Связанные одной нитью

      Тело накрыли простынёй, скрыв искажённое ужасом лицо от посторонних глаз. Вокруг сгрудились ученики, их перешёптывания сливались в тревожный гул, словно это было не горе, а захватывающее зрелище. Но сцена отнюдь не напоминала театральную постановку. Мракоборцы осторожно несли хрупкое, застывшее тело Миртл Уоррен, и в воздухе чувствовалась не скорбь, а липкое напряжение, от которого поднимался холод по коже.       Кто-то переглядывался, кто-то не скрывал страха, а кто-то — с трудом подавлял отвращение, будто смерть Миртл могла коснуться и их, заразить одним своим фактом. Воздух звенел от напряжения. Вопросы витали в головах, как стая настырных мух, но никто не осмеливался произнести их вслух.       Что случилось? Как она умерла? Кто её убил?       Старосты сообщили профессору Флитвику, что между Оливией Хорнби и Миртл Уоррен снова вспыхнула ссора — на этот раз прямо в центре Большого зала. Декан был в ярости: вычел баллы у Когтеврана и наказал Оливию, как зачинщицу. Но выговором дело не ограничилось. Флитвик велел ей найти Миртл и извиниться.       Оливия нашла её. Только вот Миртл уже была мертва.       Аврора бросила на девушку быстрый взгляд. Хорнби едва держалась на ногах — белая как полотно, с дрожащими пальцами и затуманенным взглядом. Когда мимо пронесли тело Миртл, Оливия прикусила губу, не в силах сдержать слёзы. И хотя между ними давно тлела вражда, её отчаяние не оставляло сомнений — смерти Миртл она не желала.       Никто не понимал, что именно случилось. На теле Миртл не было ни следов насилия, ни малейших травм — будто она просто ушла из жизни, как если бы её не существовало вовсе. Мракоборцы обыскали всё, надеясь найти хоть намёк на магическое вмешательство. Но их усилия оказались напрасными — всё было безупречно скрыто.       Том и Аврора были уверены — их не поймают. Все следы уничтожены, улики исчезли. Морта была в Тайной комнате. Никто, кроме них двоих, не мог открыть её двери. Никто не смог бы найти то, что скрывалось внутри. Они просчитали всё до мелочей. Предусмотрели каждый риск. Заблокировали каждую потенциальную трещину. Всё, что могло выдать их, было уничтожено или надёжно укрыто.       Когда мимо Авроры пронесли тело Миртл, она смотрела с тем же выражением лёгкого волнения и любопытства, что и остальные. Но внутри всё бурлило. Её лицо оставалось спокойным, но в груди гулко отдавалось знание того, что они с Томом сделали.

***

За час до этого.              Её тело рухнуло на холодную плитку с глухим стуком, эхом разнесшимся по пустому туалету. Аврора застыла, глядя на неподвижную Миртл, будто надеялась, что та вот-вот зашевелится, застонет, вдохнёт… Но ничего не происходило. Словно в замедленном сне, она подошла ближе, сдерживая дрожь в пальцах. Всё внутри уже понимало, что произошло. Но, ведомая каким-то отчаянным инстинктом, Аврора опустилась рядом и нащупала сонную артерию. Пульса не было. Миртл была мертва.       Аврора заставила себя дышать ровно, борясь с подступающей паникой. Ей нельзя было позволить страху взять верх — не сейчас. Нужно было действовать. Быстро. Холодно. Рационально.       Она подняла взгляд на Тома. Его лицо было привычно невозмутимым, но под этой маской она чувствовала бурю. Он не двигался, словно не мог поверить в происходящее. В его глазах — растерянность, шок и замаскированный страх.       — Том… — тихо окликнула его Аврора.       Он резко поднял голову, будто вынырнул из вязкой тьмы собственных мыслей. Взгляд сначала был пустым, но в следующую секунду в нём появилась решимость. Он сглотнул и заговорил, стараясь звучать уверенно:       — Нужно убрать все следы. Спрятать Морту. Закрыть комнату.       — Мы просто… оставим её тело? — голос Авроры дрогнул.       — Прятать его не имеет смысла. Её будут искать. В этих поисках перевернут всю школу. Они могут обнаружить Тайную комнату.       В его голосе звучало беспокойство, каким-то образом непривычное для него. Это беспокойство висело в воздухе, обостряя напряжение между ними. Аврора ясно понимала, что тревожит Тома: он боялся последствий для Морты. Он был готов защищать её любой ценой. Но Аврору куда больше волновали возможные последствия для них самих.       