт. Когда мне скажут, что его больше нет. Что я никогда больше не увижу его… Мне страшно, Том… Так страшно…       — Я с тобой, Ави. Что бы ни случилось, я с тобой, — тихо произнёс Том, будто давая клятву, и крепче прижал её к себе.       Его рука скользнула по её спине, тёплая, успокаивающая, но Аврора едва это чувствовала. Она дрожала, рыдания сотрясали её тело. В отчаянии она сжала его ещё крепче, вцепившись так, словно пыталась удержаться на краю пропасти. Её пальцы впивались в его плечи, наверняка оставляя синяки, но Том не произнёс ни слова. Не отстранился, не ослабил объятия. Её слёзы пропитывали его мантию, но он не двигался, не пытался остановить её. Только держал, продолжая гладить по спине.       Она не знала, сколько времени прошло, прежде чем смогла взять себя в руки. Минуты, часы — всё слилось в одно вязкое, тягучее мгновение, в котором не существовало ни времени, ни пространства. Но каждую из этих секунд он был рядом. Молча, без лишних слов. Не задавал вопросов, не требовал объяснений, не пытался утешить фальшивыми словами. Просто был здесь, и этого оказалось достаточно.

***

Месяц спустя.       Эти выходные Аврора провела в Лондоне, спеша уладить последние дела перед отъездом. Она бегала по магазинам, докупая всё необходимое, разбиралась с документами и снова и снова проверяла, ничего ли не забыто.       Время таяло на глазах. Уже в следующую субботу состоится решающий матч слизеринцев против гриффиндорцев, а наутро она отправится в Тулузу через специальный портал. Там её должны будут встретить и доставить в Шармбатон — школу, что ревностно хранит тайну своего местоположения, из-за чего попасть туда напрямую попросту невозможно.       Сириус тоже оказался в Лондоне, но его приезд имел иные причины. Вместе с отцом он присутствовал на торжественном открытии Лондонского театра после реконструкции. Теперь, когда Орион Блэк получил титул лорда, Сириус автоматически стал прямым наследником. По возрасту он ещё не должен был в полной мере брать на себя семейные обязанности, однако отец считал иначе: чем раньше сын начнёт вникать в дела, тем лучше. Разумеется, особого восторга это у Сириуса не вызывало, но спорить он не стал. Он понимал, что для семьи настали непростые времена и от него ждут сдержанности. Отец ясно дал понять, что его будущее уже предрешено, а значит, пора учиться держать спину прямо и улыбаться, когда хочется фыркнуть.       Сегодня почти весь день они с отцом провели в Гринготтсе — для Авроры был открыт её личный сейф, и бюрократические формальности заняли куда больше времени, чем хотелось бы. Сириус, с самого утра решивший не оставаться дома наедине с матерью, увязался за ними, изображая неподдельный интерес к финансовым вопросам.       Когда, наконец, все документы были подписаны, а гоблины скрепили бумаги своими подписями, отец сообщил, что ему ещё предстоит спуститься в глубины банка, чтобы положить кое-какие важные документы в семейный сейф. Аврора с Сириусом переглянулись и единогласно отказались от утомительного путешествия в недра Гринготтса, предпочтя подождать снаружи.       На улице стояла неожиданно тёплая для конца марта погода. Весна окончательно вытеснила зиму, и город ожил её приметами. На деревьях уже набухли почки, сквозь кору пробивались первые робкие листья, а в воздухе витал особый свежий аромат, которого так не хватало долгие месяцы. Аврора любила весну — в ней всегда было ощущение начала, пробуждения, нового дыхания после однообразной серости зимы.       Косой переулок сегодня был полон людей, и, чтобы не толкаться в толпе, Аврора потянула Сириуса к жилому кварталу. Там, в глубине улиц, прятался небольшой, но удивительно уютный парк — тенистый, умиротворённый, спрятанный от суеты магического Лондона.       — Прекрати хмуриться. Посмотри, как красиво вокруг, — сказала Аврора, подхватывая брата под локоть и увлекая его к фонтану.       — Я репетирую лицо достойного наследника, — заявил Сириус, с преувеличенной надменностью расправляя плечи.       Мама настояла, чтобы он надел чёрное пальто, и, надо признать, оно ему шло — подчёркивало фигуру, делало облик более взрослым, серьёзным. Но Сириус этого категорически не признавал. Он с самого утра жаловался, что эта вещь — олицетворение дискомфорта и ограничения свободы, а теперь, оказавшись наедине с сестрой, едва не умолял:       — Можно я сниму это дурацкое пальто хоть на время?       — Нет, конечно! На улице ещё холодно. Ты заболеть захотел? — возмутилась она и снова застегнула пуговицы, которые он хитро расстегнул в попытке избавиться от ненавистной одежды. — Между прочим, оно идёт тебе намного больше, чем та твоя ужасная кожаная куртка.       — Моя куртка совершенна. Ты просто не разбираешься в моде, — с полной уверенностью заявил Сириус, подняв подбородок. — И Белле, к слову, она нравится, — добавил он.       — Ну конечно, — фыркнула Рори. — Она ведь чёрная.       Они подошли к скамье, и Аврора нарочно выбрала самую дальнюю — там, где никто не мог их подслушать. Этот разговор она откладывала слишком долго, но теперь отступать было некуда.       — Как дела? Как учёба? — спросила она, стараясь придать голосу непринуждённость. — Ты ведь писал какой-то доклад по анимагии. Получилось?       Сириус замялся, бросил на неё быстрый взгляд и тут же уставился на статую у фонтана.       — Эээ… да. Там ничего сложного, — пробормотал он.       Аврора вздохнула.       — Значит так, времени у нас мало, пока отец в Гринготтсе, поэтому я использую метод Беллы — скажу прямо, — она повернулась к брату, не сводя с него взгляда. Сириус сразу напрягся, словно предчувствуя неприятный разговор.       — На Новый год, когда ты ушёл переодеваться, я заглянула в книгу, которую ты штудировал: делал заметки, подчёркивал важные места. Так вот, скажи мне, Сириус… зачем тебе книга про анимагов? — её голос звучал спокойно, но в этом спокойствии сквозила твёрдая требовательность.       Он замер. Их взгляды встретились, и Аврора ясно ощутила, как брат внутренне сжался, будто попался в ловушку. В его глазах скользнула растерянность — он не ожидал, что она его раскроет. Но, к её удивлению, Сириус не стал юлить и искать отговорки.       — Я хочу стать анимагом, — признался он и опустил голову, уставившись на носки своих ботинок.       — Только ты?       — Да.       Конечно же, он соврал — это было слишком очевидно. Но Аврора не стала ловить брата за руку. Она знала, что прямое давление лишь заставит его замкнуться, а потому выбрала иную тактику.       — Я знаю, что ты врёшь мне, — тихо произнесла Аврора. — Не хочешь выдавать друзей? Что ж, другого я от тебя и не ожидала. Я даже не стану напоминать тебе, насколько это опасный процесс, какие могут быть последствия. С моей стороны это было бы верхом лицемерия.       Сириус развернулся к ней. В его глазах читалось недоумение — он не понимал, что она имеет в виду.       Аврора долго обдумывала, как лучше подойти к этому разговору, как сказать так, чтобы брат не просто выслушал её слова, но и задумался. В конце концов, она решила, что лучшим способом будет простая искренность. В последнее время она и так слишком часто прибегает ко лжи — немного правды её жизни точно не повредит.       — Когда ты читал ту книгу про анимагов, то, вероятно, заметил, что кончики некоторых страниц загнуты. А на сто сороковой, где описан сам ритуал превращения, есть небольшое чёрное пятно. Это я пролила чернила, — буднично сообщила она.       — Подожди… То есть ты… — Сириус замер, глядя на сестру с недоумением.       — Анимаг, — закончила за него Аврора.       — Охуеть, — выдохнул он, не сдержав эмоций, за что мгновенно получил подзатыльник.       — Мы тут, конечно, откровенничаем, но язык-то за зубами держи, юноша!       — Всё-всё, молчу, — Сириус потёр затылок, но его глаза уже горели неподдельным любопытством. — И в кого ты превращаешься?       — А ты угадай, — усмехнулась Аврора, ожидая его версий.       — Ну… Змея какая-нибудь, наверное. Кобра, да?       — Почему сразу змея?! — возмущённо воскликнула Аврора. — Между прочим, я превращаюсь в ворону.       — О, ну это был мой второй вариант, — рассмеялся Сириус.       Вопросы посыпались один за другим — Сириус хотел знать всё. Ему было интересно, как Аврора решилась на этот шаг, как проходило её первое превращение, что она чувствовала в процессе. Она рассказывала спокойно, делясь каждым важным моментом. Когда её рассказ подошёл к концу, брат усмехнулся:       — Знаешь, для человека, который всё время учит меня благоразумию, превращение в анимага — слишком опрометчивый поступок. Удивила.       — А я, в принципе, удивительная особа, — заявила Аврора с видом человека, который ни капли не сомневается в своих словах.       Их взгляды встретились, и Сириус понял: она не просто так раскрыла ему свою тайну. Она ждала, что он ответит ей тем же, что тоже доверится.       Он постучал пальцами по деревянной скамье, взвешивая своё решение, а затем резко повернулся к сестре. В его голосе звучала неожиданная серьёзность — редкость для Сириуса Блэка.       — Я расскажу тебе правду, но только если ты поклянёшься, что это останется между нами. Ты никому этого не расскажешь. Абсолютно никому. Потому что то, что я хочу сказать, касается не только меня. И этот человек очень яростно хранит свою тайну.       — Ты хочешь, чтобы я дала Непреложный обет? — осторожно уточнила Аврора.       — Мне будет достаточно твоего слова, Рори.       Признаться, она не ожидала, что всё обернётся так. Ей казалось, что речь пойдёт о какой-нибудь очередной проказе, о шалости, в которой замешаны его друзья. Но по глазам брата было видно: дело куда серьёзнее.       Аврора глубоко вдохнула, чувствуя, как в груди загорается любопытство, смешанное с тревогой.       — Я обещаю, что всё, что ты мне расскажешь, останется между нами, Сириус, — твёрдо произнесла она.       — В общем, мы с Джеймсом и Питером решили стать анимагами.       — Надо же, Римус оказался самым благоразумным и отказался от этой затеи, — усмехнулась Аврора, глядя на брата.       Но едва она произнесла эти слова, как лицо Сириуса помрачнело. В его глазах мелькнула тень, и он вздохнул.       — Из-за Римуса мы и решили стать анимагами, — признался он, нервно проведя рукой по волосам. — Ты ведь знаешь, что его отец раньше работал в Министерстве?       Аврора кивнула. Эти подробности она знала, хотя и не углублялась в них.       — Десять лет назад он присутствовал на допросе одного оборотня — Фенрира Сивого. Того обвиняли в убийстве двух женщин. Загрыз их. Но прежде… — брат осёкся, стиснув челюсти. — Прежде он надругался над ними. Хотя… его лишь попытались обвинить. Доказательств оказалось слишком мало. Улик не хватило, и его пришлось отпустить. Отец Римуса был в ярости. Он не мог поверить, что этот урод продолжит гулять на свободе после всего, что сделал. Он назвал Сивого, а заодно и всех оборотней, «бездушными, злобными существами, которые не заслуживают ничего, кроме смерти». Сивый оказался злопамятным. Однажды ночью он пробрался в дом Люпинов, в спальню Римуса… Он хотел убить его. Отец подоспел вовремя, сумел прогнать Сивого. Но потом он обнаружил…       Аврора резко прикрыла рот рукой, ощущая, как по спине пробежал холодок. Она поняла, к чему ведёт Сириус, и с каждым его словом сердце сжималось всё сильнее.       — Римус — оборотень, Аврора, — произнёс брат. Его слова прозвучали, как раскат грома среди ясного неба.       Сознание отказывалось принимать услышанное. Римус… Добрый, тихий, миролюбивый Римус, который всегда был голосом разума в их компании. Который помогал, поддерживал, не позволял остальным перегибать палку. Она скорее поверила бы, что ликантропией болен кто угодно, только не он.       — Бедный Римус… Это… это ужасно, — наконец выдохнула она. — Но… как он вообще смог поступить в Хогвартс? Как он скрывает всё это? Ведь если Дамблдор узнает…       — Он знает, — перебил её Сириус. — Именно он и настоял, чтобы Римус учился в Хогвартсе. Дамблдор пообещал его родителям, что позаботится о нём и создаст условия, чтобы никто не узнал правды.       Аврора сжала губы. Она чувствовала, как её сердце всё ещё сжимается от жалости, но вместе с тем в душе поднималось беспокойство. Дамблдор знал. Директор школы. Человек, который отвечал за безопасность сотен учеников…       Как бы ей ни было жаль Римуса, это ничего не меняло. В полнолуние он не контролирует себя. Он становится опасен. Это факт, с которым нельзя спорить. И со стороны Дамблдора — взрослого, опытного волшебника — позволить оборотню учиться среди детей… Это верх безрассудства. Ведь даже самый маленький риск — это риск.       Но Аврора не стала говорить этого вслух. Она видела, как Сириус ждёт её реакции — напряжённый, готовый защищать друга даже перед собственной сестрой. Видела, что для него этот разговор — нечто большее, чем просто признание. И если она сейчас скажет хоть слово против, если усомнится… Она перечеркнёт всё. Всю искренность, всю доверительность этого вечера. И потому она лишь кивнула.       — Мы делаем это ради него, — тихо сказал Сириус. — Мы не хотим, чтобы в полнолуния он оставался один. Чтобы страдал в одиночестве. Мы хотим быть рядом. Оборотни ведь не нападают на животных.       Он на миг опустил взгляд и негромко прокашлялся:       — Римус против. Он не хочет, чтобы мы рисковали. Но ведь… мы друзья.       В этом слове заключалась вся суть Сириуса. Для него дружба всегда была важна. Иногда даже слишком.       — Мерлин, Сириус… — Аврора взялась за голову, пытаясь понять, как лучше поступить.       — Ты поможешь нам? — вдруг спросил он. Голос у него был почти умоляющий. — Ты ведь прошла через всё это. С тобой нам ничего не грозит.       Он понял, что ей эта идея не нравится, поэтому добавил:       — Мы сами боимся превращения. Очень. Но по-другому не можем. Мы не бросим Римуса, — уверенно сказал он.       И Аврора понимала: брат говорит правду. Он и его друзья — упрямцы. Они не остановятся, не отступят, даже если на кону будет стоять их жизнь. Они пойдут до конца. И если она не поможет, этот конец может оказаться слишком трагическим, слишком скорым.       — Хорошо, — наконец произнесла она. — Я помогу вам. Но ты должен пообещать мне три вещи. Первое: вы будете меня слушаться. Второе: не станете торопиться и проявите терпение — процесс превращения в анимага требует колоссальных сил и выдержки. И главное: вы ничего не будете предпринимать без меня. Каждый шаг я буду контролировать сама.       — Обещаю! — Сириус широко улыбнулся, а в следующую секунду кинулся обнимать сестру. — Спасибо, Рори. Спасибо!       Аврора улыбнулась, прижимая его к себе. Чем старше он становился, тем реже случались такие моменты.       — И ещё кое-что. Белла ни в коем случае не должна узнать, — серьёзно сказала Аврора. — Она едва не прикончила меня, когда узнала, что я стала анимагом. Если станет известно, что я помогла тебе, она меня точно добьёт.       — Не каркай, — усмехнулся Сириус.       Аврора прищурилась и в ту же секунду ущипнула брата за бок. Он вздрогнул, вскрикнул, а потом оба разразились громким смехом.

