Связанные одной нитью

31 декабря 1969 года. Хогвартс.       Том до поздней ночи читал книгу, изучая новые заклинания. Он всегда предпочитал проводить вечера за чем-то полезным, а каникулы давали ему редкую возможность погрузиться в изучение магии без посторонних. Как обычно, он остался единственным студентом в гостиной Слизерина — никто не мешал, никто не отвлекал. Тишина.       Когда веки стали слишком тяжёлыми, а буквы начали сливаться в сплошное пятно, он неохотно закрыл книгу, сложил пергаменты и погасил свечи. В комнате царил полумрак. Он лёг в постель, накрывшись пуховым одеялом, и почти мгновенно провалился в сон.       Том не знал, сколько прошло времени, но внезапно его вырвал из сна глухой стук в дверь. Он поморщился и, не открывая глаз, перевернулся на другой бок, решив, что это всего лишь игра воображения. Однако через мгновение стук повторился. Затем ещё раз — громче, настойчивее.       Он нахмурился, окончательно просыпаясь. В гостиной Слизерина просто так не мог оказаться посторонний. Ни одного слизеринца, кроме него, на каникулы не осталось. Студенты с других факультетов не знали даже точного расположения гостиной, а уж без пароля и вовсе не смогли бы войти. Может, кто-то из преподавателей? Но что могло случиться среди ночи?       Том сел на кровати, пальцы машинально сжались вокруг палочки, что всегда лежала под рукой. Сердце билось ровно, но внутри нарастало ощущение тревожного любопытства. Кто мог явиться так поздно?       Он медленно встал, приглушённый свет лампы отбрасывал пляшущие тени на стены. Босые ноги ступали бесшумно. Когда он приблизился к двери, стук смолк, будто тот, кто был по ту сторону, почувствовал его приближение. Том замер на секунду, напряг слух, затем осторожно протянул руку к дверной ручке и резко дёрнул её вниз. В следующий миг ему прямо в лицо полетело разноцветное конфетти.       — С днём рождения! — раздался радостный возглас, а в следующую секунду Аврора уже бросилась к нему, обвивая руками шею и осыпая поцелуями.       Он замер, едва успев среагировать, но тут же обнял её в ответ, всё ещё пытаясь осознать происходящее.       — Я… спасибо… но что ты здесь делаешь? — он отстранился и пристально посмотрел на неё, по-настоящему удивлённый. — Ты же в Кроуфорде должна быть. Ты буквально пару часов назад писала мне, что собираешься спать.       Аврора лукаво улыбнулась, проходя внутрь и скидывая с плеч мантию.       — По официальной версии, я и сейчас там.       Она с довольным видом отряхнула конфетти с его плеч и, стоя на цыпочках, дотянулась, чтобы смахнуть пару кусочков с его волос.       — Я не могла пропустить твоё совершеннолетие, — в её голосе звучало искреннее тепло. — Поэтому уговорила Эвана прикрыть меня.       Том усмехнулся, подходя ближе и обнимая её за талию.       — И он согласился?       — Ну, конечно, — Аврора закатила глаза и драматично вздохнула. — Но перед этим пришлось выслушать минут на тридцать лекцию "Как же это безрассудно, Аврора", а потом ещё на десять — "Ваш роман держится на мне". Я только и делала, что кивала, соглашалась и уверяла, что без его помощи просто пропаду. В конце концов, он растаял. Врала, как могла.       — И сколько он собирается тебя прикрывать?       — До рассвета. А потом мне нужно вернуться в Кроуфорд, пока никто не обнаружил, что я пропала.       Том скользнул взглядом по часам над письменным столом и с прищуром произнёс:       — Значит, нельзя терять время.       В следующую секунду он подхватил её на руки. Аврора вскрикнула от неожиданности, но тут же рассмеялась, когда Том прижал её к себе и, не разрывая поцелуя, уверенно понёс к кровати.

***

      Аврора лежала, прижавшись к груди Тома, которая размеренно поднималась и опускалась. Он выглядел таким спокойным, умиротворённым — редкое зрелище. Глаза прикрыты, губы едва заметно изогнуты в расслабленной улыбке, волосы растрёпаны… не без её стараний.       Она провела пальцами по его щеке, ощущая лёгкую щетину. Кто-то поленился бриться сегодня. Ласковое прикосновение скользнуло дальше, очерчивая линию его скул, подбородка, уголка губ… Как только она коснулась их, Том резко клацнул зубами, будто собираясь укусить её. Аврора взвизгнула и отдёрнула руку, а он громко рассмеялся.       — Ты меня напугал! — возмутилась она, хлопнув его по плечу.       — Я именинник, имею право, — ухмыльнулся он и, прежде чем она успела возразить, перевернул её на спину, нависая сверху.       Аврора не успела осознать, что происходит, как Том наклонился и коснулся её губ. Медленно, мягко, неторопливо. Поцелуй не был жадным или требовательным — в нём не было ничего от привычного властного Реддла. Это было что-то иное… Тёплое, нежное, почти осторожное. Она погрузила пальцы в его волосы, притягивая ближе, отвечая с той же неторопливой нежностью.       Когда они отстранились, его дыхание мягко касалось её кожи. Том лёг рядом, не разрывая объятий, притянул её ближе. Его пальцы привычно запутались в её волосах, перебирая длинные пряди. Этот жест стал таким привычным, но каждый раз казался Авроре особенным, сокровенным.       — Не засыпай, — пробормотала Аврора, уткнувшись носом в его шею.       — Тогда не переставай говорить.       — Сам напросился, — она усмехнулась и приподнялась, чтобы лучше видеть его лицо. — Я была на рыбалке и даже смогла поймать щуку.       — Серьёзно? — Том приоткрыл один глаз, явно заинтригованный.       — Ага. Изначально я не хотела — на озере смертельно холодно, можно заболеть, но дядя Этьен уговорил меня попробовать. Мы полдня провели на воде, и ничего не ловилось. Один раз мой отец почти подцепил щуку, но она ускользнула. А у меня получилось! — гордо заявила Аврора.       — Она была большая?       — Ну… — она протянула, делая вид, что тщательно вспоминает. — Не маленькая.       Том прищурился, раскусив её.       — Ладно, это была не совсем щука. Детёныш, — нехотя призналась она. — Мы его отпустили.       Том усмехнулся, и Аврора тут же продолжила с новой темой:       — А ещё вся моя семья, особенно мужская её часть, чуть не передралась, споря о квиддиче. Дядя Альфард заявил, что «Сороки» нечестно выиграли Лигу! — с истинным возмущением в голосе произнесла она.       — Но они действительно проигрывали матч. Если бы «Скитальцам» не засчитали техническое, то они бы не одержали победу, — заметил Том.       — Ещё один. Знаешь, если взять статистику за весь сезон, то… — Аврора осеклась. В её глазах вспыхнул огонёк догадки. — Стоять! С каких пор ты разбираешься в квиддиче?       — Лет с одиннадцати, — признался он.       — Но ты же говорил мне, что тебе это неинтересно! Я точно помню!       — Ты тогда была ужасно надоедливой, — невозмутимо ответил Том. — Не замолкала, специально выводя меня из себя. Я надеялся, что если скажу, что квиддич мне безразличен, ты отстанешь. Кто знал, что после этого ты решишь разъяснять мне правила больше часа?       Аврора раскрыла рот от возмущения.       — Реддл, ты обманщик! Бессовестный обманщик! — воскликнула она, но любопытство взяло верх, и она тут же спросила: — Ну и за кого ты болеешь?       — За «Татсхилл Торнадос».       Аврора презрительно фыркнула.       — Пфф, серьёзно? Они хорошо играли только когда Пламптон был их капитаном. После его ухода у них всё плачевно.       — Ты просто слишком зациклена на своих «Сороках». Безусловно, это самая удачливая команда Лиги, но далеко не самая профессиональная.       — Не смей говорить так о «Сороках»!       Аврора выхватила подушку из-под головы и с размаху швырнула в Тома. Он ловко увернулся, в глазах мелькнуло торжество, и, едва открыв рот, чтобы что-то сказать, увидел, как она тянется за второй. Но Том не дал ей шанса. Одним движением он повалил её на спину, прижав запястья к постели.       — У нас до рассвета осталось не так много времени, — он склонился ниже, его дыхание коснулось её губ. — А ты решила потратить его на споры о квиддиче?       Аврора поймала его взгляд, и сердце тут же пропустило удар.       — Возможно, — уголки её губ дрогнули в улыбке.       Том тихо рассмеялся, и его голос растворился в полумраке комнаты. Он откинул её волосы, обнажив шею, и прижался губами к коже.       Тёплый. Уверенный. Обжигающий поцелуй.       Аврора закрыла глаза, ощущая, как его губы неспешно движутся вниз — к ключицам, к ложбинке между грудей. Как его ладони скользят по её талии, как его пальцы крепко сжимают её бёдра. В груди у неё всё сжалось, и по телу пробежала дрожь.       Её пальцы сами собой зарылись в его волосы, с губ сорвался тихий стон. Том тут же продолжил, ещё настойчивее впечатываясь поцелуями в её кожу. Аврора тонула в этих ощущениях, в жаре его рук, в рваном дыхании у самого уха, в том, как с каждым прикосновением она всё больше теряла себя.       Но среди этой туманной сладости вдруг вспыхнула мысль — резкая, настойчивая. Аврора распахнула глаза.       — Подарок! — выдохнула она.       Том замер, приподняв бровь.       — Что?       — Я ведь приготовила тебе подарок! — воскликнула она, выскользнув из его объятий и торопливо поднимаясь с кровати.       Том лениво откинулся на подушку, не сводя с неё глаз, и наблюдал за её суетой с откровенным интересом.       — Как я могла забыть… Мерлин, где моя мантия? А палочка? — пробормотала Аврора, рассеянно оглядывая комнату.       Её вещи были разбросаны повсюду, словно здесь пронёсся ураган. Тот самый, что сейчас с довольным видом развалился на кровати.       — Том, где моя палочка? — она резко обернулась, сверля его взглядом.       — Без малейшего понятия. Я сейчас слишком увлечён разглядыванием того, как ты нагишом мечешься по комнате, — невозмутимо заявил он, без стыда оглядывая её с головы до ног.       Аврора вздохнула, оглядывая разбросанные вещи, и наткнулась взглядом на чёрную футболку, лежащую у изголовья кровати. Она схватила её и быстро натянула через голову. Ткань, ещё хранившая тепло и запах Тома, мягко обняла её плечи, чуть сползая с одного, но сейчас ей было не до этого. Окинув комнату ещё одним взглядом, она наконец заметила палочку возле тумбочки Рудольфуса и торопливо подхватила её. Взмах — и к её ладони плавно скользнула небольшая коробочка, перевязанная лентой.       — Закрой глазки, — сказала она, лукаво улыбаясь.       — Ави, прекрати, это же по…       — Реддл, закрой глаза! — повторила она твёрже.       Том недовольно вздохнул, но подчинился: сел на кровати и прикрыл глаза. Аврора почти бесшумно подошла, приоткрыла коробочку и вынула из неё серебряный кулон — изящную змею, свернувшуюся в кольцо. Осторожно расстегнув цепочку, она бережно надела украшение ему на шею.       Холодный металл коснулся кожи, и Том открыл глаза. Наклонив голову, он принялся рассматривать подарок с неподдельным интересом.       — Тебе нравится?       — Ты ведь и так чувствуешь, что да, — с ухмылкой ответил он, подняв на неё взгляд.       Аврора улыбнулась, скользнув пальцами по его груди, туда, где теперь лежал кулон.       — Чувствую, — призналась она. — Но всё же хотела услышать.       — Мне очень нравится твой подарок, — уже серьёзно произнёс Том и наклонился, чтобы поцеловать её.       Аврора нежно коснулась его щеки ладонью.       — Это не просто украшение, — прошептала она. — Я наложила на кулон защитные чары. Сильные и древние. Конечно, я надеюсь, что он тебе никогда не пригодится, но… — Аврора запнулась и на мгновение отвела взгляд, словно смутившись собственной откровенности. — Просто пообещай, что не снимешь его.       Том пристально посмотрел на неё, взвешивая каждое слово. Аврора ощутила, как его эмоции едва заметно дрогнули — что-то тёплое вспыхнуло внутри и тут же было спрятано, но от неё это не укрылось.       — Обещаю, — коротко сказал он.       Аврора знала, да и чувствовала — своё слово он сдержит. Её подарок был для него важен. И не потому, что это был сильный оберег — это могло бы его заинтересовать, но не тронуть. Дело было в другом. В том, что это был её подарок. Том не был тем, кто привык к чужой заботе. Он не ждал её. Не просил. И тем не менее, когда она проявилась, когда Аврора вложила в этот кулон столько времени, сил, магии — для него это имело значение. Возможно, большее, чем он сам был готов признать.       Аврора ощущала это всем существом, пропуская сквозь себя. Его эмоции переплетались с её собственными, рождая тихую, сладкую, головокружительную радость. Для неё было важно знать, что она нужна ему. Что не только она тоскует, не только ей кажется, будто без него мир теряет краски. Она жадно ловила каждую каплю его эмоций, потому что понимала: он не скажет об этом вслух. Не признается. Но она чувствовала.       — Я не хочу, чтобы этот рассвет наступал, — прошептала она, склоняясь к его лицу, её губы почти касались его. — Хочу остаться здесь. С тобой. Только с тобой. И больше никого…       Он не ответил сразу, лишь смотрел на неё так пристально, что сердце Авроры забилось быстрее.       — Я тоже, — наконец произнёс Том.