Содержание василисков было строго запрещено законом. Если бы кто-то узнал, что они фактически являлись её хозяевами, это грозило бы им обоим заключением в Азкабане. Закон был непреклонен: если магическое существо убивает волшебника или совершает правонарушение, ответственность за это несёт его хозяин.       Аврора украдкой взглянула на тело Миртл, раскинувшееся на холодном каменном полу. Её грудь сдавило осознание случившегося, но сейчас было не время для эмоций. Миртл уже мертва. А они с Томом — живы. И если хотят остаться на свободе, нужно думать о себе.       — Верни Морту обратно. Убедись, что она не сможет сбежать, — сказала Аврора, стараясь говорить ровно. Затем, выдохнув, добавила: — Я останусь здесь, прослежу, чтобы никто не вошёл. Уберу следы.       Том кивнул, соглашаясь. Он коротко приказал Морте вернуться в Тайную комнату, и василиск, не проявляя никакого сопротивления, послушно уполз вниз, исчезая в полумраке прохода.       Оставшись одна, Аврора почувствовала, как тишина туалета стала невыносимо тяжёлой. Она медленно подошла к телу Миртл, взгляд невольно задержался на её мёртвых глазах, которые теперь безжизненно смотрели в потолок. Аврора заставила себя отвести взгляд. Взмахнув палочкой, принялась за дело. Но мысли не давали ей покоя.       «Её убила Морта, а не мы. Мы не виноваты. Не так ли?»       Эта фраза крутилась в голове, словно мантра. Но чем усерднее она старалась убедить себя в своей невиновности, тем отчётливее понимала: всё не так просто. Они знали, что Морта опасна. Знали, что однажды это может случиться. И всё же они не уследили. Они забылись, увлеклись своей игрой, друг другом…       Теперь результат их беспечности лежал перед ней — тело невинной девочки, чья жизнь оборвалась из-за их ошибки. Это была их ответственность. Это была их вина. Но сейчас думать об этом было нельзя. Терзать себя она будет позже. Сейчас она должна вытянуть их обоих. Себя и Тома. Любой ценой.

***

      Тело Миртл было доставлено в Святого Мунго для осмотра. Целители оперативно пришли к выводу, что девушка была абсолютно здорова, и естественная смерть исключена. Это означало только одно — Миртл стала жертвой убийства. Эта новость моментально всколыхнула Хогвартс, сея страх и неуверенность среди студентов и преподавателей.       Администрация школы немедленно усилила меры безопасности. Ученикам строго-настрого запретили покидать территорию замка, а их передвижения внутри здания ограничили до минимума. Всё свободное время они проводили в гостиных своих факультетов, за исключением перерывов на приём пищи, когда их в сопровождении деканов и старост организованно провожали в Большой зал.       На каждом шагу теперь можно было встретить мракоборцев, внимательно следящих за порядком. Их присутствие внушало ученикам одновременно чувство защищённости и тревоги. Шёпот о случившемся не стихал, распространяясь по замку подобно густому туману. Всё больше студентов избегали пустынных коридоров и тёмных уголков замка, ощущая невидимую угрозу.       Аврора сидела вместе со своими однокурсниками в небольшой уютной комнате с парой диванов и камином. Гостиная факультета, расположенная в глубинах замковых подземелий, всегда отличалась от других. Простор, роскошь и размах — всё это было возможным благодаря обширным подземным залам, которые Салазар Слизерин когда-то выбрал для своих наследников.       Помимо основной гостиной, где собирались студенты, подземелья включали в себя сеть дополнительных помещений: малую библиотеку, любимое место тех, кто предпочитал тишину при выполнении заданий; несколько уединённых комнат для отдыха; даже камерный бальный зал, использовавшийся для неформальных мероприятий. Каждая из этих комнат имела своё назначение и атмосферу, подчеркивая любовь слизеринцев к порядку и приватности.       — А может, её убил Флитвик, потому что она задрала его своим вечным нытьём? — усмехнулся Нотт, развалившись в кресле и закинув ноги на соседний пуф.       — Майкл! — возмущённо воскликнула Маргарет, повернувшись к нему. — Нельзя так говорить.       — Я шучу-у-у, — протянул он с нарочито невинным выражением лица. — Просто вы все сидите такие депрессивные, будто она вам ближайшей подругой была.       — Мы учились вместе пять лет, — заметила Батлер, сложив руки на груди.       — Сколько раз за эти пять лет ты с ней поздоровалась? — Майкл повернулся к ней, приподняв бровь, и замер в ожидании.       