Связанные одной нитью

      «Разве можно стать чужими после стольких откровений?» Ф. М. Достоевский

      Аврора сидела за столом, механически ковыряя ложкой кашу. Аппетита не было, как и желания притворяться, что он есть. В последнее время еда казалась ей безвкусной, как и многие другие вещи, что раньше приносили удовольствие.       Она потянулась левой рукой за чашкой чая, но массивное кольцо снова зацепилось за край накидки. Аврора раздражённо дёрнула руку, распутывая нитки. Её бесило, как это кольцо всё время мешало, словно напоминание, от которого невозможно избавиться, сколько ни пытайся.       Ещё больше её раздражали десятки любопытных доброжелателей. За последние дни к ней подошли практически все — студенты, преподаватели, даже те, с кем она никогда не говорила. Они рассматривали кольцо, улыбались, поздравляли с помолвкой, спрашивали, когда свадьба. Аврора каждый раз отвечала одно и то же, ровным, вежливым тоном, не выдавая ничего лишнего. Но внутри всё сжималось при одном упоминании свадьбы.       Впрочем, в Хогвартсе нашёлся один-единственный человек, который не задал ей ни единого вопроса и не поздравил с помолвкой. Том.       С момента её возвращения он не сказал ей ни слова, будто она вовсе перестала существовать. Он игнорировал её так демонстративно, что это никак нельзя было принять за совпадение. Стоило ему завидеть её на горизонте, и он тут же менял направление, уходил, избегая даже случайного пересечения взглядов. Авроре не нужно было объяснять, почему он так себя вёл. Она и так всё понимала. Но легче от этого не становилось.       Аврора подняла глаза и посмотрела в его сторону. Том сидел чуть поодаль за столом, разговаривая с Майклом и Рудольфусом. Он ощущал её взгляд — она была в этом уверена — но даже не собирался повернуться, чтобы встретиться с ней глазами.       Она не хотела сосредотачиваться на его эмоциях. Боялась. Боялась ощутить ту ненависть и обиду, что он к ней испытывал. А в том, что он испытывал именно их, она не сомневалась.       — А кто-нибудь разговаривал с Люциусом? Как он там вообще? — поинтересовалась Лиллиан, сидя рядом с Рудольфусом.       — Я собирался написать ему вчера, но потом отложил письмо. Думаю, фразами «как ты себя чувствуешь» его уже все порядком задолбали. А писать о чём-то нейтральном тоже странно, будто мы делаем вид, что ничего не случилось, — сказал Уолтер, заметно нахмурившись при упоминании Малфоя.       — Он не говорил, когда собирается возвращаться? Да и собирается ли вообще? — спросила Ада, глядя на Майкла, но тот её вопроса не услышал. Она пнула его ногой под столом.       — Ай! — вскрикнул он, потирая ушибленное место. — Гринграсс, прекрати меня бить! Что за фетиши?       Он многозначительно приподнял бровь, но в ответ получил ещё один пинок.       — Когда. Люциус. Собирается. Возвращаться. В. Хогвартс? — отчеканила она, сверля его взглядом.       — Без понятия, он сам не знает. Точно не в этом семестре, — сказал Майкл, с досадой взъерошив волосы. — Всё зависит от состояния его матери. Ей сейчас… да хуёво ей. Уж извините, но тут по-другому не скажешь.       Все на несколько мгновений замолчали. Атмосфера за столом ощутимо потяжелела. Каждый переживал за Люциуса и хотел помочь, но никто не знал, как именно.       — Возможно, я сейчас покажусь эгоистичным козлом, но что мы будем делать с квиддичем? — спросил Рудольфус, оглядывая сокомандников. — Мы не знаем, когда Малфой вернётся, а игры никто не отменял. Следующая уже в феврале. Нужно начинать искать ему временную замену, чтобы подстраховаться.       Все дружно посмотрели на Аврору, ожидая её решения как капитана. Она не ответила сразу, собирая мысли воедино.       — Нам придётся искать не временную, а постоянную замену, — наконец сказала она. — Вчера вечером Люциус мне писал. Сказал, что у него сейчас в голове что угодно, но только не квиддич. А подставлять команду он не хочет. Он сам настоял, чтобы мы нашли кого-то другого на его место.       Её слова встретили удивлённой тишиной. Все знали, как Люциус любил квиддич, и никто не ожидал, что он добровольно откажется от него. Но осуждать его не стали. Все прекрасно понимали, в какой ситуации он оказался.       — Чёрт… — тихо выдохнул Паркинсон, запустив руку в волосы. — Без Малфоя будет тяжело. Он в команде давно, знал стратегию. А нового охотника придётся долго учить.       — Не просто учить, — вздохнула Лиллиан, покачав головой. — Нам придётся менять тактику игры, ведь старая была завязана на Люциусе.       — Мы будем устраивать отборочные опять? Или выберем кого-то из старых кандидатов, которые не прошли в начале года? — поинтересовался Забини, оглядывая команду.       — Кого? Роули? Не-не-не, — недовольно протянул Майкл, скрестив руки на груди. — Я против. Лучше вообще без охотника играть, чем с таким.       — Как ты себе это представляешь? — тут же нахмурился Рудольфус.       — Очень даже ясно, — возмущённо парировал Майкл.       — Тихо! — прикрикнула Аврора, и все тут же умолкли. Несколько студентов с других столов заозирались. Она раздражённо обвела взглядом команду. — Вы перессориться решили?       Сокомандники отрицательно замотали головами.       — Значит так, — продолжила она, выдержав паузу. — Отборочные нам всё-таки придётся устроить. К счастью, игра в феврале, а не в ноябре, так что у нас есть время. Но с охотником придётся знатно повозиться. Будем стараться выбрать кого-то с похожим стилем игры, чтобы не пришлось в корне менять тактику. Сейчас для команды как никогда важна сплочённость, надеюсь, все с этим согласны?       — Да, — хором ответили сокомандники.       Аврора одобрительно кивнула и перевела взгляд на тарелку. Все вернулись к завтраку. Все, кроме неё: аппетит, которого и так почти не было, окончательно пропал.       — Ты ничего не ешь, — негромко заметила Белла, глядя на сестру так, чтобы никто, кроме неё, не услышал. — Что случилось?       — Ничего, — отозвалась Аврора, не поднимая глаз. — Просто аппетита нет.       — У тебя его нет ровно со дня нашего совершеннолетия, — Белла нахмурилась. — Ты бы видела себя со стороны. Расскажи, что случилось.       В её голосе звучала обеспокоенность, ей совершенно несвойственная. Они с Авророй были связаны с рождения: в младенчестве стоило одной заплакать, как вторая тут же подхватывала её плач. Родители пытались разделить их по разным комнатам, но это не помогало — даже на расстоянии они чувствовали, когда другой было плохо. С возрастом ничего не изменилось: они мгновенно улавливали малейшие перемены в настроении друг друга.       Когда Аврора вернулась на банкет после разговора с матерью, Белла сразу почувствовала, что что-то не так. Весь вечер она ходила вокруг неё, позабыв даже о своей слежке за Рудольфусом и Лиллиан, пытаясь понять, что так резко испортило сестре настроение. Долго гадать не пришлось: она быстро сложила два плюс два и поняла, что дело не обошлось без матери. Но что именно произошло, Аврора так и не рассказала.       От необходимости отвечать её избавил громкий взрыв смеха, раздавшийся за гриффиндорским столом. Аврора повернула голову и тут же увидела причину всеобщего веселья: волосы её брата и Джеймса Поттера превратились в настоящее произведение садового искусства. Из их голов буйно разрасталась зелёная трава, перемежающаяся яркими цветами, создавая видимость странных живых клумб.       — Лестрейндж, падла! Это твоих рук дело! — возмущённо выкрикнул Сириус, вскакивая с места.       — Ну, вообще-то, меня зовут Рабастан, — с невинной улыбкой поправил Баст, наслаждаясь произведённым эффектом.       — Причёска классная, кстати, — хохотнул Мальсибер.       Северус, сидевший между ними, довольно усмехнулся.       — Нюниус, а чего ты так радуешься? — фыркнул Джеймс, обращаясь к Снеггу. — Твои дружки и простейшее зелье без тебя не сварят! Это же ты нам какую-то гадость подлил!       Он ткнул в Северуса пальцем, отчего тот презрительно скривился.       — Если бы я и взялся варить что-то специально для тебя, Поттер, — лениво протянул он, — это был бы исключительно яд. Причём первоклассный.       — Ах ты… Да я тебе сейчас твои жирные патлы быстро укорочу! — вспыхнул Джеймс, выхватывая палочку.       Сириус последовал его примеру, и в следующий миг трое слизеринцев тоже вскочили, направив палочки на гриффиндорцев.       В зале мгновенно поднялась суматоха. Одни кричали, требуя прекратить этот цирк, другие, наоборот, подзадоривали участников намечающейся дуэли. Преподавателей в Большом зале уже не было, и студенты ощутили полную свободу действий.       До межфакультетской схватки, к счастью, не дошло. Римус и Питер вцепились в Сириуса, удерживая его от нападения, а Джеймса вовремя перехватил Арчи, встав перед ним и преградив путь. Слизеринцев же остудил один лишь строгий окрик Тома:       — Палочки опустили!       Сириус попытался вырваться из хватки друзей, но тут поднялась Белла. Спокойно, почти изящно, она подошла к нему, выдернула палочку из его рук и, не отводя взгляда, медленно убрала её в карман. Этого хватило, чтобы он окончательно успокоился. В это же время Рудольфус уже стоял рядом с Рабастаном, крепко удерживая брата за плечо, чтобы тот не устроил новых провокаций.       — Вы уже совсем совесть потеряли, — строго произнёс Шафик, обводя всех пятерых жёстким взглядом. — Серьёзно? Дуэль посреди Большого зала?       — Эти козлы сделали из наших волос клумбы! — вспыхнул Сириус. — Конечно, мы собирались устроить дуэль! Давай я тебе цветы на голове посажу, посмотрим, как тебе это понравится!       В ответ Белла мгновенно отвесила брату звонкий подзатыльник.       — Попрошу не кидаться голословными обвинениями, — невозмутимо отозвался Рабастан. — В нашей стране действует презумпция невиновности. Пока наша вина не доказана, мы ничего не делали.       — Ага, вызови ещё адвоката, — фыркнул Сириус.       — Зачем адвокат? Я сразу к Верховному чародею обращусь, — ухмыльнулся Рабастан.       — Баст, хватит, — твёрдо сказал Рудольфус.       Рабастан недовольно скривился, явно испытывая искушение продолжить перепалку, но, встретившись взглядом со старшим братом, тяжело вздохнул и сделал шаг назад.       Старосты переглянулись, решая, что делать с нарушителями спокойствия. Формально никто из них не нарушил правил, однако инцидент нельзя было просто так оставить без последствий.       — Может, снимем с обоих факультетов по десять баллов за нарушение дисциплины и на этом закроем вопрос? — предложила Алекто.       Остальные, не желая с утра увязнуть в этом цирке дольше, чем необходимо, быстро поддержали её идею.       — Пойду отведу этих двоих, — Арчи со смешком указал на Джеймса и Сириуса, — в Больничное крыло. Ну или к профессору Стебль, если волосы не получится вернуть. Пусть хоть расскажет им, как ухаживать за новой шевелюрой.       — Очень смешно, дорогой зять, — проворчал Сириус.       