***

      В честь Кануна Нового года дедушка распорядился устроить банкет, чтобы вся семья встретила праздник в торжественной атмосфере. А значит, требовался и соответствующий дресс-код. Аврора уже переоделась в вечернее платье и только что закончила макияж.       В столовой собрались почти все. Почти. Мать поручила Авроре найти и привести Сириуса. Поэтому теперь девушка бродила по дому в поисках брата. В его спальне оказалось пусто, и она направилась дальше, заглядывая в другие комнаты.       Проходя мимо библиотеки, Аврора уловила приглушённые голоса. Один принадлежал Сириусу. А второй…       — Сириус! — Аврора распахнула дверь с такой силой, что брат едва не вылетел из кресла.       — Во имя Мерлина! Ты с ума сошла? — возмутился он, хватаясь за сердце.       Аврора не обратила внимания на его жалобы и сразу прошлась по библиотеке, заглядывая в каждый угол.       — Где он? — её голос звучал твёрдо, без намёка на сомнение.       — Кто? — Сириус скрестил руки на груди, делая вид, будто не понимает, о чём речь. Но Аврора ясно чувствовала: он нервничал.       — Джеймс. Я слышала его голос. И даже не пытайся сказать, что мне показалось!       Она заметила, что рядом с Сириусом лежит перевёрнутая книга, под которой что-то было спрятано. Прищурившись, Аврора взмахнула палочкой, и предмет скользнул прямо в её ладонь. На первый взгляд это было обычное зеркало. Но стоило ей заглянуть в него, как отражение оказалось далеко не её собственным.       — Привет! Классно выглядишь, — бодро произнёс Поттер.       Аврора молча перевела взгляд на Сириуса, который как раз собирался незаметно улизнуть. Взмах палочки — и дверь с глухим щелчком захлопнулась.       — Ну и откуда у вас сквозные зеркала? — холодно поинтересовалась она.       Она прекрасно знала о существовании подобных артефактов. Довольно любопытная вещица: при правильных заклинаниях можно было связать два, а то и больше зеркал, создавая между ними устойчивую магическую связь. Владельцы могли видеть и слышать друг друга на любом расстоянии. Аврора и сама использовала нечто похожее для их с Томом дневников.       — Сами сделали, — пожал плечами Сириус.       — Круто, правда? — донёсся голос Джеймса.       Аврора приподняла зеркало, бросая на Поттера тяжёлый взгляд. Тот нервно сглотнул, поправил очки и, прокашлявшись, выдал:       — Мне пора, мама зовёт. Иду, мам! — прокричал он, хотя Аврора прекрасно понимала, что никакая мама его не зовёт. — С наступающим! Счастья, здоровья, любви! Ну а тебе, дружище, ещё и удачи, — добавил он, и в следующую секунду его изображение исчезло, оставив в зеркале лишь её собственное отражение.       Аврора перевела взгляд на брата.       — Ну что? — невинно улыбнулся Сириус. — Давай будем честны: это зеркало — сущая мелочь по сравнению со всем, что мы вытворяли.       Аврора покачала головой, хотя должна признать: в его словах была доля правды. Ругать его толком и не за что. Она протянула зеркало обратно и спокойно произнесла:       — Твоё счастье, что банкет уже скоро. А ты, кстати, ещё не одет. Так что бегом переодеваться и в столовую.       — Я не хочу надевать смокинг, — Сириус состроил страдальческую мину. — Нормальные семьи не наряжаются как на бал только ради ужина.       — Мы — Блэки. Мы ненормальные, — невозмутимо ответила Аврора. — У тебя пять минут. Иначе второй раз звать тебя придёт мама, а не я.       Сириус тяжело вздохнул, но, не дожидаясь дальнейших угроз, поплёлся к выходу из библиотеки.       Аврора опустилась в его кресло, позволив ногам немного отдохнуть. Она всегда носила каблуки и давно к ним привыкла. Хоть природа и не обделила её ростом, ей нравилось, как обувь подчёркивает изящные линии её длинных, стройных ног. Но сегодняшняя обувь оказалась сущим проклятьем. Тонкие ремешки больно врезались в кожу, а жёсткая подошва словно насмехалась над каждым шагом. Аврора с раздражением дёрнула ногу, скидывая туфлю на пол. Затем вторую. Мерлин, после этого вечера она выкинет эти проклятые туфли куда подальше — и, возможно, даже сожжёт их в камине.       Взгляд Авроры невольно зацепился за книгу, оставленную на столе. Ту, которую читал Сириус. Её обложка показалась ей до боли знакомой — неудивительно, ведь когда-то она выучила её содержание наизусть. Протянув руку, Аврора подняла том и провела пальцами по серебряным буквам заголовка: Animagus: Ars Mutandi.       Она пролистала страницы, привычно останавливаясь на знакомых главах. Но вскоре заметила нечто новое — на полях виднелись свежие пометки. Их определённо оставил Сириус: почерк был слишком характерным, небрежным, с резкими штрихами. Открыв раздел, посвящённый ритуалу превращения, Аврора нахмурилась: именно здесь надписей оказалось больше всего.       Она закрыла книгу и прикрыла глаза, обдумывая, зачем брату понадобился этот текст. Было бы наивно полагать, что он изучает его из чистого академического интереса. Во имя всех святых, только этого ему не хватало — анимагия! Хотя... имела ли она право его осуждать? В его возрасте она решилась на то же самое. Её собственное превращение прошло гладко, но что, если у Сириуса всё пойдёт не так?       Она задумалась, что делать. Запреты на брата не действовали — наоборот, они лишь разжигали его интерес. Если она решит ему помочь, то неизбежно придётся признаться, что сама является анимагом. Конечно, Сириус её не выдаст, но раскрывать свою тайну всё равно не хотелось. Всё же она старшая сестра и должна служить брату моральным ориентиром. Однако оставаться в стороне она тоже не могла.       Аврора глубоко вздохнула. Поговорить с братом придётся. Но не сегодня.