Рейчел попыталась что-то сказать, но замялась, так и не найдя подходящего ответа.       — Вот именно, — он победно усмехнулся. — Что и требовалось доказать.       — Я согласна с Майклом, — сказала Белла, которая до этого молча разглядывала свои ногти. — Она всегда была изгоем. У неё не было друзей, даже просто приятелей. А теперь, когда она умерла, вся школа внезапно её оплакивает. Это такое лицемерие.       — Вы оба бесчувственные, — упрекнула их Маргарет, обведя Майкла и Беллу пальцем.       Те лишь переглянулись и усмехнулись. В их глазах читалась абсолютная уверенность в своей правоте, а в позах — полное отсутствие сожаления.       Аврора держалась в стороне от разговора. Она чувствовала, что обсуждать Миртл было бы двулично с её стороны, зная, какую роль она сыграла в её гибели. Том тоже молчал, что было для него вполне обычным. Однако, сосредоточившись на его эмоциях, Аврора уловила тревожные нотки. Расстройство, беспокойство — он явно был чем-то подавлен. Из-за Миртл? Или причина была в чём-то другом? Она невольно начала гадать, что могло вывести его из привычного ледяного равновесия.       Ада привлекла внимание Рори, щёлкнув пальцами прямо перед её лицом.       — Ау.       — Что? — встрепенулась Аврора. — Я вас слушаю. Просто задумалась.       Она перевела взгляд на однокурсников и спокойно добавила:       — Завтра приезжает Попечительский совет. Они устроят Дамблдору разнос.       — Думаете, попытаются лишить его должности? — спросил Уолтер, подняв брови.       — Вполне возможно, — вмешался Эван. — Мама сегодня написала. Бросила все дела во Франции и тоже приезжает. Включила своего внутреннего Блэка — готова рвать и метать.       — Разве они могут это сделать? — уточнила Скитер, с интересом глядя на однокурсников.       — Могут, — спокойно ответил Лестрейндж, откинувшись на спинку кресла. — Но для этого им нужно принять единогласное решение. А это не их сильная сторона. Хотя, в свете последних событий, думаю, некоторые члены совета вполне могут передумать.       — Этого нельзя допустить, — с наигранным ужасом воскликнул Нотт. — Куда же мы без Дамблдора? Он нам всем как отец. Ах, папуля… — он демонстративно сделал вид, что утирает слёзы.       — Бросай квиддич, иди в театр. Там у тебя больше перспектив, — невозмутимо отозвалась Ада.       Их взгляды пересеклись, полные язвительной «любви». Подобные перепалки давно стали основой их дружбы.       — Хватит, — строго сказала Рори, глядя на обоих. — Уже время отбоя, пора возвращаться в спальни, — напомнила она всем остальным, кивая в сторону массивных напольных часов, стоявших в углу.       Один за другим слизеринцы начали покидать комнату. Усталость от насыщенного дня брала своё, и большинство из них зевало, мечтая о мягких постелях.       В дверях Белла случайно столкнулась с Рудольфусом. Он молча отступил в сторону, пропуская её. Она коротко кивнула, избегая встречи взглядом, и поспешила вслед за подругами. С того самого дня, когда Лестрейндж признался ей в чувствах, они будто сговорились держаться подальше друг от друга.       Впрочем, спустя несколько дней натянутого молчания им всё же пришлось поговорить. Они пришли к выводу, что полностью разрывать общение — глупо. Но к прежней лёгкости это не вернуло. Теперь недосказанность и скрытое смущение между ними были заметны даже для тех, кто не знал всех деталей.       Аврора ощутила лёгкое прикосновение к локтю. Том задержал её, наклоняясь ближе, чтобы его слова не услышал никто вокруг.       — Вернись сюда через десять минут. Мне нужно тебе кое-что рассказать, — шепнул он.       Она молча кивнула и поспешила за подругами, не задавая лишних вопросов.       Вернувшись в комнату, Аврора придумала предлог, чтобы вновь выйти. Она сказала, что потеряла браслет, и якобы отправилась его искать. Когда подруги принялись разбирать вещи, она тихо вышла и направилась обратно в гостинную, стараясь не привлекать внимания.       Вернувшись в комнату, Аврора обнаружила, что Тома ещё не было. Она бросила взгляд на массивные часы.       «Прошло уже одиннадцать минут. Опаздываете, мистер Реддл», — мысленно усмехнулась она и тяжело вздохнула.       