Прежде чем уйти, он сорвал с головы василёк и, нарочито замедлив шаг, прошёл мимо слизеринского стола. С широкой улыбкой протянул цветок Шарлотте. Девушка на мгновение замерла, однако после короткой паузы всё же протянула руку и взяла василёк.       Когда две жертвы цветочного террора наконец покинули Большой зал под тихие смешки окружающих, завтрак быстро вернулся в привычное русло. Спустя несколько минут Том, допив кофе, неторопливо собрал свои вещи и, не обращая внимания на происходящее вокруг, поднялся из-за стола. Не оглядываясь, он направился на Древние руны — первый урок в расписании.       Аврора, проводив его взглядом, сделала вид, что тоже собирается уходить. Отложив приборы, она поднялась и бросила сестре:       — Хочу успеть поговорить с преподавателем перед уроком.       Проходя мимо, она уловила на себе внимательный взгляд Эвана. Тот склонил голову, будто собираясь что-то сказать, но Аврора лишь закатила глаза и отвернулась.       Она ускорила шаг, стараясь догнать Тома. Она понимала, что обидела его. Хотя «обидела» — слишком мягкое слово. Она ранила его, возможно, сильнее, чем кого-либо раньше. Аврора не знала, удастся ли ей всё исправить, но тянуть дальше было невозможно. Молчание становилось невыносимым, и она больше не могла просто наблюдать, как он избегает её, не попытавшись ничего объяснить.       — Том! — окликнула она его, когда они вышли в пустой, слабо освещённый коридор, где не было ни души.       Но он даже не замедлил шаг, словно и не услышал её голоса. Упрямо шёл дальше.       — Том, да хватит уже! — голос Авроры дрогнул, но она повысила его, забыв, что и здесь их могли услышать. — Хватит бегать от меня. Нам нужно поговорить.       Резкий разворот. Два быстрых шага, и он уже стоит перед ней, сверкая ледяным взглядом.       — О чём? — процедил он сквозь зубы.       — Ты знаешь… — уверенность мгновенно покинула её. Слова будто рассыпались, не успев сложиться. — Эта помолвка, Том… Я не знала о ней. Точнее… — она судорожно вдохнула. — Не знала, что это случится так скоро. Для меня это было неожиданностью. Послушай…       — Нет, это ты послушай меня, — резко оборвал её Том. — У меня нет ни малейшего желания слушать твои оправдания.       Аврора открыла рот, но он не дал ей вставить слово.       — Если ты боишься, что я расскажу твоему жениху, как ты наставляла ему рога, расслабься. Это не в моих планах, — он говорил спокойно, почти насмешливо, но каждое слово било, как хлыст. — Я не собираюсь рушить счастье такой… прекрасной пары.       Он сжал челюсти, и в глазах мелькнул странный блеск — алый, глубокий, почти нереальный. Она никогда прежде не видела у него такого взгляда.       — Том, прошу… позволь мне объяснить, — её голос стал едва слышным.       — Не позволю.       Холод прошёл по её коже. Словно что-то сломалось — в нём или в ней.       — Счастливой семейной жизни, Блэк.       Он развернулся и ушёл, исчезнув за поворотом.       — Том! — её голос прозвучал почти умоляюще.       Но ответа не последовало.       Слёзы мгновенно выступили на её глазах и, не удержавшись, скатились по щекам. Аврора судорожно всхлипнула, собираясь вытереть их рукой, но кольцо снова зацепилось за край накидки. Это стало последней каплей. Она резко взмахнула рукой, пытаясь освободиться, но только сильнее запуталась. Раздражение вспыхнуло с новой силой, сжалось в глухую, обжигающую боль в груди.       Яростным движением она выдернула кольцо, но импульсивный жест вышел из-под контроля — ладонь с силой ударилась о стену. По руке мгновенно пронеслась острая волна боли, прокатившись жарким эхом до локтя. Как ни странно, в этот миг она принесла облегчение, мимолётное, но почти приятное в своей резкости. Аврора замахнулась снова, готовая ещё раз ощутить это притупляющее всё вокруг жжение, но её остановили — крепкие, но бережные пальцы сомкнулись на запястье. Тёплые. Знакомые.       Словно разом лишившись сил, она обессиленно развернулась и, не сдерживая больше слёз, уткнулась лицом в грудь Эвана. Он обнял её, одной рукой поглаживая по спине, другой нежно удерживая её дрожащую ладонь.       — Chut, mon étoile. Ne pleure pas. Je suis près de toi, — мягко прошептал он.

***

      — Неправильно! — резко выкрикнул Том, мотнув головой. — Вы всё делаете неправильно!       В его голосе звучало раздражение, а холодный взгляд скользил по собравшимся в комнате.       — Я уже десятки раз показывал, как нужно двигать палочкой для этого заклинания, но вы упрямо продолжаете делать по-своему!       Кричал он на парней: Белла, как и ожидалось, освоила заклинание первой и теперь с явным удовольствием развалилась в мягком кресле, наблюдая за мучениями однокурсников. Особенно её забавляли промахи Лестрейнджа — каждый раз, когда он ошибался, на губах девушки появлялась довольная ухмылка.       Том глубоко вдохнул, сдерживая раздражение, и отчеканил:       — Показываю последний раз.       Сжав палочку, Том нарочно замедлил движение — плавное, чуть закруглённое, будто незавершённый символ бесконечности. Когда все утвердительно кивнули, давая понять, что запомнили, он повторил то же самое, но быстрее, и чётким голосом произнёс:       — Игнис Умбрэ.       Чёрное пламя сорвалось с конца палочки, мгновенно устремившись к манекену. Ткань и дерево вспыхнули с характерным треском, огонь жадно поглощал фигуру. Ещё один взмах, и пламя тут же погасло, оставив манекен в первоначальном состоянии, словно ничего и не происходило.       Том выпрямился и спокойно пояснил:       — Особенность этого заклинания в том, что волшебник может сам контролировать силу и длительность огня. Можно поджечь только одежду, чтобы запугать. Можно — сжечь жертву дотла. Но потеряете концентрацию — пламя исчезнет.       После демонстрации движения стали точнее. Парни уже уверенно управляли огнём, хотя изредка ещё ошибались. К концу занятия неточности исчезли, и заклинание было освоено.       Взглянув на часы, Том решил завершить урок. Однокурсники начали собирать свои вещи, когда голос Забини привлёк внимание всех присутствующих.       — Слышали, что вчера устроили эти сквибы с грязнокровками в Министерстве? — лениво бросил он, запрыгивая на один из столов.       Тон был насмешливым, но в глазах мелькнул живой интерес — видно, ему не терпелось обсудить последние события.       В последнее время сквибы и магглорождённые волшебники Британии заметно активизировались. Смерть Лича и казнь Даффа с его приспешниками стали для них катализатором. Несмотря на официальное решение суда, эти группы продолжали утверждать, что их «дражайших представителей» попросту подставили.       Дополнительное напряжение в обществе вызвала и нынешняя политика Дженкинс. Она сделала ставку на восстановление дружеских отношений с аристократией, прекрасно понимая, кому обязана своим назначением. В рамках этого курса были сняты многие старые запреты, что позволило чистокровным семьям вновь укрепить влияние.       Наибольший резонанс, однако, вызвал последний громкий скандал — попытка Визенгамота, действующего под прямым руководством Реджинальда Лестрейнджа, протолкнуть закон, лишавший магглорождённых права голоса на выборах.       Это предложение стало ответом Лестрейнджа на растущее давление. Сквибы активно добивались избирательных прав, а магглорождённые их поддерживали. Раздражённый таким положением дел, Лестрейндж решил нанести ответный удар, фактически лишив прав и тех и других.       Разумеется, это вызвало волну негодования среди нечистокровных. Бунты, пикеты, протесты происходили теперь не только в Косом переулке, но и в самом Министерстве, серьёзно затрудняя его работу.       Хотя Визенгамот в своём большинстве состоял из аристократов или их сторонников, их голосов всё же не хватало для принятия закона и внесения столь радикальных поправок в Конституцию Магической Британии. Для этого требовалось единогласное решение, а его добиться не удавалось из-за нескольких особенно упрямых членов, категорически отказывавшихся поддерживать инициативу.       — Даже видели фото в «Пророке», — отозвался Паркинсон, делая глоток воды.       — Я не понимаю, почему всю эту грязь до сих пор не отправили гнить в Азкабан, — надменно фыркнула Беллатриса. — Они сорвали работу Министерства своим митингом, строили какие-то баррикады прямо в Атриуме, не выпускали чиновников из кабинетов! Уму непостижимо!       — Самых активных всё же арестовали, — заметил Рудольфус с видом судьи. — Хотя, думаю, долго в Азкабане они не просидят. По закону им положено не больше года. Если бы были жертвы, тогда это уже другая статья и другой срок.       — О, если правительство и дальше будет выцеловывать их всех в задницы, то будут и жертвы, и митинги, и ещё один Аукцион, — зло бросил Майкл, в голосе которого звучала откровенная ненависть. — Я считаю, что надо брать пример со Славянской части Европы. Там грязнокровок вообще за волшебников не считают — даже палочки им не дают. Вот так и должно быть.       — Даже у них не всё так гладко, Майки, — с лёгкой ухмылкой напомнил Эван. — Вспомните, что случилось, когда убили болгарского князя… Дол… Дохова… — он нахмурился, пытаясь вспомнить фамилию.       — Долохов, — подсказал Том.       — Точно! — оживился Эван. — Его убили прямо на глазах у сына. И не магией, а каким-то маггловским оружием. Целители ничего не успели сделать.       Том прекрасно помнил события пятилетней давности. Григорий Долохов, глава одной из богатейших и древнейших семей магического мира, был яростным сторонником идей чистокровного превосходства. Под его руководством проводились радикальные реформы, окончательно закрепившие власть чистокровных не только в Болгарии, но и по всей Восточной и Центральной Европе. За это он поплатился собственной жизнью.       Долохова застрелил грязнокровка из обычного маггловского револьвера. Пять пуль в князя. Шестая — себе. Преступник прекрасно понимал, что его ждёт, и решил не дожидаться возмездия. Долохов умер моментально. Его убийство вызвало широкий резонанс — о нём говорили не только в Болгарии, но даже в Британии.       — И всё, что ты только что сказал, Розье, в очередной раз доказывает, что грязнокровкам и им подобным нет места в цивилизованном обществе, — хладнокровно заметил Джейкоб, откидываясь на спинку кресла.       — А что скажешь ты, Том? — с явным интересом спросил Забини, не отрывая пристального взгляда от Реддла.       — Грязнокровки, сквибы, магглы — все они из одного теста. Кровожадны, не могут жить без войн, разрушают своё общество изнутри, губят планету, на которой живут. Ни одно животное не станет намеренно уничтожать свой дом, но эти существа делают это постоянно, снова и снова, повторяя одни и те же ошибки.       Том говорил ровно, не повышая голос, но каждое слово было пропитано стальной уверенностью.       — Сейчас, как и всегда, они проникают в общество волшебников, навязывают свои правила, ломают устои. Если им позволить, если не пресечь это влияние, наш мир неизбежно станет похож на маггловский — если, конечно, вообще выживет.       Том внимательно изучал лица собравшихся, выискивая малейшие тени сомнения, и не находил их. В каждом взгляде отражалось безоговорочное согласие. Ни возражений, ни колебаний — только понимание и готовность следовать за ним. Это приносило сладкое, почти осязаемое чувство удовлетворения.       Каждое слово, сказанное им, было продумано и бережно вложено в умы собравшихся. Том прекрасно знал, что человека можно заставить делать то, что тебе нужно, двумя способами.       Первый — открытый: угрозы, шантаж, подкуп. Достаточно действенный метод, но не всегда надёжный. Человек может подчиниться, но будет сопротивляться внутренне, искать способ избежать давления или выжидать момента, чтобы предать.       Второй способ был сложнее, но при этом значительно эффективнее. Заставить человека считать, что то, что нужно тебе, на самом деле нужно и ему. Люди гораздо охотнее сражаются за собственные идеи, чем за чужие.       Именно поэтому Том избрал второй путь. Шаг за шагом он вёл их туда, куда хотел, незаметно превращая свои замыслы в их убеждения. И теперь видел — первые плоды уже созрели.       Ещё некоторое время они продолжали обсуждать политику, спорить и обмениваться мнениями, но постепенно разговор сошёл на нет, и собравшиеся начали расходиться по своим делам.       — Майки, не хочешь в настольный квиддич сыграть? — предложил Рудольфус, когда они с остальными направлялись к выходу.       — В настоящий, в настольный… Я в любой квиддич играю, — усмехнулся Майкл, но, на мгновение задумавшись, взглянул на часы и добавил: — Хотя, пожалуй, не сегодня. У меня дела.       — А на этот раз твои «дела» — брюнетка, блондинка или, может, рыжая? — с ухмылкой уточнил Забини.       — Главное, чтобы не лысая, — вставила Белла, вызвав дружный смех.       — Пытаетесь испортить мне настроение? Не выйдет, — Майкл самодовольно усмехнулся, закидывая мантию на плечо. — Его мне поднимут… и не только его.       — Нотт, ты животное, — закатила глаза Беллатриса.       — Кобель обычный, — добавил Паркинсон, и вся компания, не сдерживая смешков, вышла из Выручай-комнаты.       Том не пошёл с остальными, решив немного побыть в одиночестве. Мысль о возвращении в гостиную вызывала отвращение. Это означало бы снова столкнуться с ней. Слышать её голос, видеть её лицо, ощущать её присутствие рядом — пытка, которую он не желал себе устраивать.       Он понимал, что ведёт себя глупо. По-детски. Избегает её, игнорирует, как мальчишка, не умеющий справляться со своими эмоциями. Но ничего не мог с собой поделать. Злость накатывала волнами, жгла изнутри, разъедала, не давая ни думать, ни дышать. И больше всего он злился на себя.       Он не должен был позволять себе привязываться к ней. Не должен был находить утешение в её присутствии, позволять себе доверять ей, рассказывать то, что хранил глубоко внутри. Он и не думал, что сможет. Что захочет. Но всё же позволил. А теперь… Теперь всё это оказалось бессмысленным.       Этот чёртов Пруэтт осмелился нацепить на неё кольцо — словно кандалы, словно знак собственности — и назвать её своей. Посмел забрать её у него. Эта мысль сводила Тома с ума. Это была не просто злость. Она была перемешана с чем-то ещё — с чем-то болезненным, гнетущим, разъедающим изнутри. Обидой? Возможно. Но это слово казалось слишком простым, слишком поверхностным. Потому что то, что он испытывал, было больше, чем обида. Глубже. Острее. И хуже всего было то, что он не мог этого контролировать.       Том повернул голову, почувствовав, что в комнате он не один. Кто-то остался.       — Что ты хочешь? — устало бросил он, проводя рукой по лицу.       — Да много чего, — усмехнулся Розье, лениво оперевшись на спинку стула. — Дом на берегу Средиземного моря. Не слишком большой, зато уютный. Куча кошек. Орава детишек — ну, хотя бы четверо. Хотя, сомневаюсь, что Валери согласится на такое количество… но я, конечно, попытаюсь её уговорить. И в идеале хотелось бы умереть старым, седым, дряхлым стариком в окружении всего этого великолепия.       Том поднял на него раздражённый взгляд.       — Из всего этого списка я могу обеспечить тебе только последний пункт. Даже до старости ждать не придётся.       — Благодарю за предложение, но я, пожалуй, своими силами справлюсь, — ухмыльнулся Эван и, оттолкнувшись от стула, уселся прямо на стол напротив Тома. — По правилам приличия я должен спросить, чего хочешь ты. Но делать этого не стану — знаю твой ответ. Ты хочешь, чтобы я исчез.       Том промолчал, но его взгляд красноречиво скользнул к двери.       — Увы для тебя, — с явным удовольствием продолжил Розье, — я не могу просто встать и уйти. У нас есть разговор.       — Не будет никакого разговора, — резко оборвал его Том.       — Ты даже не дал мне сказать!       — Потому что не хочу слышать ни о твоей кузине, ни о её помолвке, ни о том, что произошло. Мне плевать на всё это.       — Знаешь, фразу «мне плевать» обычно говорят как раз те, кому совсем не плевать, — с видом знатока заметил Эван, скрестив руки на груди.       Том сжал палочку так сильно, что побелели костяшки пальцев. Каждый нерв был натянут, ярость бурлила под кожей, требуя выхода. Он ясно понимал: Розье не отступит, и если он сейчас поддастся, то сделает то, о чём придётся пожалеть. Оставалось только развернуться и уйти.       — Том, ей плохо без тебя, — бросил ему в спину Розье.       Гнев обрушился на него мгновенно — не просто вспыхнул, а взорвался внутри.       «Ей плохо?» — мысль ударила сильнее любого заклятия. Он резко развернулся, движение было резким, почти угрожающим.       — Её есть кому успокаивать. Вот пусть у него и просит утешения, — процедил Том.       Эван тяжело вздохнул, покачав головой. Его голос был спокоен, без осуждения или упрёка — в нём слышалось лишь искреннее желание достучаться.       — Ты злишься на неё из-за этой помолвки. Но разве у неё был выбор? Что ты хотел? Чтобы она бросила всё и сбежала? Это означало бы стать предателем крови, Том. А ты знаешь, что бывает с теми, кто осмеливается пойти против семьи. От них отрекаются. Без права на возвращение. Она не сможет так, понимаешь? Для неё семья — это не просто люди с общим именем. Это её корни, её дом… её всё.       Он наклонился вперёд, глядя Тому прямо в глаза.       — Пытаться разругаться с Арчи, надеясь, что он сам откажется? Даже если бы получилось — их бы просто заставили. Силой. Ты не знаешь её родителей так, как знаем мы. Они умеют быть жестокими. Даже со своими детьми. Она делает всё, что может. Но ты же видишь, как ей непросто. Разве справедливо винить её за то, что она не в силах изменить?       Гнев пульсировал в висках, застилая разум густым туманом. Слова вырывались быстрее, чем он успевал их обдумать, словно яд, рвущийся наружу.       — И что, по-твоему, я должен делать? Терпеливо сидеть в стороне и ждать, когда у неё вдруг найдётся свободная минутка, которую она снизойдёт потратить на меня, а не на этого рыжего ублюдка?! Должен радоваться, что она приходит ко мне после него? Молча терпеть, боясь хоть словом задеть чувства бедной, несчастной Рори?! А мои чувства? — он почти выплюнул слова. — Их вообще кто-то учитывает? Или они не имеют значения, потому что её страдания важнее?!       Не выдержав, Том резко, с хищной точностью, ударил ногой по стоящему рядом стулу. Дерево хрустнуло, мебель отлетела в сторону, врезалась в стену и осыпалась на пол обломками. Эван лишь медленно перевёл взгляд с разбитого стула обратно на Тома, и в этой тишине его спокойствие казалось почти издевательским.       — Знаешь, в мире полно людей, которые всю жизнь ищут любовь, мечтают о ней, жаждут, но так и не находят. А вас с Авророй сама судьба свела, взяла за руки и чуть ли не лбами столкнула. Только вместо того чтобы ценить это, вы упорно продолжаете бегать друг от друга, а потом жалуетесь, как вам плохо. И так будет, пока вы оба не признаетесь себе в очевидном. Вы любите друг друга. По-своему, своеобразно… если уж совсем честно — не слишком адекватно. Но факт есть факт.       — Что за бред?! — резко сорвался Том, оборачиваясь так стремительно, будто его ударили. — Розье, прекрати нести чепуху! Мы… не любим мы друг друга! И точка!       — Знаешь, что самое забавное? — Эван говорил спокойно, но в голосе звучало что-то слишком серьёзное, чтобы можно было отмахнуться. — У Рори была такая же реакция, когда я сказал ей то же самое.       Том открыл рот, но осёкся. На секунду на его лице мелькнула растерянность, но тут же сменилась новой волной ярости.       — Да пошёл ты к чёрту со своими советами и моралями! — рявкнул он. — И я сейчас серьёзно: ещё раз услышу от тебя подобные бредни — убью к чертям! И плевать на последствия!       В угрозе прозвучало искреннее бешенство, но Эвана, казалось, это нисколько не впечатлило. Он лишь глубоко и протяжно вздохнул — так вздыхает учитель, который из урока в урок терпеливо разжёвывает одну и ту же тему, а в итоге получает тетради, сплошь исписанные нелепыми ошибками.       Том, сжав зубы, резко схватил с кресла свои вещи и, не сказав больше ни слова, вылетел за дверь. В гостиную или, тем более, в спальню — идти не хотелось ни на йоту. Видеть кого-либо сейчас было выше его сил. Он шагал к выходу, вбирая в себя тяжесть собственного гнева, надеясь, что холодный вечерний воздух хоть немного остудит пылающую в душе ярость.       Любовь.       Том терпеть не мог, когда кто-то заводил об этом разговор. Ему казалось, что это чувство — глупость, прихоть слабых, пустая иллюзия, раздутая до абсурда. Что вообще такое любовь? Он даже не мог дать этому слову чёткого определения, и оттого оно казалось ему ещё более бессмысленным.       Он всегда был уверен: любовь — это выдумка никчёмных людишек, тех, у кого нет ни силы, ни амбиций, ни реальных целей. Они твердят о ней, словно о величайшем смысле жизни, только потому, что больше им и стремиться не к чему.       Как у Розье вообще хватило смелости приписать его, Тома, к этим безмозглым олухам?! Ставить его в один ряд с теми, кто верит в нелепые сказки о любви? Будто бы он мог влюбиться в Аврору. Его чувства к ней были… да чем угодно — упрямым интересом, болезненной привязанностью, даже злой одержимостью. Но не любовью. Потому что любви не существует.       Эмоции раздирали Тома изнутри. Их было слишком много. Слишком сильные. Слишком необузданные. Они тянули его в разные стороны, смешивались в бурю, грозную, неуправляемую, разрывающую его на части. На душе было невыносимо тяжело. Тяжелее, чем он мог выдержать.       Том резко вдохнул, втягивая холодный ноябрьский воздух, пытаясь остудить пылающую в груди ярость. Но морозный ветер не принёс облегчения.