***

      — Мам, а какой сервиз на стол ставить? — крикнул из гостиной Артур.       — Тот, что с розами! И аккуратнее, не разбей его! — отозвалась Седрелла и впопыхах направилась на кухню.       Одним движением палочки она распахнула дверцу духовки. Оттуда вылетел поднос с гусем, и в воздухе разлился аромат пряностей и чеснока. Седрелла поднесла вилку к мясу, проверила. Слишком розовый. Она нахмурилась и снова отправила гуся в духовку.       Седрелла уже собиралась идти в гостиную — помочь Артуру с салфетками и приборами, — как вдруг услышала глухой, настойчивый стук в оконное стекло. Обернувшись, она увидела, как на подоконнике, распластав крылья, сидит крупная сова. Не их домашняя сипуха, лёгкая и быстрая. И уж точно не одна из тех чахлых служебных птиц, что приносили её мужу скучные депеши из Министерства.       Эта была другой. Громоздкой, крепкой, с растрёпанным оперением и тяжёлым взглядом, будто знала, что несёт нечто важное. Седрелла нахмурилась, подошла к окну и откинула щеколду. В ту же секунду ей в лицо ударил ледяной ветер, пахнущий свежим снегом и морозом. Сова тяжело влетела, села на столешницу и тут же обтрусила снег, заляпав каплями пол, овощи на столе и всё, до чего дотянулась.       — Ну спасибо, — недовольно пробурчала Седрелла, отцепляя от её лапы письмо.       Пергамент был дорогим, плотным, с ровным, безупречным срезом. Седрелла ещё не развернула его, но уже знала, от кого он. Узнала бы с закрытыми глазами: слишком уж узнаваемый запах духов впитался в бумагу. Приторный, удушающе сладкий — как спелая слива в ликёре.       Кассиопея никогда не знала меры — ни в словах, ни в жестах, ни в этом злополучном парфюме. Ещё с юности она поливалась духами так, будто пыталась оставить след на всём, к чему прикасалась: на вещах, на людях, даже в воздухе.       Седрелла несколько секунд просто держала письмо в руках, рассматривая печать. Мысль выбросить его промелькнула почти сразу: она сама оборвала все связи с семьёй, вычеркнула прошлое и не собиралась к нему возвращаться. Но всё же что-то внутри подсказывало: это письмо — не случайность. Не могла же Кассиопея прервать почти двадцатилетнее молчание просто так, ради вежливости или порыва ностальгии. Нет, за этим стояло нечто большее.       Седрелла тяжело вздохнула, подошла к стулу и села. Аккуратно развернула пергамент и вгляделась в витиеватые, знакомые до боли буквы.       «Дорогая Седрелла,       Ты, наверное, удивлена. Или раздражена. Или всё сразу — я же знаю тебя.       Честно, я и сама не верила, что когда-нибудь возьму перо, чтобы написать тебе вновь. Но вот она я — сижу в Кроуфорде, за столом в гостиной, где мы втроём когда-то прятали шоколад от папы, — и пишу тебе.       Недавно я увидела тебя в Косом переулке. Узнала сразу. Ты почти не изменилась. Это не критика, если ты вдруг решила, что я язвлю. Наоборот — выглядела ты достойно. И, несмотря на годы молчания, я не смогла отвести взгляд.       Я долго думала: стоит ли тебе писать. Не будешь ли ты презрительно усмехаться, мол, Кассиопея, как всегда, льёт воду вместо того, чтобы перейти к делу. Я прекрасно тебя знаю. И именно потому постараюсь быть краткой, насколько мне это по силам.       Мне жаль писать тебе это, но, боюсь, у меня нет выбора.       Наш отец, Седрелла, болен. Целители диагностировали у него гемафлегию. Он признался нам с Вальбургой лишь этой осенью. Молчал до последнего, как всегда. Это так похоже на него: верить, что если не называть беду по имени, она не посмеет войти в дом.       Сейчас мы всей семьёй в Кроуфорде. Пока что знаем только мы с Валли, тётя Чарис и Орион. Дети — нет. Мы стараемся вести себя, как обычно, но ты ведь понимаешь, каково это — жить с этой тенью за спиной и притворяться, будто всё хорошо.       Я боюсь того момента, когда правда всплывёт. Боюсь не столько слов, сколько взглядов. Взрослые хоть умеют делать вид, что держатся. А дети — нет. И мне страшно за них.       Рано или поздно, новость просочится наружу, и тогда её растиражируют мерзкие газеты. А пока я прошу тебя сохранить это в тайне.       Я пишу тебе не из ностальгии и не в надежде восстановить былое. Хотя, признаться, иногда мне не хватает младшей сестры. Той, с которой мы делили детство, юность и тысячи мелочей, о которых больше никто не помнит, кроме нас. Но не стану обманывать ни тебя, ни себя. Сейчас — не о том.       Я просто хотела, чтобы ты узнала об этом первой. Не из «Пророка», не из кривых пересказов третьих лиц. А от меня.       Если ты захочешь ответить, я буду ждать. А если нет… Я всё пойму.       Твоя сестра,       Кассиопея».       Седрелла сложила письмо и сжала его в руках. Голова налилась свинцом от тяжести слов и воспоминаний.       В роду Блэков гемафлегия встречалась часто, слишком часто, чтобы это можно было счесть случайностью. Их тётушка Чарис до сих пор верит, что на семью наложено древнее проклятие, что болезнь — расплата за грехи предков. Целители же говорили проще: наследственная предрасположенность. Но суть не менялась — почти в каждом поколении был кто-то, кого болезнь безжалостно убивала. Дед Сигнус, его сестра Белвина, сестра прадеда Финеаса… Теперь — отец.       Седрелла сидела, не двигаясь. Она не знала, как на это реагировать. С отцом они не разговаривали много лет. Он отрёкся от неё, отвернулся, когда она сделала выбор: вышла замуж за «предателя крови» и родила ему сына. Он вычеркнул её из жизни. И всё же… радости его болезнь ей не приносила. Несмотря ни на что, ей было жаль его — по-человечески, без прощения, но с состраданием.       — Седрелла! — раздался голос Септимуса, и в следующую секунду он вбежал на кухню. — Горит же!       Он взмахнул палочкой, и дверца духовки распахнулась. Из неё вырвался густой дым.       — Ну, зато с корочкой, — усмехнулся он, рассматривая обугленного гуся. Потом обернулся к ней: — С тобой всё в порядке?       — Да, — тихо сказала Седрелла, пряча письмо в карман юбки.       Она не собиралась скрывать от мужа то, что узнала. Септимус умел хранить тайны, и она доверяла ему безоговорочно. Но сейчас не тот момент. Не хотелось говорить, не хотелось разрушать покой праздника.       — Иди помогай Артуру. А я пока спасу с гуся то, что ещё не превратилось в уголь, — сказала она и мягко вытолкала мужа из кухни.