***

      Слизерин сегодня сыграл свой последний матч сезона со счётом 200:200. Команда уверенно контролировала поле, охотники один за другим отправляли квоффлы в кольца, и преимущество казалось неоспоримым — пока на горизонте не мелькнул снитч.       Паркинсон и Поттер устроили за ним настоящую охоту, которая длилась почти час. Дважды их погоня заканчивалась столкновением со зрительскими трибунами. Казалось, удача вот-вот улыбнётся Слизерину, но в самый последний миг Поттер сумел вырвать победу у соперника, сократив разрыв в счёте до ничьей. Паркинсон выслушал немало упрёков от товарищей, а Аврора и вовсе походила на разъярённого василиска.       Тем не менее слизеринцы решили не отменять запланированную вечеринку. В конце концов, ничья — это не поражение. Хотя Аврора с этим была категорически не согласна.       Гостиная постепенно наполнялась людьми, превращаясь в центр торжества. Рудольфус не спешил присоединяться к шумной компании. Лишь дождавшись, когда соседи отправились помогать с подготовкой, он наконец позволил себе насладиться редкой тишиной, смывая усталость в горячем душе. Переодевшись в чистую одежду, он всё ещё растирал полотенцем мокрые волосы, когда в дверь раздался стук.       — Войдите, — прокричал Рудольфус из ванной.       Когда он наконец вышел, вытирая волосы полотенцем, то увидел Лиллиан, стоящую в дверях. На её руках, явно недовольная таким положением дел, извивалась Вика, яростно дёргая хвостом.       — Она чуть опять не сбежала, — пояснила Лиллиан, осторожно удерживая кошку. — Внизу суматоха, так что я подумала, что лучше отнести её сюда.       — Спасибо, — Рудольфус коротко поцеловал её в благодарность и забрал Вику, которая тут же угрожающе зашипела.       — Вика, тише. Вот твоя мышь, — сказал он, усаживая кошку в лежанку и кладя рядом любимую игрушку. Та недовольно дёрнула хвостом, но, завидев её, всё же соизволила утихнуть.       Лиллиан наблюдала за этим с лёгкой улыбкой.       — Так она Вика или Виконтесса Царапка? Потому что я уже запуталась.       — Изначально Розье назвал её Виконтесса Царапка, — пояснил Руди. — В его духе, конечно. Мы даже какое-то время так её звали, но быстро устали. Выговаривать это громоздкое имя каждый раз — удовольствие сомнительное. Так что просто сократили его, оставив первый и последний слог.       — И, подозреваю, на Вику она отзывается лучше?       — Гораздо, — ухмыльнулся он.       Лиллиан тихо рассмеялась.       — Вечеринка уже начинается. Ты ещё долго?       — Я уже готов. Подожди минуту, — ответил Рудольфус, направляясь обратно в ванную и вешая полотенце на место.       Он огляделся в поисках часов, проверил полки, заглянул за раковину, но их нигде не было.       — Где же вы? — пробормотал он себе под нос, хмурясь.       — Ты что-то потерял? — раздался голос Лиллиан, заглянувшей в ванную.       — Часы, — коротко ответил Руди, продолжая осматривать всё вокруг. Затем выпрямился и кивнул в сторону комнаты: — Подай мне палочку, пожалуйста. Она в верхнем ящике тумбочки. Без магии я буду их искать до утра.       Лиллиан кивнула и скрылась за дверью.       Рудольфус нахмурился и вновь прокрутил в голове последние минуты. Он точно помнил, что часы были на руке, когда заходил в ванную. Повторяя свой путь, он заглянул в душевую кабинку и наконец заметил их — тёмный металл поблёскивал на полке рядом с шампунями.       — Ну конечно, — фыркнул он себе под нос, подхватил часы и начал застёгивать ремешок. — Представляешь, я их в душе оставил, — усмехнулся Рудольфус, выходя из ванной и окончательно фиксируя застёжку.       Лиллиан ничего не ответила, стоя к нему спиной. Её плечи были напряжены, руки сжаты в кулаки, словно она пыталась удержать в себе что-то, рвущееся наружу. Но Рудольфус уже знал, что вызвало эту внезапную перемену.       В верхнем ящике его тумбочки, помимо палочки и разных мелочей, хранились две фотографии. Первая — старая, немного потёртая, изображала его мать, державшую на руках маленьких Рудольфуса и Рабастана. А вторая… Беллатрису.       — Лиллиан… — он сделал шаг вперёд, но она так и не обернулась.       — Она очень красивая. Что твоя мама, что Беллатриса, — тихо сказала Лиллиан. — Очень мило, что ты держишь обе эти фотографии рядом с собой.       — Послушай, это просто фотография, — Рудольфус попытался придать своему голосу твёрдости, но сам услышал, как неуверенно прозвучали его слова.       