***

      Аврора сидела в Большом зале вместе с Беллатрисой и Нарциссой. Младшая сестра, будучи на третьем курсе, выбрала факультативы для дальнейшего изучения, и одним из них, разумеется, стало Прорицание. Профессор Феркл, вероятно, заметив особый энтузиазм в глазах некоторых учеников (в основном, учениц), включила всё своё воображение, придумывая для них всевозможные домашние задания. Сейчас они изучали тассеомантию — искусство гадания по чаинкам, и заданием было предсказать будущее нескольким людям с помощью этого метода.       — Сейчас, секундочку… — протянула Нарцисса, вертя чашку Беллы в руках, наклоняя её под разными углами. — Ах, теперь увидела! — воскликнула она, и на её лице появилась победная улыбка. — Это дерево. Хороший знак. Значит, тебя ждут крепкие и долгие отношения.       — Но это же нелогично! — с сомнением протянула Аврора. — Почему дерево означает крепкие и долгие отношения? Где в этом хоть капля логики?       — Это прорицания, здесь нет места логике…       — Мы заметили, — в один голос ответили двойняшки.       — Во-первых, прекратите говорить одновременно, это безмерно раздражает, — Нарцисса нахмурилась. В ответ сёстры синхронно закатили глаза и, сложив ладони под подбородком, уставились на неё с преувеличенным вниманием. — А во-вторых, — резко продолжила она, делая вид, что не замечает их выходки, — дайте договорить! Прорицания — сложная наука, которая строится не на примитивной логике, а на знаках и посланиях, что шлёт нам судьба. Если их правильно истолковать, можно получить ясную картину будущего. Хотя… не у всех есть к этому талант. Понятно?       — Я перестала слушать после того, как ты назвала прорицания наукой, — с усмешкой заметила Аврора.       Белла расплылась в улыбке, а затем обе рассмеялись.       Нарцисса метнула в них взгляд, в котором раздражение смешалось с попыткой сохранить достоинство, но промолчала. Она лишь с удвоенным рвением вернулась к записям.       — Почему именно мы стали твоими жертвами? — устало протянула Беллатриса, водя ногтем по краю чашки.       Нарцисса вздохнула и покачала головой:       — А кто ещё? Эвелин всё ещё в поместье Руквудов, пытается поддержать Августа — ему совсем плохо. Регулус до сих пор в депрессии после твоей помолвки, — она перевела взгляд на Аврору. — Эвана я так и не нашла. А Сириус… Сириус, кажется, переселился в библиотеку. Он с друзьями что-то там активно изучает.       — Подожди, — настороженно прищурилась Аврора. — Вот на этом моменте поподробнее.       Она слишком хорошо знала брата, чтобы поверить, будто он вдруг заинтересовался учёбой. Любые его «исследования» в итоге неизбежно оборачивались какой-нибудь грандиозной пакостью.       — Я не вдавалась в подробности, — пожала плечами Нарцисса. — Кажется, что-то про анимагию. Сириус сказал, что им задали подготовить проект по Трансфигурации.       Аврора скептически нахмурилась. Что-то тут не так. Анимагию они проходили ещё на третьем курсе, а Сириус сейчас на четвёртом. Какой смысл Макгонагалл давать им проект по теме, которую они уже изучили? Хотя… задавала ли она вообще им какой-то проект?       — Итак, теперь твоя очередь, — произнесла Нарцисса, протягивая руку к Авроре.       Она, допив остатки чая, молча передала ей чашку.       — Хм… Свеча, — поджав губы, пробормотала Нарцисса, вглядываясь в разводы на дне. — Чаще всего она символизирует угасание чьей-то жизни… или болезнь… — она сильно нахмурилась, делая пометки в пергаменте.       — Цисси, ну брось, — с лёгкой улыбкой сказала Беллатриса, накрывая ладонью руку младшей сестры. — Ты правда собираешься расстраиваться из-за какой-то свечки на дне чашки?       — Тем более, если уж говорить о болезнях, — спокойно добавила Аврора, — скорее всего, это связано с Мунго. Я же отправляюсь туда на практику, и, конечно, мне придётся сталкиваться с пациентами.       — Да, наверное… — пробормотала Нарцисса, но тут же замолчала, будто колеблясь, стоит ли говорить дальше. Потом, чуть понизив голос, всё же продолжила: — Просто… мне недавно приснился сон. Дедушка… Он лежал в постели, выглядел очень плохо… А мама сидела рядом…       — Цисси, мы же уже говорили об этом, — вздохнула Аврора. — У тебя просто очень живое воображение. Эти сны — не более чем его игра.       — Почему вы мне никогда не верите?! — резко вспыхнула Нарцисса. — Сон про дементоров ведь сбылся!       — Это было совпадение, — спокойно возразила Беллатриса. — Тогда вокруг и так было полно разговоров о том, что поцелуй дементора могут использовать в качестве наказания. Ты просто наслушалась всего этого, вот и приснилось…       Беллатриса не успела закончить фразу — Нарцисса поджала губы, молча собрала свои вещи и встала. Её спина выпрямилась, а подбородок вздёрнулся вверх в упрямом жесте. Не сказав больше ни слова, она развернулась и гордо направилась к выходу.       — Остановим? — спросила Беллатриса, следя за уходящей сестрой.       — Пусть остынет, — вздохнула Аврора, потирая виски, словно надеясь прогнать назревающую головную боль. — Потом попробуем поговорить.       Нарцисса стремительно покинула Большой зал, каблуки звонко отбивали по каменному полу резкий ритм. По пути она едва не сбила с ног Шафика. Тот озадаченно проследил за её фигурой, прежде чем продолжить путь к двойняшкам.       — Привет, — Чарли коротко поцеловал Беллу в губы, а Авроре лишь кивнул, прежде чем спросить: — Что это с Нарциссой?       — Подростковый возраст в сочетании с характером Блэка. Опасное сочетание, — хмыкнула Беллатриса.       — Это точно, — усмехнулся Чарли, но тут же почувствовал на себе два предупреждающих взгляда и благоразумно сменил тему. — Ладно, я по делу. Тебя вызывает Дамблдор, — обратился он к Авроре.       — Дамблдор? — переспросила она, нахмурившись. — Зачем?       — Без понятия. Он просто попросил меня тебя найти и передать, чтобы ты зашла к нему в кабинет. Но не волнуйся, выглядел он вполне довольным, так что ругать тебя вряд ли будет, — пожал плечами Чарли.       — Он всегда доволен. Даже слишком, — скептически пробормотала Беллатриса.       Аврора понимала, что заставлять ждать директора не лучшая идея, поэтому, недолго думая, направилась к его кабинету. Белла с Чарли решили проводить её. Дойдя до статуи горгульи, Шафик без колебаний произнёс:       — Мармеладная борода.       Горгулья тут же отъехала в сторону, открывая проход.       — Мармеладная борода? — Беллатриса скептически выгнула бровь. — Дамблдор определённо странный.       — Ладно, я пошла. Можете меня не ждать, — сказала Аврора.       — Да мы как-то и не собирались, — с усмешкой заметила Белла, прежде чем подтолкнуть Аврору в спину. — Давай-давай, не будь трусихой.       Аврора недовольно фыркнула, но всё же шагнула на первую ступеньку винтовой лестницы. Та, словно ожив, мягко понесла её вверх, а через мгновение проход закрылся, оставляя Беллу и Чарли внизу.       Теперь Аврора стояла в кабинете директора, где царил мягкий полумрак, а воздух был насыщен ароматом лимонных леденцов и старых книг. Однако Дамблдора в здесь не было. Она замерла на месте, немного поколебавшись. Правильно ли находиться в кабинете директора в его отсутствие? Но, в конце концов, Аврора решила, что раз он её позвал, то она имела право быть здесь.       Стоило ей сделать всего несколько шагов, как до слуха донеслось необычное, но удивительно чарующее пение. Звуки, подобных которым она никогда прежде не слышала, будто проникали прямо в душу. С каждым мгновением на сердце становилось легче, а мир вокруг казался светлее, словно все заботы и беды растворились.       Аврора огляделась и вскоре заметила источник чудесного пения. На жёрдочке возле стола Дамблдора сидела величественная птица — алый феникс. По размеру он напоминал обычную курицу, и было ясно, что перед ней не взрослая особь, а лишь недавно возродившаяся. Яркое оперение переливалось алыми и золотыми оттенками, словно в каждом перышке таился отблеск солнечного света. От птицы исходила тёплая, обволакивающая магия, в которой хотелось утонуть. Аврора невольно улыбнулась: этот маленький феникс, живое воплощение надежды и возрождения, казался хрупким и беззащитным, но в его юной красоте уже чувствовалась сила.       — Поразительные создания. Не находите? — раздался мягкий голос Дамблдора, когда он вышел из-за двери, ведущей, вероятно, в его личные покои.       — Удивительные, — согласилась Аврора, не отрывая взгляда от птицы. — Он недавно переродился, верно?       — Да. Сгорел в конце августа, — подтвердил Дамблдор. — Вижу, вы неплохо разбираетесь в фениксах.       — Я готовлюсь стать целителем. Слёзы феникса широко применяются в целительстве, поэтому я постаралась изучить всё о таких удивительных созданиях, — пояснила она.       — Вы очень ответственно подходите к будущей профессии. Это крайне похвально, — одобрительно сказал директор, улыбнувшись чуть шире. Указав на стул напротив, пригласил её присесть, а сам устроился в кресле. — Лимонную дольку? — предложил он, придвигая к ней пиалу, полную ярко-жёлтых конфет.       — Благодарю, но нет.       — Не любите их? — с любопытством уточнил он, отправляя одну конфету в рот.       — Напротив, обожаю. Я ем всё, что с лимоном, — улыбнулась она, хотя в её голосе слышалась лёгкая сдержанность. — Просто сейчас нет аппетита.       — Вас что-то тревожит? — спросил Дамблдор, внимательно глядя на неё поверх очков.       — Простите? — Аврора чуть растерялась, не сразу поняв, к чему он клонит.       — Вы выглядите расстроенной, — мягко пояснил он, продолжая изучать её лицо. — К тому же Фоукс спел вам песню. А ведь фениксы поют лишь тогда, когда чувствуют чужую боль — будь то физическую или душевную.       Аврора сосредоточилась, пытаясь уловить эмоции Дамблдора, и быстро поняла: он спрашивал не из заботы о её состоянии. В его душе не было тревоги, сочувствия или даже тени беспокойства. Напротив, она ощутила нечто иное — живой, почти детский интерес, в котором чувствовалась острая внимательность исследователя, рассматривающего редкий экземпляр.       Что ему от неё нужно? Почему он так себя ведёт?       Аврора не могла найти объяснение. Вызов в его кабинет был неожиданным, и теперь она чувствовала себя словно под лупой. Директор всегда был… своеобразным: чудаковатым, эксцентричным, непредсказуемым, и иногда чрезмерно. Но одно она знала наверняка: Альбус Дамблдор никогда не делал ничего без причины.       Понимая, что её изучают, она подняла подбородок и улыбнулась, скрывая за этой улыбкой собственные мысли.       — Всё в порядке, профессор. Ничего, с чем бы я не справилась, — произнесла она с уверенностью.       Но даже не нужно было быть эмпатом, чтобы понять — Дамблдор ей не поверил.       — Как вы чувствуете себя после прошлогодних событий? — его голос был мягким, с оттенком отеческой заботы. — Смерть мисс Уоррен стала трагедией. Я видел, как тяжело вы это переживали. Если вам нужна помощь, Аврора… если вы хотите мне что-то рассказать, я готов выслушать.       «Вот оно… Теперь понятно, к чему был весь этот разговор», — отметила она, внутренне сжавшись.       Полгода назад Аврора и Том продумали всё до мелочей. Они знали, как повернуть обстоятельства так, чтобы обвинение пало на того, кто не сможет оправдаться. И все поверили. Все, кроме Дамблдора.       Она ясно помнила его эмоции в тот момент: недоверие, сомнение, подозрение. Он не верил в вину Хагрида. Он чувствовал ложь, но не мог её доказать. И что было ещё любопытнее — несмотря на то что именно Аврора лгала ему в лицо, настороженность Дамблдора была направлена вовсе не на неё, а на Тома.       Открыто он этого не показывал, но Аврора ощущала, как в глубине души Дамблдор воспринимает Реддла — нет, не просто с недоверием. Там была осторожность. Скрытое ощущение опасности.       Когда она поделилась этим с Томом, он не выглядел удивлённым. Лишь усмехнулся и заметил, что Дамблдор относился к нему так с самого их знакомства. Вероятно, Аврора была не единственной, кто сумел уловить его истинную натуру.       Она ощутила, как внутри всё сжалось, но внешне осталась невозмутимой. Дамблдор, в этом она была уверена, не видел в ней убийцу — если бы считал иначе, его эмоции были бы совсем другими. И всё же… он что-то подозревал. Чувствовал её причастность. Его интерес был слишком пристальным, слишком внимательным. Не тревога, не осуждение, а глубокая, почти холодная сосредоточенность. Он словно складывал части головоломки. Вопрос лишь в том, насколько далеко он успел продвинуться.       Аврора заставила себя расслабиться. Дамблдор ничего не знал наверняка. Он мог подозревать, мог догадываться, но доказательств у него не было.       «Скорее всего, он думает, что Том заставил меня солгать».       Эта мысль даже немного её развеселила. Как будто её нужно было заставлять.       «Что ж, ни подтверждать, ни опровергать эту версию не стоит. Пусть гадает. В любом случае, кроме догадок, у него ничего нет».       — Я… — она сделала вид, что подбирает слова, создавая нужное впечатление. — За всё время учёбы мы с Миртл разговаривали лишь однажды. И то не знаю, можно ли это назвать беседой. Над ней издевались, и это было ни для кого не секретом. Из-за этого у неё случались панические атаки. Во время одной из них я и застала её. Помогла успокоиться… и ушла. Снова оставила её одну.       В её голосе прозвучала лёгкая нотка вины — ровно настолько, чтобы это выглядело правдоподобно, но не казалось наигранным.       — Она была очень одинока и несчастна. Иногда я думаю… если бы у неё были друзья, если бы кто-то относился к ней по-доброму, возможно, она не пошла бы в тот день в туалет плакать. Возможно, её не настиг бы этот акромантул. Я понимаю, что глупо винить себя только за то, что вовремя не рассказала о нём. И всё же… я виню. Но, увы, ничего уже не изменить.       Она устало вздохнула и опустила взгляд. Теперь оставалось лишь ждать, какую эмоцию выдаст Дамблдор на этот раз.       — Несмотря на свои ошибки, вы хороший человек, Аврора. У вас есть совесть. И, поверьте мне, старику, прожившему немало лет, она встречается далеко не у всех. Берегите её, — произнёс Дамблдор с привычной мягкой улыбкой.       Но за этой улыбкой скрывалось нечто большее. Ожидание. Он не просто давал совет, он наблюдал. Выжидал, надеясь, что его слова заденут её, вызовут сомнение, заставят дрогнуть.       «Ждёт, что я поддамся, размякну под его теплотой и начну раскаиваться? Да вы манипулятор, профессор».       Как же тонко он это делает. Осторожно, ненавязчиво, словно добрый дедушка, раздающий мудрые советы. Но Аврора не была ребёнком. И уж точно не была наивной.       — Благодарю за ваш совет, сэр. Он действительно для меня важен, — произнесла она с искренностью, отточенной годами притворства.       Она чувствовала: Дамблдор сомневается. Он не верил в вину Хагрида, но и не имел доказательств, чтобы обвинить Тома. Пока не имел. А значит, будет искать.       Аврора почти физически ощущала, как его мысль не отпускает загадку случившегося, как он пытается выстроить цепочку событий, расставить всё по местам. Но ему недоставало деталей. И она знала: он не остановится. Он из тех, кто будет копать до самой сути, даже если истина уже ничего не изменит. Гриффиндорец. Что тут добавить.       — Мы увлеклись беседой, Аврора, — сказал Дамблдор, слегка поправив очки. Его голос стал более официальным, почти торжественным. — На самом деле я пригласил вас сюда по важному делу. Возможно, вы уже слышали, что Международный отдел магического образования недавно утвердил новую инициативу. В рамках программы планируется обмен учениками между школами, чтобы расширить магический опыт и способствовать обмену знаниями.       Аврора кивнула, давая понять, что знакома с этим нововведением.       — В этом году Хогвартс будет обмениваться учениками с Шармбатоном, — продолжил он. — Мы с коллегами тщательно обсудили эту идею, и я рад предложить вам принять в ней участие в качестве, так сказать, представителя нашей школы. Вы — одна из лучших учениц, и мы уверены, что это станет ценным опытом как для вас, так и для Хогвартса. Разумеется, это не приказ, а исключительно предложение… даже, скорее, просьба.       — Профессор, для меня это огромная честь, но, признаться, вы меня слегка ошарашили, — в голосе Авроры проскользнула явная тревога. Она подалась вперёд, сжав пальцы на подлокотниках кресла. — Когда всё это будет? И… что насчёт квиддича? Я ведь капитан! Не могу же я просто бросить команду! — в голове уже закрутились расписания игр, составы, стратегии…       Дамблдор добродушно рассмеялся, поправляя очки.       — Ох, Аврора, профессор Слизнорт уверял, что первым делом вы спросите именно о квиддиче, — заметил он с улыбкой. — Не волнуйтесь, поездка в Шармбатон назначена на апрель. Я уже обсудил это с мистером Пламптоном: он согласился подкорректировать расписание и перенести вашу последнюю игру на март. Так что к моменту отъезда сборная Слизерина завершит все матчи, и вам не придётся о них переживать.       — Это чудесно, — выдохнула Аврора, но почти сразу нахмурилась. — А что будет с моими обязанностями старосты? Ведь месяц — немалый срок.       — Мы учли и это, — успокоил её Дамблдор. — Профессор Слизнорт временно назначит кого-то на ваше место.       Аврора прикусила губу, взвешивая все «за» и «против», но сомневаться долго не могла.       — Я согласна, сэр, — сказала она, и в её глазах вспыхнул огонёк. — Я с детства слушала рассказы бабушки и кузины о Шармбатоне. Побывать там — моя заветная мечта. Разве от такого отказываются? — она улыбнулась.       — Что ж, прекрасно. Я рад, что именно вы будете представлять Хогвартс, — одобрительно кивнул Дамблдор. — В ближайшее время мы вновь соберём педсовет и пригласим вас, чтобы обсудить все детали и особенности вашей миссии.       — Хорошо, профессор, — Аврора уже собиралась уйти, но остановилась. Повернувшись, она спросила: — А известно, кто будет представлять Шармбатон здесь, в Хогвартсе?       — Да. Думаю, мистер Розье особенно обрадуется, — заметил директор с лёгкой улыбкой. — Это Валери Марсо.       Аврора удивлённо приподняла бровь.       — Профессор, неужели даже вам Эван прожужжал все уши про Валери?       — Ох, боюсь, в мире уже не осталось человека, который не слышал бы о Валери Марсо. И всё благодаря стараниям мистера Розье, — сдержанно усмехнулся Дамблдор.