Её взгляд невольно зацепился за пианино, стоящее возле стены. Инструмент выглядел внушительно, но, судя по следам времени, был достаточно старым. Аврора подошла ближе и провела ладонью по отполированному дереву. Сев на скамью, она приподняла крышку, обнажая ряд клавиш, и осторожно нажала несколько — звук оказался удивительно чистым и глубоким. Видимо, эльфы Хогвартса тщательно следили за его состоянием.       Том всё ещё не появлялся, и чтобы отвлечься от ожидания, Аврора решила сыграть. Её пальцы мягко опустились на клавиши, и в тишине разлилась первая мелодия, пришедшая в голову. Этюд ложился на воздух ровно и плавно, заполняя комнату и отбрасывая прочь тяжёлые мысли.       Игре на пианино Аврору учила её мать, обладавшая врождённым музыкальным талантом. Уроки музыки зачастую превращались в настоящие испытания, сопровождающиеся слезами и криками. Мать была чрезвычайно требовательной. Любая ошибка дочери вызывала у неё раздражение. Вальбурга нервничала, если мелодия звучала недостаточно идеально, и её крики становились постоянным фоном для занятий.       Однажды, когда Авроре было шесть лет, во время очередного урока, который сопровождался возгласами и слезами, она не выдержала. Разозлившись из-за собственных неудач и маминых укоров, она невольно вызвала всплеск магии, который поджёг старинный рояль, возраст которого превышал три столетия. Вальбурга была вне себя от ярости. Её любимый рояль, что передавался из поколения в поколение, исчезал в огне на глазах. Впервые за всё время она не сдержала себя и ударила дочь. Для маленькой девочки это было не только болезненно физически, но и по-настоящему разрушило то хрупкое чувство любви и доверия, которое она испытывала к матери.       После этого случая мать начала считать, что у Авроры совершенно нет музыкального таланта. Но для самой Рори это стало вызовом. Ей было принципиально доказать обратное. Она настояла на продолжении уроков, несмотря на давление, а иногда тренировалась самостоятельно, часами повторяя одни и те же мелодии. Со временем она освоила множество сложных произведений, добившись их безупречного исполнения. Однако мать так и не похвалила её ни разу.       Поначалу это сильно задевало Аврору. Она мечтала заслужить её одобрение, но со временем привыкла к отсутствию поддержки. Впрочем, вместо того чтобы возненавидеть музыку, Аврора нашла в ней утешение. Это стало её тихой гаванью, где она могла укрыться от бури эмоций. Каждый раз, когда пальцы касались клавиш, она ощущала лёгкость и свободу, которых ей порой не хватало в жизни.       Сейчас мелодия плавно разливалась по небольшой гостиной, наполняя её уютным теплом. В исполнении она не была сложной, но в этом и заключалась её прелесть — лёгкие переливы нот создавали атмосферу покоя и тихой радости. Эта мелодия напоминала Авроре дождливый летний вечер, когда мир словно замирает в ожидании. Она представила себя на террасе, вдыхая свежий аромат дождя, ощущая прохладу на коже. В такие моменты можно было с чашкой чая и любимой книгой наслаждаться звуками дождя, который стучал по крыше, и любоваться, как природа наполняется новыми красками под струями воды.       Её слух, натренированный годами занятий, моментально уловил едва слышный щелчок открывающейся двери и лёгкие, но уверенные шаги. Шаги, которые она без труда узнала бы среди тысячи. Том вошёл в комнату и остановился. Аврора чувствовала его взгляд — внимательный, сосредоточенный, почти осязаемый. Но не позволила себе отвлечься. Прерывать исполнение этюда значило оскорбить музыку. Каждое произведение заслуживало завершения.       Её пальцы продолжали скользить по клавишам с безупречной точностью, вплетая ноты в тишину. Мелодия струилась плавно, обволакивая пространство, унося тревожные мысли. Казалось, даже воздух затаил дыхание, поддавшись очарованию момента. Когда последняя нота замерла в воздухе, Аврора подняла глаза — и встретила его взгляд. В нём не было обычной холодности. Лёд растаял, уступив место чему-то мягкому, почти… тёплому.       — Не знал, что ты умеешь играть, — сказал Том.       — Если честно, я больше люблю скрипку. С ней у меня дела идут лучше, — ответила она, закрывая крышку пианино. — Но и пианино сойдёт.       — Ты очень красиво играешь, — произнёс он.       Аврора почувствовала, что это был не просто любезный комплимент, вызванный вежливостью. Она видела в его глазах неподдельное восхищение. Это тронуло её сильнее, чем она ожидала. Незаметно для себя Аврора улыбнулась — чуть шире, чем планировала.       — О чём ты хотел поговорить? — спросила Аврора, решив, что времени у них может быть не так много, и лучше сразу перейти к делу.       Том не ответил сразу. Вместо этого он направил палочку на дверь — та с тихим щелчком закрылась, замок защёлкнулся. Следом он наложил заглушающие чары. В комнате сразу стало тише, словно они оказались внутри невидимого кокона, отрезанного от остального мира.       Аврора приподняла бровь, но промолчала. Она лишь наблюдала за ним, и с каждой секундой её любопытство росло. Том наконец повернулся, и в его взгляде сквозило волнение — редкость для него.       — Я говорил с Дамблдором, — наконец произнёс он.       — О чём? — тут же спросила Аврора, насторожившись.       — Это… не так важно. Важнее то, что он сказал.       — А мне кажется, что важно всё, — перебила его Аврора, прищурившись. — Что он от тебя хотел? Он что-то заподозрил? Понял, что ты связан со смертью…       — Нет, — резко оборвал её Том. Он сжал губы, борясь с собой, и на мгновение отвёл взгляд. Но, взглянув на Аврору снова, понял — от неё не скроешься. Она умела добиваться ответа. Всегда. Он вздохнул и нехотя продолжил:       — Ещё до смерти Миртл я написал Дамблдору письмо. Просил разрешения остаться летом в школе. Я не хотел возвращаться в… приют, — последние слова он выговорил с усилием. Голос стал тише, глухим, в нём зазвенело что-то тяжёлое и горькое. — Он вызвал меня, чтобы отказать. Вот и всё. Я же сказал, это не важно.       Аврора на мгновение замерла, поражённая его признанием.       — Извини, — мягко сказала она. Она знала, что для Тома приют был не просто местом, а раной, от которой он никак не мог избавиться.       Том отвёл взгляд — не потому, что ему было стыдно, а потому, что не хотел видеть в её глазах жалость. Он ненавидел это чувство. Но, вопреки привычке уходить в молчание, заговорил снова:       — Он сказал, что убийство в стенах Хогвартса вызвало переполох в Министерстве. Дамблдору дали понять: если виновный не будет найден — школу закроют.       — Этого я и боялась, — тихо произнесла Аврора, проводя рукой по волосам.       Том нахмурился и медленно опустился в кресло. Он склонился вперёд, сцепив руки в замок.       — Я много думал, как это исправить. Что можно сделать, чтобы переломить ситуацию… — он замялся, почти шепча. Его голос стал тише, неувереннее, как будто каждое слово давалось с трудом. — Но… не знаю. Я не знаю…       Аврора молчала. Она смотрела на него — на Тома Реддла, которого знала с первого курса. На юношу, привыкшего быть сильным, расчётливым, всегда на шаг впереди. Его холодный разум, его уверенность в себе казались непоколебимыми. И тем тяжелее было видеть сейчас в нём трещину — крошечную, едва заметную, но настоящую. Он впервые за долгое время не знал, что делать.       Мысли Авроры метались, словно птицы, запертые в клетке. Каждая натыкалась на стены, пытаясь найти выход из, казалось бы, безвыходной ситуации. Признаться в содеянном было не вариантом — для неё и для Тома их судьбы всё ещё были важнее абстрактного понятия справедливости.       Но и бездействие не спасало. Оно лишь затягивало петлю. Они стерли все следы. Никто не сможет доказать их причастность. Всё выглядело безупречно. Слишком безупречно. А это означало, что виновный так и останется неизвестным. А Хогвартс — закроют. И этого нельзя было допустить.       Хогвартс был важен сердцу Авроры. Это было её место силы, где ей всегда было тепло и комфортно. Но для Тома… для Тома Хогвартс был единственным настоящим домом. Единственным светом в его тёмном детстве. Местом, где ему не нужно было бояться. Где он чувствовал себя не чужим, не сломленным, а сильным. Забрать у него это — значило лишить его последней опоры. Окончательно вытолкнуть в пустоту.       И вдруг, словно тень, в её сознании мелькнула мысль. Ужасная. Подлая. Неправильная. Мысль, от которой сжалось сердце — будто интуиция пыталась предупредить: дальше — черта. Аврора с трудом подавила дрожь, пробежавшую по телу. Как это вообще могло прийти ей в голову? Но чем дольше она размышляла, тем яснее становилось: иного выхода она не видит.       Она перевела взгляд на Тома, разрываясь между страхом и решимостью. Стоит ли говорить это вслух? Несколько мучительных секунд — и она всё же заговорила:       — Помнишь, ты хотел узнать, откуда у меня взялся яд акромантула?