Лиллиан медленно развернулась, держа снимок Беллатрисы кончиками пальцев, словно он обжигал её кожу.       — Если это действительно так… тогда выкинешь её? Раз и навсегда, — её голос был спокоен, но глаза… в них читалось всё.       «Да». Вот, что он должен был сказать. Всего два звука, настолько лёгких, что сорваться с губ они могли бы сами по себе. Это было бы просто. Правильно. Это избавило бы их обоих от мучительных сомнений, от горечи, от бесконечных вопросов. Но Рудольфус не смог. В груди что-то сжалось, словно невидимые пальцы сдавили сердце.       — Нет, — сказал он, глядя ей в глаза.       Рудольфус в деталях помнил тот момент, когда была сделана эта фотография. Начало пятого курса, поезд в Хогвартс. Розье тогда только получил свой первый фотоаппарат и носился с ним, как одержимый, щёлкая всех подряд — друзей, знакомых, даже просто случайных студентов. Среди прочих он запечатлел и Беллатрису: она сидела в вагоне, смеясь над чем-то вместе с подругами. На снимке она вышла такой живой, искренней, настоящей, какой, казалось, бывала нечасто.       Рудольфус помнил, как впервые увидел эту фотографию. Как сердце странно сжалось, когда его взгляд наткнулся на этот кадр. Как рука сама собой выхватила снимок у Розье, не дав тому и возразить. С того дня фотография всегда была при нём. В Хогвартсе — в тумбочке, дома — на письменном столе, а если приходилось уезжать, он всегда брал её с собой.       Даже после того, как их отношения с Беллатрисой испортились, он не смог расстаться с её фотографией. Это было бы равносильно тому, чтобы вычеркнуть её из своей жизни, признать, что всё кончено, что между ними не осталось ни прошлого, ни воспоминаний, ни надежды. Он не был готов к этому.       — Ты её до сих пор любишь, — заключила Лиллиан. Это не был вопрос. Просто утверждение, простая, горькая истина. — Ты и не переставал.       Он не ответил. Только молча провёл рукой по лицу и устало опёрся о дверной косяк.       — Я должна была понять это ещё тогда, когда она рассталась с Шафиком, — продолжила Лиллиан, на этот раз сдавленно усмехнувшись. — Как только ты услышал об этом от Эвана, то первым делом спросил: «Не обидел ли он её?».       Рудольфус стиснул зубы. Да, он помнил тот момент. Помнил, как в груди вспыхнуло что-то тёмное, тяжёлое, едва он услышал новость о расставании Беллатрисы с Шафиком. Страх.       Что, если он посмел её обидеть? Сделал больно? Сказал что-то, что задело её по-настоящему?       И если бы хотя бы один из этих страхов оправдался, если бы Беллатрисе действительно сделали больно, Рудольфус не стал бы раздумывать. Он бы просто пошёл и убил Шафика голыми руками.       — Даже после всего, что она сделала, ты продолжал за неё переживать, — Лиллиан покачала головой. — Я всё это видела и понимала. Просто… наверное, надеялась, что со временем ты её забудешь. Но ты не забыл.       Она подошла ближе и молча протянула ему фотографию.       — Я не хотел делать тебе больно, правда, — глухо сказал Рудольфус, принимая снимок.       — Мы расстаёмся, — спокойно, почти без эмоций заявила она. — Так будет лучше.       Рудольфус не стал спорить. Не стал лгать ни ей, ни себе. Лиллиан была ему дорога, но он не любил её.       Она направилась к выходу, и он заметил, как в её глазах мелькнули слёзы, но она их сдержала. У самой двери Лиллиан всё же обернулась.       — Позволь дать тебе один совет.       — Какой?       — Сойдитесь уже наконец с Блэк. Ты любишь её, а она тебя. Это видят все вокруг, кроме вас двоих. Перестаньте усложнять друг другу жизнь.       После этих слов она ушла. Рудольфус провёл рукой по ещё влажным волосам и устало опустился на кровать. Фотография Беллатрисы лежала у него на ладони, и он не отводил от неё взгляда. Казалось, если посмотреть достаточно долго, она оживёт — снова улыбнётся так, как тогда, в поезде, снова бросит на него свой лукавый взгляд из-под длинных ресниц. Но фотография оставалась всего лишь фотографией.       Дверь комнаты тихо скрипнула, и внутрь вошёл Розье.       — Я видел Лиллиан на лестнице, — с ходу заговорил он, бросая внимательный взгляд на друга. — Она выглядела расстроенной. Вы что, поссорились?       Рудольфус даже не поднял глаз.       — Расстались, — коротко бросил он.       Розье замер, поражённый этой новостью.       — Что?! Из-за чего?       Вместо ответа Рудольфус просто показал ему фотографию Беллатрисы.