***

      Сегодняшнее дежурство стало для Тома и Авроры первым с момента их ссоры. Она ждала его с противоречивыми чувствами: предвкушением и страхом одновременно. Как бы он ни был зол и как бы ни избегал её в последние дни, Аврора знала: Том не станет пренебрегать обязанностями старосты.       Напряжение между ними ощущалось почти физически. Аврора невольно вспомнила начало пятого курса, их первые совместные дежурства. Тогда они тоже едва разговаривали, выплёвывали слова сквозь зубы, ненавидели друг друга, но всё же находили способ взаимодействовать. Теперь же — полное, глухое молчание. За всё это время Том не произнёс ни слова и ни разу не посмотрел в её сторону.       Аврора тоже хранила тишину. Она не знала, как начать разговор, и опасалась, что любое слово вызовет у него лишь раздражение. Да и не нужно было вчитываться в его эмоции, слишком очевидно, что он чувствует к ней сейчас.       Эта мысль разбивала её. За последний год они прошли через слишком многое, и это не просто сблизило их, Аврора неожиданно для себя осознала, что Том стал частью её жизни — важной, неотъемлемой. Ему она доверяла то, о чём не могла говорить даже с самыми близкими, зная, что не увидит осуждения в его глазах. Рассказывала ему всё, что тревожило, делилась мелочами, которые вряд ли могли его заинтересовать, но всё равно говорила, потому что ей хотелось, чтобы этот разговор не заканчивался. Он всегда терпеливо её слушал. Даже если тема была ему совершенно неинтересна. Аврора чувствовала это по мелочам: по тому, как он иногда коротко кивал, бросал в ответ скупые, но неравнодушные реплики, как порой взглядывал в неё в такие моменты.       А иногда им не нужно было говорить вовсе. Достаточно было просто быть рядом. Казалось, что в эти моменты весь мир замирал, переставая давить и требовать чего-то. Проблемы, даже самые серьёзные, теряли свой вес, становились далекими, почти незначительными. Потому что Том был рядом.       Она скучала. Безумно. До ломоты в груди. До ощущения, будто внутри зияет пустота, которую мог заполнить только он. Ей казалось, что он нужен ей сильнее, чем воздух, что без него она просто задохнётся, исчезнет.       Аврора повернула голову и внимательно всмотрелась в его лицо. Она знала, что он это заметит, будет злиться ещё сильнее, но удержаться не смогла. Каждая черта была ей до боли знакома, слишком часто она изучала их, успев запомнить до мельчайших нюансов. Сейчас его скулы, и без того острые, казались натянутыми, словно лезвие ножа. Губы, на которых прежде Аврора, пусть и редко, но всё же видела ту самую, почти неуловимую, но необычайно красивую улыбку, теперь были плотно сжаты.       Мерлин, она бы отдала всё, чтобы он посмотрел на неё, как раньше. Чтобы в его взгляде снова появилось то тёплое, едва заметное выражение. Чтобы он снова улыбнулся. Улыбнулся именно ей…       Аврора сжала кулаки, пытаясь собраться с духом. Прокашлялась, словно стряхивая с голоса напряжение, и наконец заговорила, разрывая тишину:       — Знаешь, я была сегодня у Дамблдора. Он сам вызвал меня. Я даже вначале распереживалась, не понимала, что ему так резко понадобилось.       Том не шевельнулся. Ни один мускул на его лице не дрогнул, он даже не повернул головы, словно вообще не слышал её слов. Но раз уж Аврора начала, отступать было нельзя.       — Помнишь, недавно в новостях писали о программе обмена между магическими школами? Ту, что разработал Международный отдел образования? — её голос дрогнул. Аврора сглотнула и поспешила продолжить: — Так вот, Дамблдор предложил мне поехать по обмену в Шармбатон. И я… согласилась. Поездка запланирована на апрель. Это даже хорошо, правда? Франция необычайно красива весной.       Том всё так же молчал.       — Меня не будет месяц, — быстро добавила она, стараясь держать голос ровным. — Я уже говорила со Слизнортом. Он сейчас обдумывает, кому временно отдать моё место старосты. Рассматривал Беллу… В принципе, она бы справилась, умеет командовать. Но мне кажется, она не захочет. Я предложила Адрианну. У неё получится: учится хорошо, преподаватели её любят… Ну, кроме Макгонагалл, конечно.       Аврора отчаянно искала, за что ещё зацепиться. Любая тема, лишь бы вытянуть из него хоть какую-то реакцию.       — Кстати… Знаешь, кто приедет по обмену из Шармбатона? Валери. Та самая любовь всей жизни Эвана! Я ему ещё не говорила, но уверена, он будет прыгать от счастья. Хорошо, что выбрали именно её. Эван хоть отвлечётся на собственную личную жизнь и перестанет лезть в чужие…       Она попыталась улыбнуться, но губы дрожали, и улыбка тут же погасла. А Том… всё так же шёл молча, даже не взглянув на неё.       Аврора тяжело выдохнула и, остановившись, прикрыла глаза.       — Том, сколько ты ещё будешь меня мучить? — устало спросила она, глядя ему в спину. — Я бегаю за тобой, умоляю хотя бы выслушать, но ты не желаешь слышать ни слова. Я пытаюсь помириться, а ты…       — Зачем? — впервые за всё это время он заговорил, резко разворачиваясь к ней.       Аврора замерла, растерявшись.       — Что… что значит «зачем»? — нахмурилась она.       — Зачем. Нам. Мириться? — холодно и отчётливо повторил он, не отводя чёрных глаз.       Она сглотнула, но встретила его взгляд.       — Я… я скучаю, Том, — призналась она. Голос дрогнул, но она продолжила: — Я понимаю, что обидела тебя… Понимаю, что ты должен был узнать всё от меня, а не из этих чёртовых газет. Мне действительно жаль, что всё сложилось так.       Сделав шаг к нему, она чуть тише добавила:       — Я не хотела причинить тебе боль. Прости меня. Ты нужен мне. Больше, чем кто-либо. Я хочу, чтобы всё было как раньше.       — Хорошо, давай помиримся, и всё будет как раньше, Аврора, — неожиданно произнёс он, и на его лице появилась улыбка. Только в этой улыбке не было ни радости, ни тепла, лишь холод. — Знаешь, я даже предлагаю для удобства ввести график, когда с кем ты будешь проводить время. Я могу быть по чётным дням, а Пруэтт — по нечётным.       — Прекрати! — сказала Аврора, и в глазах блеснули слёзы.       Но Том не собирался останавливаться.       — Почему? — он изобразил на лице ангельскую невинность, но в голосе скребла ядовитая насмешка. — Я ведь только о тебе забочусь. Ави, дорогая, ну я же вижу, как тебе нелегко разрываться: от меня к Пруэтту, от Пруэтта ко мне… А там ещё Нотт, бедняга, стоит в сторонке, слюни утирает. Не устала ещё по списку всех утешать?       Его слова ударили в самое сердце. Боль была обжигающей, разрывающей, и от этого ещё мучительнее, ведь это говорил он. Она судорожно всхлипнула, пытаясь сдержаться, но эмоции оказались сильнее. Слёзы потекли по её щекам, и она почувствовала, как от этого предательского проявления слабости всё внутри сжимается.       Чёрт бы побрал её за это. Чёрт бы побрал его за то, что он заставил её плакать.       Рука сама взметнулась вверх, стремительно, порывисто, но в последний момент замерла в воздухе, так и не коснувшись его щеки. Она не смогла ударить его. Как бы больно он ей ни сделал, как бы жестоко ни бил её своими словами, она не могла сделать ему больно в ответ.       Губы дрогнули, дыхание сбилось. Она чувствовала, как грудь сдавливает тяжёлый, пронзительный комок эмоций, но всё же выдавила:       — Ненавижу тебя.       Смотреть на него она больше не могла. Резко отвернулась, стиснув зубы, сделала несколько шагов назад и, не раздумывая, обратилась в ворону. Взмах крыльев — и она взмыла в воздух. Темнота коридоров осталась позади, а ночной воздух Хогвартса обжёг холодом, лишь подстёгивая лететь быстрее, дальше, как можно дальше. Она не думала, куда направляется, — не хотела думать вовсе. Просто неслась вперёд, ощущая, как порывистый ветер рвёт перья.       Аврора скользнула через одно из высоких стрельчатых окон, вылетела в ночное небо, окутанное густым туманом. Внизу раскинулись тёмные вершины Запретного леса, волнами переливаясь под светом луны, озеро отражало тусклые звёзды, а в Хогсмиде мерцали редкие огоньки в домах тех, кто ещё не спал.       Летела долго, пока не оказалась на окраине деревни, там, где среди теней одиноко возвышалась старая церковь. Прихожан у неё было немного: в основном жители Хогсмида и ближайших деревень, иногда сюда заглядывали и студенты Хогвартса, хотя случалось это редко.       Волшебных церквей в Британии было немного. Подавляющее большинство нечистокровных волшебников предпочитало маггловские храмы, куда их водили с детства. Чистокровные же держались особняком и поддерживали собственные церкви, многие из которых существовали исключительно на их средства.       Хогсмидская не была исключением: её главным источником финансирования оставались семьи Гринграссов и Забини, которые жили неподалёку и на протяжении многих поколений обеспечивали её существование.       Церковь возвышалась над Хогсмидом, словно древний страж, хранящий покой деревушки. Стены из светлого камня, отполированного временем и дождями, сохраняли благородный блеск. Высокий шпиль венчал здание, устремляясь к облакам, а фасад украшали резные узоры: магические символы переплетались с цветочными мотивами, будто сама магия была вплетена в камень.       Чёрная сланцевая крыша переливалась серебром в лунном свете, придавая строению величие. Витражи в стрельчатых окнах отливали рубиновыми, сапфировыми и изумрудными оттенками, словно в них таилось движение.       Главный вход представлял собой массивные дубовые двери, инкрустированные серебром. Над ними высился круглый витраж, изображающий феникса с расправленными крыльями. Днём он переливался золотыми и алыми оттенками, а ночью мягко светился, будто в его стеклянном сердце теплилось живое пламя.       Подлетев к церкви, Аврора мягко приземлилась и вновь приняла человеческий облик. Внутрь заходить она не собиралась, ей не хотелось видеть ни людей, ни света свечей, ни слышать приглушённые голоса.       Она медленно прошлась по каменной дорожке, вдыхая прохладный, пропитанный осенью воздух, и опустилась на скамью под раскидистым дубом. Опавшие листья шуршали под ногами, напоминая о том, как всё неумолимо меняется.       Аврора устало провела пальцами по волосам, приглаживая выбившиеся пряди, и закрыла глаза. Хоть на мгновение просто отключиться, не думать, не чувствовать.       Но слова, сказанные Томом, вновь и вновь всплывали в сознании, звучали в голове, точно заевшая пластинка, и каждый раз отдавались глухой, тупой болью.       Аврора накрыла уши руками, будто это могло заглушить его голос, но это не помогло. Она видела перед собой его лицо — жёсткое, холодное, полное ненависти. К ней. Сердце болезненно сжалось. Как? Как после всего, что было между ними, он мог так на неё смотреть? Так говорить? А вдруг… вдруг всё это имело значение только для неё?       Может, действительно стоит послушать мать? Отбросить эмоции, забыть о чувствах, ступить на путь холодного разума. Не выбирать того, кого жаждет сердце, а того, кто будет надёжен. Арчи… Он бы никогда не сказал ей ничего подобного. Никогда бы не посмотрел на неё так, как Том.       Аврора распахнула глаза и подняла взгляд к витражу с изображением феникса. Мягкий свет, струившийся сквозь цветное стекло, наполнял пространство тёплым, почти живым сиянием, даря ей едва ощутимое, но необходимое утешение. В голове, словно эхо, прозвучала песнь феникса — успокаивающая, похожая на далёкий голос, дающий надежду.       Но этот мимолётный момент покоя разрушил звук, заставивший её вздрогнуть. Издалека, со стороны леса, донёсся вой. Протяжный, жуткий, пробирающий до костей. Она сразу поняла, кто издаёт этот звук.       Оборотень.       В памяти всплывали рассказы жителей деревни — о жутком вое, раздающемся в полнолуние где-то глубоко в лесу. Она всегда считала это преувеличением, сказками, чтобы пугать детей. Но теперь, услышав этот звук собственными ушами, не могла больше убедить себя, что это вымысел.       «Оборотни в Запретном лесу?» — мысль кольнула холодом.       Аврора резко встала, сердце застучало быстрее. Ей не хотелось выяснять, насколько правдивы были эти россказни, пора возвращаться в замок, если она не хочет стать чьим-то ужином.       На мгновение она задержалась, бросив последний взгляд на витраж. Следующее мгновение — и её силуэт растаял, уступая место чёрному крылатому существу. Ворона легко взмыла в воздух и, растворяясь в ночи, направилась к Хогвартсу, над которым возвышалась полная луна.