***

      — И каков он? — поинтересовалась тётушка Чарис, пригубив шампанское.       — Достаточно странный, — задумчиво протянула Винда. — Хотя, мне кажется, все гении таковые, — она улыбнулась, вспоминая своего наставника. — Но он действительно великий алхимик. То, чему он меня учит, я прежде не встречала ни в одной книге, не слышала ни от одного волшебника.       — Дедушка, а ты ведь тоже знаком с Фламелем? — с любопытством спросил Регулус.       — Мы виделись лишь однажды. Он присутствовал на суде над Грин-де-Вальдом. Мы перебросились всего парой фраз и больше не общались. Он в целом человек нелюдимый, редко выходит в свет.       Он поставил бокал с водой на стол. От шампанского отказался, заметив, что в последнее время вовсе не пьёт алкоголь. Хотя, насколько помнила Аврора, раньше он всегда позволял себе что-нибудь покрепче, особенно любил огневиски.       — Милая, — дедушка обратился к Винде, — когда ты возвращаешься к обучению?       — В марте. Так что остаток зимы проведу здесь, — ответила кузина с лёгкой улыбкой. — Мама, ты ведь тоже останешься? — спросила она у тёти Кассии.       — Конечно, — та с улыбкой взглянула на дочь. — Франция, безусловно, прекрасна, но моя британская душа жаждет дождя.       — Сейчас ведь зима, — заметил дядя Этьен.       — Это Британия, дорогой кузен, — со смешком ответил дядя Альфард. — Здесь дождь идёт круглый год.       — Папа, а ты тоже останешься в Кроуфорде? — поинтересовался Эван.       — Нет, я вернусь во Францию практически сразу после вашего отъезда в Хогвартс. Слишком много работы, — ответил дядя Этьен.       — Из-за грядущего Чемпионата? — уточнил отец.       — В том числе. Хотя у Отдела международного сотрудничества работы всегда хватает, — усмехнулся дядя.       Отец ответил понимающей улыбкой. Как и он сам, дядя Этьен возглавлял Отдел международного магического сотрудничества, только во Франции. А с учётом того, что уже этим летом страна принимала Чемпионат мира по квиддичу, дел у него действительно было невпроворот.       — Я слышал, что у вас в Министерстве тоже весело в последнее время? — поинтересовался дядя Этьен у отца.       — К счастью, забастовки и митинги удалось прекратить. Вопрос лишь в том, надолго ли. Но пока в Министерстве спокойно, и хвала Мерлину, — ответил он. — А вот настоящее веселье сейчас в Визенгамоте.       — Говорят, у Лестрейнджа появилась оппозиция? — спросил дядя Альфард.       — Скорее, только начинает появляться, — отец скептически скривил губы. — Этот грязнокровка Баркли пока больше говорит, чем делает.       — Лич тоже поначалу только говорил, — заметила мать, задумчиво поворачивая бокал в руках.       — И договорился, — коротко ответил отец.       — Хватит разговоров о политике за столом, — спокойно, но непререкаемо произнёс дедушка. Все понимали: перечить ему нельзя. — Мы ведь собрались, чтобы просто пообщаться, а не спорить.       Все дружно кивнули, и дедушка довольно улыбнулся.       — Дотти, подай-ка мне ещё индейки, — он обратился к эльфийке, стоявшей в углу в ожидании распоряжений.       Она тут же кивнула и поспешила выполнить просьбу хозяина. Однако взгляд Авроры зацепился за его руку, а точнее, за предплечье. Когда дедушка потянулся за бокалом, рукав пиджака слегка натянулся, обнажая вены, проступающие слишком отчётливо. Их цвет был необычным — тёмно-фиолетовым, почти чёрным.       Аврора нахмурилась, но прежде чем смогла обдумать увиденное, её вернул в реальность голос бабушки:       — Рори, как твоя подготовка к поездке в Шармбатон?       — Всё прекрасно. К счастью, французский я знаю, так что подтягивать его не пришлось, а это уже радует. Хотя немного переживаю, всё-таки целый месяц в другой школе, в другой стране. Это испытание, хоть и интересное, — ответила Аврора.       — Ma petite perle, в душе ты истинная француженка. Шармбатон тебе обязательно понравится. Он чудесен! Мягкий климат, потрясающая природа, а о красоте самого замка я и вовсе молчу, — бабушка улыбнулась, но в её голосе проскользнула тень упрёка. — Ваши родители совершили огромную ошибку, выбрав для вас Хогвартс.       — Вы допустили слишком много ошибок в фразе «приняли наимудрейшее решение», — спокойно отозвалась мама, хотя раздражение всё же проскальзывало в её голосе.       — О нет, Вальбурга, я сказала именно то, что хотела, — бабушка приподняла брови, и между ними с мамой заметно заплясали искры.       Дети предпочли спрятать лица в тарелках, опасаясь стать невольными участниками сцены.       — Это давно закрытая тема, давайте не будем её вновь поднимать, — вмешался отец.       Мама закатила глаза и отпила шампанское, бабушка же лишь бросила на сына осуждающий взгляд. Папа тяжело вздохнул, но, привыкнув к их перепалкам, просто продолжил есть.       — Раз уж речь зашла об образовании, — произнёс дедушка. — Сириус, как у тебя дела? В следующем году пятый курс, СОВ. Думал о будущей профессии?       Однако не успел Сириус открыть рот, как за него ответил отец:       — Летом он пройдёт стажировку в моём отделе, познакомится с работой изнутри. А после выпуска займёт должность, которую я уже для него предусмотрел.       — Прекрасно. Карьера в Отделе международного сотрудничества подразумевает множество путешествий, знакомств. Скучно точно не будет. Я как раз думал предложи…       — Очень трогательно, что вы так тщательно расписали моё будущее, но, боюсь, вам придётся разочароваться. Я собираюсь стать мракоборцем, — уверенно заявил Сириус, глядя прямо на дедушку и отца.       За столом мгновенно повисла тишина. Все уставились на Сириуса. Перебить дедушку, лорда Блэка, главу семьи — это было непозволительно. Мать метнула в сына убийственный взгляд, но он и глазом не моргнул.       — Ты не пойдёшь учиться на мракоборца, Сириус. Разговор окончен, — жёстко заявил отец.       — Да, окончен. Потому что я уже всё решил и от своего решения не откажусь, — с тем же упрямством ответил Сириус.       Эван, сидевший рядом, осторожно толкнул его локтем, призывая замолчать, но Сириус даже не посмотрел в его сторону.       — Сириус, не устраивай сцен, — попыталась осадить его мать.       — Это вы сейчас драму разводите. Я просто сказал, кем хочу стать.       — Ты наследник Блэков. В будущем возглавишь семью, поведёшь её за собой. Ты должен научиться управлять, вести дела, заводить знакомства с достойными людьми. Карьера мракоборца не даст тебе ничего из этого, лишь поставит твою жизнь под угрозу. Этого ты хочешь? — со скепсисом спросила мать.       — Не просто хочу, я об этом мечтаю! — вспыхнул Сириус, его глаза загорелись упрямым огнём.       Тётушка Чарис усмехнулась, с ленивым удовольствием наблюдая за перепалкой:       — Надо же, Вальбурга, по уровню упрямства твой сын переплюнул даже тебя. Поразительно, — она сделала неторопливый глоток шампанского.       — Не волнуйтесь, тётушка, вас никому не переплюнуть, — язвительно заметила тётя Кассия.       В следующую секунду по комнате прокатился грохот, дедушка резко встал и с силой ударил кулаком по столу. Столовые приборы подпрыгнули, бокалы звякнули, свечи дрогнули от толчка. В воздухе застыла тяжёлая, давящая тишина.       — Довольно! — его голос разрезал воздух. — Вы превратили этот вечер в фарс! Постоянные ссоры, нескончаемые препирательства… Вы забыли, кто мы? Мы — Блэки! Одна кровь, одна семья, и как бы кому-то ни хотелось, это останется неизменным!       Аврора украдкой переглянулась с Беллой. Никогда прежде дедушка не выглядел столь разгневанным.       — Блэков не просто так называют королями, — продолжил он, обводя присутствующих тяжёлым взглядом. — Мы не только носим титул, мы держим в руках власть, которую завоёвывали поколениями. Мы — фундамент аристократии, на котором зиждется этот мир. Что случится, если мы дадим трещину? Если позволим раздорам разъесть нас изнутри?       Его голос сорвался, он тяжело задышал, затем кашлянул и схватился за грудь.       — Папа! — одновременно вскочили мама и тётя Кассия.       Но дедушка взмахнул рукой, властно обрывая любые попытки вмешательства.       — Сядьте. Я не закончил, — его голос стал ниже, но в нём всё ещё звучала несокрушимая сила. Медленно, будто собирая последние крохи энергии, он снова выпрямился. — Всю свою жизнь я посвятил одному — сохранению семьи. Я боролся, строил, защищал. И я не позволю вам разрушить то, что создавалось веками. Вы слышите меня? — его взгляд скользнул по каждому из сидящих за столом. — Семья превыше всего. Ваши желания, амбиции, гордость — ничто по сравнению с этим.       Он тяжело опустился на стул, опершись ладонью о край стола, и медленно сделал глоток воды. Затем перевёл взгляд на Сириуса.       — У тебя сильный, непокорный характер. Это хорошо. Только истинный Блэк может обладать такой решимостью. Но власть — это не только сила, но и умение уступать. Умение искать компромиссы. Запомни это.       Сириус молчал, не отводя взгляда. Эти слова он точно не забудет. Но вот прислушается ли? Это уже совсем другой вопрос.       Аврора ощущала каждую эмоцию, исходящую от дедушки. Злости в нём не было. Ни капли. Лишь тяжёлое разочарование, глухая печаль и… страх. Страх за семью. Страх за её будущее.       Но под этим слоем пряталось нечто иное. Боль. Сильная, мучительная. Его голова раскалывалась, мышцы ныли, и что-то глубоко внутри словно разрывалось, ломалось.       Аврора вздрогнула, когда эта боль пронзила её саму. Она впитала в себя его страдания, и они эхом отозвались в её теле, заставив сердце сжаться, а пальцы задрожать. Она не смогла выдержать: резко вдохнула и отвела взгляд.       Её ногти впились в ладони. Перед глазами всплыли ампулы, которые она видела в его кабинете. Его странное поведение в последние недели. Этот неожиданный, почти срочный сбор семьи. Его слова. Его чувства.       Всё это складывалось в единую картину. Картину, в которую она не хотела верить.