***

      — Я окончательно решил, что стану мракоборцем. Впрочем, это у нас наследственное: вся моя семья в этом деле. Отец только рад, говорит, что работы сейчас хоть отбавляй, так что новая кровь не помешает, — сказал Грюм, разрезая кусок стейка.       — Ох, Стивен, у мракоборцев всегда хватает работы, — покачал головой Слизнорт, с лёгкой задумчивостью помешивая в бокале медовуху. — У меня был очень близкий друг, мракоборец. Дома практически не жил, появлялся там реже, чем в Министерстве. Его жена шутила, что тоже устроится работать мракоборцем, не ради карьеры, а просто чтобы хоть иногда видеться с мужем.       За столом раздался лёгкий смех: кто-то действительно развеселился, а кто-то поддержал общую атмосферу скорее из вежливости.       — Арчибальд, — продолжил Слизнорт, переводя взгляд на Пруэтта, — если не ошибаюсь, вы тоже собирались идти по этому пути? Не передумали?       — Нет, профессор, — с лёгкой улыбкой ответил Пруэтт. — Ещё с детства знал, что хочу стать мракоборцем. Так что мой выбор окончательный и бесповоротный.       — И как на это отреагировали ваши родители? Поддержали? — с интересом спросил Слизнорт.       — В целом да, — кивнул Арчи, отставляя бокал. — Конечно, они немного волнуются, ведь работа опасная, но уважают моё решение.       — Это замечательно, когда родители поддерживают стремления своих детей, — благосклонно заметил Слизнорт. — Уверен, вы успешно пройдёте подготовку и станете первоклассным мракоборцем. Так что, вероятно, вашей будущей жене тоже придётся устраиваться на ту же работу, иначе времени вместе вам будет катастрофически не хватать, — добавил он с улыбкой, переводя взгляд на Аврору.       — Я ведь собираюсь стать целителем, профессор. А у них работы не меньше, чем у мракоборцев, — ответила Аврора. — Так что ещё вопрос, кто к кому на работу будет устраиваться.       За столом раздался дружный смех. Смеялись все. Кроме Тома.       С момента их последнего с Авророй разговора прошло несколько недель. Пятнадцать дней, если быть точным.       Тот вечер Том помнил в мельчайших деталях. Он был зол, слишком зол, позволил эмоциям взять верх и сказал лишнее — слова, которые не должен был произносить. Но самое страшное было даже не это. Самое страшное — слёзы на её глазах.       Это был удар, от которого он не был готов защищаться. Он сразу же проклял себя за эти слова, за то что довёл её до слёз. Как бы он ни злился, как бы ни бушевало в нём раздражение, он не хотел причинять ей боль.       Когда она превратилась в ворону и улетела, в груди разверзлась пустота. Он долго бродил по замку, не находя себе места, с каждой минутой всё больше ненавидя себя. Он не знал, что скажет ей, если найдёт. Но искал, потому что боялся: вдруг в таком состоянии она натворит глупостей.       Когда надежда начала угасать, он наплевал на гордость и разбудил Розье, требуя помочь с поисками. Тот не стал расспрашивать, не стал задавать глупых вопросов, просто кивнул и пошёл за ним.       Но поиски не понадобились. Как только они спустились в гостиную, Аврора вернулась. Том замер, увидев её. В груди болезненно сжалось, хотелось что-то сказать, сделать шаг навстречу, но слова застряли в горле. Она просто прошла мимо, молча, будто его не существовало, а у него в голове раз за разом повторялась её дрожащая от слёз фраза:       — Ненавижу тебя.       Мысль о том, что теперь она действительно его ненавидит, ударила, как хлёсткая плеть. Он понимал: она имеет на это полное право. Понимал, что сам дал ей причину.       Аврора вела себя так, словно последнего года их жизни никогда не было. Как будто между ними не существовало ни ночных разговоров, ни доверия, ни прикосновений. Она не избегала его взгляда, не отворачивалась и не молчала, как делал он сам. Нет, она выбрала другой путь — просто вычеркнула его из своей жизни. Её взгляд, некогда наполненный тысячью эмоций, теперь оставался пуст. Каждое слово — ровным, отмеренным, необходимым и не более того. Ни тени чувств, ни злости, ни разочарования. Пустота.       И это сводило Тома с ума. Если бы она кричала, обвиняла, ненавидела его в открытую, он справился бы. Он был бы готов к этому. Но она перестала видеть в нём того, кем он был для неё раньше. Перестала считать его особенным. А это оказалось хуже любой ненависти.       Том поднял взгляд и, как всегда, непроизвольно нашёл её. Аврора сидела на другом конце стола и разговаривала с Пруэттом. На её губах играла лёгкая, тёплая улыбка, когда тот подлил ей сока, а она тихо поблагодарила.       На первый взгляд это была обычная сцена, ничего не значащая. Но для Тома этого хватило, чтобы внутри всё вспыхнуло глухой яростью. Как этот Пруэтт смеет быть причиной её улыбки? Как смеет сидеть рядом, говорить с ней, касаться, будто это в порядке вещей? Он не имел на это никакого права.       Вдруг в голове возникла другая, болезненная мысль:       «Нет, это я не имею никакого права на неё».       Она ударила, как нож в сердце. Он сам всё разрушил — своей гордостью, упрямством, неспособностью прощать. И теперь она больше не принадлежала ему. Теперь она улыбалась не ему.       Сквозь пелену рассеянных мыслей до Тома донёсся голос Слизнорта, обращённый к Редмонду Бёрку.       — До меня дошли слухи от моих друзей, что ваш отец прилагает немалые усилия, чтобы заманить в Мунго Гельмута Крюгера.       — Да, сэр, — кивнул тот. — Отец уже давно ведёт с ним переговоры.       — К слову, я имел честь обучать его, когда читал лекции в Академии алхимии на Сицилии. Крайне одарённый студент, — Слизнорт подался вперёд, заинтересованный темой.       — Он действительно гений, сэр, — согласился Бёрк, чуть усмехнувшись. — Но, как сказал мне отец: «Большего упрямца я в жизни не встречал». Просто возглавлять отделение ему не интересно. Он хочет проводить исследования, экспериментировать. А для этого нужна лаборатория, которая обойдётся минимум в сто тысяч галлеонов. Огромные деньги. Наше Министерство, увы, столько не выделит.       — То есть спонсоров твой отец так и не нашёл? — уточнила Аврора.       — Он пытается, — пожал плечами Бёрк. — Но мало кто готов вложить деньги в лабораторию, которой будет руководить столь эксцентричный и непредсказуемый человек. Так что, думаю, отец в итоге выберет другого кандидата.       — А вы, Редмонд, намерены продолжить семейную традицию и посвятить себя целительскому искусству? — осведомился Слизнорт.       — А как иначе, профессор? — с лёгкой улыбкой ответил тот. — Меня с детства к этому готовили. Да и сам я не против. Даже планирую не тратить несколько лет на прохождение курсов, а сразу попробовать сдать экзамен и перейти непосредственно к практике.       — А по каким учебникам ты готовишься к сдаче экзамена? — тут же оживилась Аврора, с интересом глядя на Бёрка.       Следующий час прошёл в разноплановых беседах. Профессор Слизнорт, как обычно, расспрашивал учеников об их планах на будущее, об именитых родственниках и достижениях их семей. Тёрнер рассказывала об удачной сделке своего отца, связанной с разработкой шахт в Индии, строительство которых уже началось. Гринграсс упомянула недавний успех старшего брата в Визенгамоте. Саламандер с воодушевлением делилась новостями о том, что её отец, знаменитый магозоолог Ньют, работает над новой книгой о магических существах.       Сегодня за столом оказался даже чудаковатый Лавгуд с Когтеврана — сын владельца журнала «Придира». Издание пользовалось популярностью среди волшебников, хотя, по правде говоря, его читали скорее ради смеха: статьи в нём балансировали на грани абсурда, а порой и вовсе переходили её. Сам же Лавгуд, как и его отец, был искренне убеждён в правдивости публикуемых материалов.       Когда собрание Клуба Слизней подошло к концу, ученики начали расходиться, прощаясь с профессором. Однако Том не спешил уходить. Он намеренно медлил, желая дождаться момента, когда останется со Слизнортом наедине. У него был к нему важный вопрос.       Пока последние гости расходились, Том подошёл к стене, на которой висела привычная коллекция фотографий. Слизнорт называл её своим личным архивом достижений. Том видел их много раз, но сегодня его взгляд случайно зацепился за один снимок, что находился не на стене, а на небольшом столике среди личных фотографий Слизнорта.       На снимке профессор был запечатлён с маленькой девочкой, на вид не старше шести лет. На первый взгляд она казалась совершенно обыкновенной: ничем не примечательное детское лицо, аккуратно заплетённые волосы, светлое платье. Но что-то в ней насторожило Тома. Он пригляделся и понял, что зацепило его внимание. Чёрные глаза. Настолько чёрные, что зрачок и радужка сливались воедино. Точно такие же, как у самого Тома.       — Это я со своей крестницей, дочерью моего близкого друга Марволо, — сказал Слизнорт, подходя ближе и бережно взяв фотографию в руки.       Том машинально оглянулся. Последний гость, Аврора, только что вышла, плотно закрыв дверь. В кабинете остались только они.       — Как её зовут? — спросил он, сам не заметив, что голос прозвучал тише обычного.       — Меропа, — ответил Слизнорт с неожиданной теплотой. — Прекрасная была девочка, добрая, жизнерадостная. Любимица Марволо.       Меропа. Имя эхом отдалось у него в голове.       Том знал многое о Мраксах. Он перелопатил горы информации о Марволо, но нигде не встречал упоминания о его детях. Будто их никогда не было. Теперь же в сознании застряла одна навязчивая мысль:       «Это она? Моя мать?»       Он всматривался в черты лица девочки, но, кроме глаз — таких же чёрных, как у него самого, — не видел между ними ничего общего. Ни формы скул, ни изгиба губ, ни разреза глаз. Точно так же, как и не находил сходства между собой и Марволо, когда смотрел на его старые фотографии.       Но ведь оно должно быть. Он наполовину Мракс. Это невозможно отрицать. Всё сходится: его второе имя, способности змееуста, да и Морта признала в нём кровь их рода.       Значит, внешность он унаследовал от отца. Но кто был этот человек? Где он сейчас? И почему о нём тоже нет ни слова?       — Том, вы хотели что-то ещё? — спросил Слизнорт, ставя фотографию на место и опускаясь в мягкое кресло у камина.       — На самом деле да, сэр, — Том вежливо улыбнулся, отбрасывая ненужные мысли и сосредотачиваясь на главном. Он знал, зачем пришёл. — Я хотел вас кое о чём спросить. Это не совсем касается учёбы.       — Так спрашивайте, мой мальчик, спрашивайте, — профессор махнул рукой в сторону кресла напротив, приглашая его сесть.       Том опустился в кресло и чуть подался вперёд, создавая иллюзию доверительности.       — Недавно я был в Запретной секции, искал дополнительные материалы для сочинения по Защите от тёмных искусств и наткнулся на одну необычную книгу. В ней говорилось о заклинании, о котором я слышал впервые, и, вынужден признаться, я не смог до конца понять, как оно работает, — он смущённо улыбнулся, словно ученик, стыдящийся своего незнания. — Собственно, именно поэтому я пришёл к вам, сэр. Конечно, это не совсем по вашей специализации, но я уверен, что волшебник вашего уровня разбирается во всех отраслях магии.       Немного лести, чуть-чуть восхищения — ровно столько, сколько любит Слизнорт. Том тщательно продумывал этот разговор, неделями взвешивал каждое слово, каждый жест, каждую интонацию. Он создавал нужное впечатление — любознательного, талантливого, но всё же юного мага, у которого есть пробелы в знаниях.       — Ох, Том, вы меня переоцениваете, — профессор рассмеялся, но в голосе звучало довольство. — Однако если я владею этой информацией, то, разумеется, с радостью поделюсь. О каком заклинании идёт речь?       Том сделал вид, что вспоминает.       — Кре… крежс… — он слегка нахмурился, словно стараясь припомнить сложное слово. — Крестраж, кажется.       Лицо Слизнорта мгновенно изменилось. Весёлое оживление исчезло, в глазах мелькнула тень беспокойства. На лбу залегла морщинка. Он явно не ожидал услышать подобное от своего ученика.       — Это тёмное заклинание, поистине тёмное. Хотя, вернее сказать… ритуал, — медленно начал Слизнорт, в его голосе звучало сомнение. — Почему… почему оно так вас заинтересовало?       — Научный интерес, сэр, — невинно ответил Том, глядя на профессора с самым искренним выражением лица. — Хотя… если быть до конца откровенным, есть и личный интерес. Это первое заклинание, принцип работы которого я не могу понять совсем. И мне бы хотелось разобраться, так сказать, закрыть внутренний гештальт, — он чуть улыбнулся, в голосе прозвучала лёгкая небрежность, как будто речь шла о разгадывании сложной головоломки, а не о самой запретной магии.       — Молодость… Мир вокруг так ярок, так заманчив… Хочется познать всё и сразу… — задумчиво протянул Слизнорт, наклонившись вперёд и сцепив пальцы на животе. — Что ж, не смею вас винить, Том. Сам был таким.       Том выжидал. Он не торопился, давая профессору самому принять решение о том, говорить или нет. И Слизнорт заговорил.       — Что касается вашего вопроса о крестражах… Признаюсь, мои знания о них весьма поверхностны. Это… магический ритуал, в ходе которого волшебник отделяет часть своей души и переносит её в выбранный предмет.       — Часть души? Но как? Душа — это не пирог, её нельзя просто разрезать.       Том намеренно начал издалека, задавая вопросы, ответы на которые прекрасно знал сам. Нужно было создать видимость, что он действительно не понимает, о чём говорит.       — Понимаете, Том, прежде чем провести сам ритуал, волшебник должен… — Слизнорт замялся, подбирая слова, — расколоть свою душу. После чего часть её можно извлечь и заключить в выбранный объект. Этот осколок продолжает существовать, даже если тело будет уничтожено. По сути, это бессмертие.       Том медленно кивнул, скрывая нетерпение. Всё это он уже знал. Но следующий ответ его по-настоящему заинтересовал.       — Я даже читал, что этот осколок души способен… влиять на людей, — добавил профессор, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику.       — Влиять на людей? — переспросил Том, сохраняя на лице лишь вежливое любопытство.       — Хоть это и осколок, но он всё же часть души. Он сохраняет что-то от своего создателя, его сущность. В какой-то мере он даже… живёт. Хотя жизнью я бы это не назвал. Те, кто контактируют с крестражем, могут попасть под его влияние. Это сродни Империусу — если воля волшебника сильна, он устоит. Но если нет…       Том не знал об этой особенности крестража. Если он и впрямь способен сохранять частицу личности и оказывать влияние на окружающих, это открывало перед ним новые горизонты… и новые риски. Один неверный шаг — и инструмент мог обратиться против создателя. Но, разобравшись в природе этого феномена досконально, его можно будет превратить в преимущество. В любом случае, вопрос требовал тщательного изучения.       — Сэр, вы сказали, что для создания крестража волшебник должен расколоть душу. Но как это происходит? Это ещё один ритуал?       — В каком-то смысле. Чтобы душа раскололась, необходимо совершить действие, противное самой её природе. Убийство. Оно разрывает душу. Окончательно и бесповоротно.       — Убийство? — Том нахмурился, в его голосе прозвучало искреннее недоумение, будто сама мысль о подобном вызывала у него отвращение. — Кто-то способен пойти на это? Пусть даже ради мнимого бессмертия.       — Ох, Том, на что только не способны люди. Уж поверьте мне.       «Уж верю, профессор. Даже больше, чем вам бы хотелось знать», — подумал Реддл, с трудом сдерживая желание улыбнуться.       Теперь настало время задать главный вопрос.       — Значит, волшебник способен проделать это не один раз? Если он убьёт снова… сможет ли ещё раз расколоть душу?       Слизнорт посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.       — Теоретически… да. Но… — профессор на мгновение замолчал. — Расколоть душу однажды — уже ужасно. Делать это снова и снова… Том, страшно даже представить, что станет с таким человеком. Останется ли в нём что-то человеческое? Лишь безумец мог бы решиться на подобное.       — Вы абсолютно правы, сэр, — кивнул Том.       В глубине души он ликовал. Слизнорт подтвердил его догадки: если душу можно расколоть один раз, значит, можно сделать это снова. И снова. Один — слишком мало, один — уязвимость. Что, если его найдут? Заполучат, изучат… а хуже всего — разгадают, как уничтожить? Нет. Один крестраж — не защита, а риск. Бессмертие не должно висеть на одной нити. Нужно больше. Целое полотно.       — Том, я настойчиво прошу вас сохранить в тайне всё, что я вам сказал… о крестражах, — голос Слизнорта чуть понизился, словно он опасался, что кто-то может подслушать их разговор даже сквозь стены. — Вы ведь понимаете, в Хогвартсе, да и в нашей стране в целом, интерес к подобного рода магии, мягко говоря, не приветствуется.       Он с сомнением покачал головой, сцепив пальцы на животе. Его лицо приобрело серьёзное выражение.       — Я понимаю, что ваш интерес исключительно академический, мой мальчик, но всё же. Некоторые могут воспринять это иначе, не так понять.       — Я не скажу никому ни единого слова, сэр, — пообещал Том, глядя на Слизнорта с той самой обезоруживающей улыбкой, которой часто очаровывал людей.       Он скользнул взглядом по настенным часам.       — Ох, уже столь поздний час. Простите, что увлёк вас своими бесконечными вопросами. Не стоило мне. Вы, вероятно, устали, а тут я…       — Том, прекратите, — Слизнорт махнул рукой, откидываясь в кресле. — Общение с моими студентами мне только в радость, к тому же с такими, как вы.       Том наклонил голову, изображая искреннюю благодарность.       — Благодарю вас, сэр. Вы очень мне помогли.