***

      — Почему ты не веришь? Ведь всё сходится! — возмущённо воскликнула Аврора, расхаживая по спальне быстрыми шагами.       — Ты перечитала своих идиотских справочников по целительству и теперь тебе болезни мерещатся на каждом шагу, — фыркнула Беллатриса, поудобнее устраиваясь в кресле. Она была уже в пижаме, поверх которой накинула халат.       Аврора не могла сомкнуть глаз, мысли о дедушке разъедали её изнутри, не давая покоя. Она ворочалась, пыталась отвлечься, но тревога лишь нарастала. Ей срочно нужно было с кем-то поговорить, выговориться, иначе она просто взорвётся. И, конечно же, единственным человеком, кому она могла доверить свои страхи, была Беллатриса.       — Я знаю, что я видела, — твёрдо заявила она, оборачиваясь к сестре. — Вены на руках дедушки были практически чёрные. Он не выпил ни капли алкоголя за столом, потому что принимает лекарства, разжижающие кровь, а алкоголь с ними несовместим. Да и его состояние в целом! Он похудел, выглядит бледным, усталым. И самое главное, за всё время, что мы в Кроуфорде, он ни разу не воспользовался своей палочкой. Ни разу, Белла!       Аврора нервно провела рукой по волосам и сжала пальцы в кулак.       — Это гемафлегия, Белла. Это она.       Аврора чувствовала, что сестра тоже сомневается. Беллатриса отвергала её слова не из-за скептицизма или упрямства, а потому, что принять их значило бы признать нечто слишком пугающее. Аврора понимала её. Разделяла этот страх.       Гемафлегия — одно из самых страшных заболеваний, которое может поразить волшебника. Болезнь крови, из-за которой она густеет, темнеет, мутирует, постепенно превращаясь в яд для всего организма. Органы начинают отказывать, сердце работает на износ, пока окончательно не сдаётся. Но самое ужасное: магия покидает тело. Человек теряет способность колдовать, становится беспомощным перед своей собственной судьбой. Существуют лекарства, которые могут ненадолго облегчить симптомы, замедлить развитие болезни, но финал остаётся неизменным — смерть. Как бы целители ни старались, они так и не смогли найти способ победить гемафлегию.       — Ты ведь можешь ошибаться, да? — спросила Белла, внимательно глядя на сестру.       — Я очень на это надеюсь, — прошептала Аврора, подходя к окну.       Она медленно провела пальцами по одинокому пиону в вазе, его лепестки отражали мягкий свет свечей. Сейчас этот цветок дарил ей странное, но лёгкое успокоение. Мысли, до этого хаотичные и сбивчивые, немного прояснились, и внутри появилась твёрдая решимость.       — Я должна узнать, что в тех ампулах, которые видела в кабинете дедушки.       — Ты всерьёз собираешься туда пробраться? — Белла приподняла бровь.       — Да. Причём прямо сейчас, — твёрдо ответила Аврора, накидывая тёплый халат и направляясь к двери. — Ты со мной?       Беллатриса устало потерла лицо ладонями.       — Почему все считают, что ты более адекватная и спокойная, чем я?       Белла вздохнула и последовала за сестрой.       Была глубокая ночь, и всё поместье погрузилось в сон, даже домовые эльфы затаились в своих уголках. Аврора и Беллатриса бесшумно скользили по коридорам, привычно ориентируясь в темноте безо всякого света. Они знали родовое поместье как свои пять пальцев, и это давало им преимущество.       Когда они уже почти достигли кабинета, их шаги замедлились, а затем и вовсе замерли, из-под массивной двери пробивался тёплый свет. Дедушка был там. Прежде чем двойняшки успели что-то предпринять, до их слуха донёсся второй голос. Дедушка был не один.       Любопытство взяло верх. Осторожно подойдя ближе, Аврора и Беллатриса переглянулись, безмолвно соглашаясь на дальнейшие действия. Едва слышно прошептав заклинание, позволяющее уловить разговор за закрытой дверью, они задержали дыхание, прислушиваясь.       — Сядь. Я принесу тебе зелья, просто скажи, где они, — раздался голос тётушки Чарис.       — В верхнем ящике стола, — ответил дедушка, и его слова прервал приступ кашля.       Послышались лёгкие шаги, звук открывающегося ящика. Чарис нащупала зелья, достала их и, вернувшись к нему, произнесла:       — Аккуратнее.       Глухой хлопок — дедушка откупорил пузырёк и сделал несколько глотков.       — Мерзость, — пробормотал он с недовольством, ставя пустую склянку на стол.       Наступила короткая пауза. Чарис не двигалась, но было слышно её дыхание — глубокое, словно она пыталась собраться с мыслями.       — Раньше ты пил другие зелья, — наконец сказала она, и в её голосе мелькнула скрытая обеспокоенность.       — Те больше не помогают. Целители назначили новые.       Чарис тяжело вздохнула и зашагала по комнате. Послышался скрип окна, лёгкий порыв ветра ворвался внутрь, принеся с собой ночную свежесть. Затем щелчок — она закурила.       — Ты не был с отцом в его последние дни. А я помню их отчётливо, до мельчайших деталей. Он до самого конца твердил, что с ним всё в порядке. Отказывался от любой помощи, даже когда магия окончательно покинула его. Упрямый баран, — её усмешка вышла горькой, почти надломленной. — Он тянул до последнего. Молчал. Не хотел признавать болезнь даже перед самим собой, не говоря уж о нас. Помнишь, как мы узнали? Вернее, как узнали я и Канопус? — её голос стал жёстче. — Ты ведь знал. И молчал. Напару с ним.       Ответа не последовало. Чарис коротко, резко рассмеялась — её смех не имел ничего общего с весельем.       — Из газеты, — выплюнула она. — Я узнала, что мой отец умирает, из грязной газетёнки, набитой сплетнями и полуправдой. Не от семьи. Не от брата.       — Прекрати, Чарис, — голос дедушки был усталым, но в нём звучала несгибаемая сила. — Я не повторю его ошибок. Я не собираюсь прятаться за гордостью, упрямо твердя, что со мной всё в порядке, когда очевидно обратное.       Он перевёл дыхание, и в наступившей тишине было слышно, как потрескивает огонь в камине.       — Я обо всём позаботился, — продолжил он. — На юбилее Ориона я объявлю, что передаю титул ему. Он займёт моё место и возглавит семью вместе с Вальбургой. Они готовы. Орион продолжит свою карьеру в Министерстве, а Вальбурга… Она займётся делами семьи. В последние годы и так почти всё держалось на ней.       — Она всегда была твоей любимицей, — с горькой усмешкой произнесла Чарис. — Ты закрывал глаза на её выходки, на скандалы, на эти бесконечные романы. Да, спору нет: умная, талантливая. Но ты переоцениваешь её, Поллукс. Она не справится с той властью, которую ты кладёшь в её руки. Вальбурга слишком категорична, слишком упряма. Она не умеет уступать. Стоит хоть чему-то пойти не так, и всё рухнет.       Дедушка долго молчал.       — Я действительно люблю Вальбургу больше, чем других своих дочерей, — наконец сказал он. В голосе не было ни оправданий, ни раскаяния — только усталое признание. — Когда Ирмы не стало, я взвалил на восьмилетнюю девочку слишком многое. Даже то, с чем не мог справиться сам. А вот она справилась.       Он провёл рукой по лбу, словно стирал невидимые следы давних решений.       — Да, я знал, что должен был жениться вновь. Должен был родить наследника — мальчика, который занял бы моё место. Но я не смог переступить через себя. И тогда я взвалил всё на неё. Когда я сказал ей, что она выйдет за своего троюродного брата и родит ему детей, она даже не перечила. Восприняла это с таким хладнокровием и стойкостью, которых не хватило мне самому. Она сделала для этой семьи больше, чем многие из нас.       Он поднял взгляд на сестру, и в его глазах читалась незыблемая уверенность.       — Я люблю свою дочь. Но не слепо. Я знаю, какая она. Но виновен в этом лишь я.       Чарис тяжело опустилась в кресло, закрыв лицо руками. Аврора почти физически ощущала её эмоции: тревогу, страх за брата, за будущее семьи. А также глубоко затаённую злость, которую годы так и не сумели притупить. Она не простила дедушку, и, возможно, уже никогда не простит. Но всё же её любовь к нему оказалась сильнее. Именно поэтому она была здесь. Рядом с ним.       — Чарис, — голос дедушки стал тише, но в нём звучала неумолимая просьба. — Пообещай мне, что не оставишь их. Что не оставишь Вальбургу, когда меня не станет. Они будут нуждаться в тебе, как никогда прежде. Я знаю, что не имею права просить тебя об этом. Я причинил тебе слишком много боли… но всё же прошу. Ни ради меня — ради них.       Долгая пауза. Был слышен только слабый треск горящих свечей.       — Обещаю, — тихо произнесла Чарис.       Аврора медленно повернулась, её взгляд скользнул к Беллатрисе. По щекам сестры беззвучно стекали слёзы. Она не рыдала, не всхлипывала, просто стояла, сжав губы, стараясь сдержать бурю эмоций, готовую вырваться наружу. Самые страшные догадки подтвердились. Их дедушка умирал.

***

      Беллатриса и Аврора трансгрессировали в окрестности Абердина, где на побережье Северного моря возвышалось Абердинское Аббатство — величайшая святыня не только Британии и Ирландии, но и всей Европы. Возведённое много веков назад Блэками, аббатство и по сей день оставалось под их покровительством, а его стены хранили не только тайны древних времён, но и фамильную усыпальницу рода.       Здание поражало своими масштабами: огромный храм, высеченный из серого камня, с множеством башен, устремлённых в небо, будто стремящихся коснуться самих облаков. Арочные пролёты, стройные колонны, витражные окна, отбрасывающие на пол переливчатые отблески света, всё в этом месте дышало величием и вечностью.       Сёстры поднялись по массивным каменным ступеням и вошли внутрь. Внутреннее убранство аббатства производило ещё более сильное впечатление, чем его фасад. Высокие своды уходили ввысь, теряясь в полумраке, мраморный пол холодил ступни даже сквозь обувь. Повсюду горели свечи — особенные, магические. Их пламя никогда не гасло, не дрожало на сквозняке и не могло обжечь. Стоило лишь прикоснуться к ним, как по телу разливалось мягкое, успокаивающее тепло, заполняя разум ощущением умиротворения.       Главной особенностью любого священного места было то, что внутри его стен невозможно было использовать магию, способную причинить вред. Заклятия, несущие агрессию или разрушение, попросту рассеивались, растворяясь в воздухе, не оставляя и следа. Именно поэтому в годы войны Грин-де-Вальда многие магглорождённые находили убежище в подобных святых местах, спасаясь от его сторонников. Здесь, среди древних стен, освящённых молитвами, магия убийства была бессильна.       На входе Аврора настояла, чтобы Беллатриса хотя бы коротко помолилась, выказывая уважение к священному месту. Сестра закатила глаза, но, не желая спорить, повторила за ней простые слова, после чего они молча двинулись вперёд, к алтарю.       Аббатство было погружено в тишину, нарушаемую лишь редким потрескиванием свечей да далёкими, почти неуловимыми голосами монахов. Их шаги гулким эхом разносились по сводчатому залу, когда взгляд Авроры зацепился за знакомую фигуру, сидящую на одной из массивных деревянных скамей. Дедушка.       Он сидел, слегка склонив голову, погружённый в размышления. Что-то в его позе, в том, как его пальцы медленно поглаживали трость, выдавало усталость. Услышав их приближение, он повернулся и посмотрел на внучек тёплым, но слегка удивлённым взглядом.       — Девочки мои, почему вы здесь?       — Мы искали тебя, — ответила Аврора. — Дотти сказала, что ты здесь, вот мы и трансгрессировали.       Дедушка сдвинулся в сторону, позволяя внучкам устроиться по обе стороны от него. Они молча заняли места рядом, и на какое-то время их окутала тишина — глубокая, спокойная, заполняющая всё вокруг.       — Это место хранит столько воспоминаний, — дедушка улыбнулся, глядя вперёд, будто видел перед собой картины прошлого. — Здесь крестили меня, моего брата, сестру. Здесь же я крестил своих дочерей… и вас, к слову, тоже. Как сейчас помню: вы кричали всю церемонию, не смолкая ни на секунду.       Девушки невольно улыбнулись.       — И именно в этих стенах я женился на вашей бабушке. Как же она была красива в тот день… Пышное белоснежное платье, изящные кружева, а фата… Мерлин, она, наверное, тянулась от алтаря аж до той дальней лавки.       Он поднял руку, очерчивая расстояние.       — Все говорили, что это перебор, уговаривали её укоротить хотя бы на пару футов. Но Ирма никого не слушала. Она хотела именно такую фату. Конечно, в итоге постоянно в ней путалась, спотыкалась, злилась, но ни за что не признала, что была не права.       Дедушка тепло рассмеялся, и Аврора, бросив быстрый взгляд на сестру, усмехнулась:       — Какое знакомое описание…       — Кто бы говорил, — фыркнула Беллатриса, скрестив руки.       — Вы обе на неё похожи, — с нежностью произнёс дедушка, оглядывая внучек. — Я очень любил и люблю своих дочерей, но ни одна из них не унаследовала от Ирмы ни её характера, ни её внешности. Она была прекрасной женщиной, совершенной, — в его голосе звучало бесконечное восхищение. — То, что вы так похожи на неё — это настоящий дар свыше.       Он обнял их, притягивая ближе.       — Вы моя отдушина, моё спокойствие, моё самое большое счастье.       — Ты только что признал, что мы твои любимицы? — Беллатриса лукаво приподняла бровь.       — А я этого никогда и не скрывал, — с довольным видом ответил дедушка.       Сёстры молчали, прижавшись к дедушке, наслаждаясь его теплом, таким родным и успокаивающим. Но скрывать своё настроение было невозможно, он знал их слишком хорошо, чувствовал каждую перемену в голосе, в дыхании, в том, как напряжённо они держались.       — В детстве, когда вы обе что-нибудь вытворяли, то всегда прибегали ко мне, понурив головы, и просили прикрыть перед вашей мамой, — с улыбкой начал он, поглаживая их по спинам. — И я соглашался. Вальбурга вечно злилась на меня, говорила, что я вас балую. Но разве можно было вам отказать?       Он внимательно посмотрел на них, словно стараясь прочитать то, что они не решались сказать вслух. Но ни Аврора, ни Белла не смогли заставить себя встретиться с ним взглядом, вместо этого они смотрели в пол, будто там можно было найти ответы на все вопросы.       — Что случилось?       — Мы… — Аврора судорожно сжала ледяные пальцы, пытаясь собраться с мыслями. — Я и Белла… Мы хотели поговорить с тобой. Просто…       Каждое слово давалось с трудом, мысли путались, ускользая прежде, чем складывались в осмысленные фразы.       — Мы знаем, что ты болен гемафлегией. Мы подслушали твой разговор с тётушкой Чарис ночью, — прямо, без обиняков заявила Беллатриса. В этом вся она — всегда рубить правду с плеча, не оставляя места догадкам и недомолвкам.       В трудные моменты именно Белла брала на себя инициативу, заполняя паузы, в которых Аврора обычно терялась. Её уверенность становилась щитом для обеих, позволяя Авроре перевести дух и собраться с мыслями.       Дедушка молчал, не меняясь в лице. Аврора не смела заглянуть в его эмоции — не сейчас. Она боялась, что не выдержит, если увидит там боль или печаль, а может, даже страх. Боялась, что тогда её собственные чувства вырвутся наружу, и она больше не сможет их контролировать.       — Мне жаль, что вы узнали об этом так. Я хотел отсрочить этот момент. Не взваливать на вас этот груз, — уныло ответил дедушка.       — Какая у тебя стадия? — голос Авроры дрогнул, но она взяла себя в руки.       — Вторая.       Аврора закрыла глаза, стараясь переварить услышанное. Первая стадия ещё давала надежду — шанс отсрочить неизбежное, если тщательно подбирать лечение. Не исцелить, это было невозможно, но хотя бы выиграть время. Вторая же означала, что отныне все усилия будут направлены лишь на то, чтобы смягчить страдания. А третья… третья оставляла только боль: изматывающую, неотвратимую. И скорый конец. Обычно между второй и третьей стадией проходил год. Может, чуть больше. Может, чуть меньше.       — Я прожил долгую жизнь, мои дорогие, — голос дедушки был мягким, но за этой мягкостью скрывалась усталость, пронесённая через десятилетия. — И, знаете, вполне счастливую. Ведь она была наполнена любовью. Я любил своих родителей, брата, сестру… Любил своих друзей, что стали мне как братья. Потом я любил своих дочерей, любил вас, внуков, которых они мне подарили. Но больше всего я любил вашу бабушку. Мою милую Ирму… — он прикрыл глаза, и уголки губ дрогнули в улыбке, почти мальчишеской, полной далёких воспоминаний. — Пусть нам было отпущено вместе не так много времени, как хотелось бы… Но то счастье, что она мне подарила за годы, что мы были вместе… — он глубоко вдохнул, словно вновь ощущая её присутствие, — я пронёс его через всю свою жизнь. О, и его бы хватило ещё на несколько, уж поверьте.       В его голосе не было ни сожаления, ни горечи — только светлая память о том, что было по-настоящему важно.       — Я не боюсь умирать, — продолжил дедушка, — ведь я наконец буду рядом с ней. А вы… вы не должны горевать. Потому что часть меня всегда будет жить в вас. В каждом вашем поступке, в каждом вашем решении, в каждом дне, что вы проживёте. А потом — в ваших детях. И так снова и снова. Это и есть истинное бессмертие.       Он поочерёдно поцеловал их в макушки.       — Умирать не страшно, если ты знаешь, что любовь сильнее смерти. Если ты знаешь, что тебя будут помнить. Что твоя кровь продолжит течь в жилах тех, кого ты любил.       Сёстры не выдержали. Они развернулись и обняли дедушку так крепко, будто хотели удержать его здесь, в этом мире, ещё хоть немного. Ни одни слова не могли выразить того, что сказал этот молчаливый, отчаянный жест. В нём было всё — и любовь, и страх, и обещание. Обещание помнить. Всегда.       Когда они немного ослабили хватку, Беллатриса, не отпуская дедушку, тихо, но твёрдо произнесла:       — Ты должен рассказать всем. Пусть они узнают это от тебя. Пусть у нас будет шанс провести оставшееся время вместе.       — Пожалуйста, — голос Авроры дрогнул, но она не отвела взгляда. — Ради нас. Ради всех.       Дедушка не ответил сразу. Он молчал, глядя куда-то вперёд, туда, где в мерцающем свете свечей таяли тени. Казалось, он ищет в этих зыбких контурах нужные слова или силы, чтобы их произнести. Наконец, он медленно кивнул, принимая неизбежное:       — Хорошо.       Аврора ощутила, как Беллатриса крепче сжала её ладонь. Теперь, когда правда должна была выйти наружу, страх не рассеялся. Он лишь стал более осязаемым.