***

      Попечительский совет уже прибыл в Хогвартс. Том, как и все остальные старосты, которым строго-настрого велели явиться на собрание, направлялся в зал заседаний. Тёмные круги под глазами выдавали его бессонную ночь — мысли о том, чем закончится этот день, не давали ему покоя. Ситуация с Миртл всё больше напоминала тлеющий пожар, который грозил вот-вот вновь разгореться.       Хогвартс всегда был для него чем-то бо́льшим, чем просто школой. Это было единственное место, где он чувствовал себя по-настоящему нужным. Здесь он не был сиротой, одним из многих в удручающем приюте, где на него смотрели как на ненужный балласт. В Хогвартсе Том был другим: талантливым, блестящим учеником, перед которым открывались все двери. Преподаватели восхищались его умом и способностями, студенты видели в нём образец для подражания.       Но теперь эта прочная, идеально выстроенная картина могла рухнуть. Мысли о том, что школа может быть закрыта, вызывали в нём тошнотворное ощущение пустоты. Том стиснул зубы, стараясь не выдать своих эмоций перед другими. Здесь, в этих древних каменных стенах, он обрел нечто, чего у него никогда не было в приюте: уважение, власть, возможность быть выше остальных. Он не мог позволить всему этому закончиться.       Дверь с тихим скрипом открылась, и Том шагнул в просторный зал, в котором ему прежде не доводилось бывать. Высокие сводчатые потолки придавали помещению почти церковную торжественность, а длинный резной стол из тёмного дерева, занимающий центр комнаты, говорил о многовековой традиции. На стенах висели старинные гобелены, изображающие сцены из истории магического мира, их цвета слегка выцвели, но по-прежнему внушали трепет. Всё в этом зале дышало величием и значимостью.       Бо́льшая часть совета уже собралась в зале. Реджинальд Лестрейндж, заметно побледневший, как отметил про себя Том, сидел за столом и почти не принимал участия в беседе. Абраксас Малфой наклонился к Уинстону Забини, что-то вполголоса обсуждая с ним и Бартемиусом Краучем, лицо которого оставалось непроницаемым. Немного поодаль, у высокого окна, беседовали в более расслабленной манере Орион Блэк, профессор Гамп и Бенедикт Шафик.       К их небольшой группе подошёл мужчина, чьё лицо Том прежде видел лишь на страницах газет. Однако даже если бы оно было незнакомо, он без труда догадался бы, кто перед ним. Сходство Игнатиуса Пруэтта с его сыном было поразительным: те же мягкие черты, та же выправка, тот же огненно-рыжий цвет волос. Том задержал на нём взгляд, отмечая в уме этот яркий пример того, как наследственность может быть столь очевидной.       — Добрый день, — вежливо поздоровался Том.       На звук его голоса обернулась Кассиопея Розье, до этого тихо беседовавшая с профессором Слизнортом. Она выглядела ровно так, какой Том её и помнил: молодо для своих лет, элегантно одета, с неизменной широкой улыбкой.       Эван познакомил Тома с матерью ещё в конце первого курса — насильно притащил, горя желанием представить ей своего нового друга. Тогда двенадцатилетнему Тому было неловко стоять перед женщиной такого статуса и красоты. Однако его опасения оказались напрасными. В отличие от своей старшей сестры, Кассиопея была доброй, приветливой — слишком доброй, как оказалось впоследствии.       Она писала письма, интересовалась его делами, а к посылкам для сына всегда прикладывала гостинец и для Тома — никогда не забывала. Систематически приглашала его погостить в их поместье во Франции. Приглашения повторялись с завидной регулярностью, как будто ей действительно хотелось видеть его у себя. Но Том неизменно — хоть и вежливо — отказывался. Принять подобное предложение казалось ему не просто неудобным — почти унизительным. Он знал: столь трепетное отношение миссис Розье вызвано не чем иным, как жалостью. Она знала, что он сирота. И как человек с чрезмерной эмпатией, стремилась поддержать. Том же не мог принять такую поддержку. В его глазах это было бы проявлением слабости. А слабости он себе не прощал.       — Том, как ты вырос… Возмужал, — с лёгкой улыбкой произнесла Кассиопея, направляясь к нему. Её голос звучал по-настоящему тепло, почти по-матерински. — Расскажи, как у тебя дела, дорогой, — она взяла его под руку и заглянула в глаза, будто пыталась что-то в них прочитать.       — Всё прекрасно, благодарю вас, мадам, — ровно ответил Том, склонив голову в уважительном жесте.       — Вся эта история со смертью студентки — просто ужасна. Надеюсь, ты не сильно испугался, — с тревогой сказала она, и прежде чем он успел что-либо возразить, она неожиданно обняла его. — Будь осторожен, дорогой.       Этот порыв нежности застал его врасплох. Том, привыкший к сдержанности в общении, не знал, как реагировать. К счастью, ситуация разрешилась сама собой — в зал вошла Аврора.       — Моя красавица! — радостно воскликнула Кассиопея, тут же переключив внимание на племянницу.       — Тётя Кассия, — с тёплой улыбкой откликнулась Аврора и направилась к ней.       Они крепко обнялись, и Кассиопея, не скрывая радости, что-то тихо зашептала племяннице. Том, стоя чуть поодаль, наблюдал за этой сценой и невольно отметил, насколько они похожи. Не столько внешне — хотя и там сходство бросалось в глаза — сколько в манере держаться, в плавности движений, в той особой, едва уловимой ауре достоинства и изящества. Если бы он не знал об их настоящих родственных узах, то без колебаний решил бы, что перед ним мать и дочь, а не тётя и племянница.       — Где Дамблдор? Он опаздывает, — недовольно произнёс Малфой, бросив взгляд на массивные золотые часы на своём запястье. Его голос звучал раздражённо, и это едва ли удивило кого-то из присутствующих.       — Не только он, — подал голос Блэк, лениво прислонившись к стене. — Нотта с Гринграссом тоже ещё нет. Как и Аббота. Игнатиус, может, отправишь на их поиски мракоборцев? — его губы изогнулись в ухмылке.       — Увы, они у меня все в отпусках, — с лёгкой улыбкой ответил Пруэтт. — Переработали в последние месяцы.       Спустя пятнадцать минут недостающие члены совета наконец прибыли. Вместе с ними в зал вошёл Дамблдор, сопровождаемый остальными деканами факультетов. Директор двигался с привычной лёгкостью, но его взгляд, скрытый за очками-половинками, был серьёзным.       Дамблдор занял своё место во главе стола. Его взгляд медленно скользнул по лицам собравшихся, изучая, запоминая. Он поднял руку — спокойный, сдержанный жест, призванный вернуть внимание и обуздать шумные мысли.       — Благодарю всех, что нашли время собраться, — произнёс он ровным, глубоким голосом. — Сегодня нам предстоит обсудить вопрос, от которого зависит будущее Хогвартса.       Первые минуты собрания прошли относительно спокойно. Дамблдор отвечал на вопросы, комментировал предложения, выслушивал замечания. Его голос оставался выдержанным, тон — безупречно дипломатичным. Но долго это не продлилось. Родители, потерявшие терпение, начали вымещать своё беспокойство и страх на директоре, ведь именно он отвечал за безопасность их детей.       — Как такое могло произойти, Дамблдор?! — сорвался Джордж Гринграсс. Его лицо побелело, голос дрожал от возмущения. — Мы доверили вам своих детей, а вы допускаете убийство прямо в школе!       — Это недопустимо, — отчеканил Блэк. В его голосе не было истерики — лишь холод, от которого стыло в груди. — Где были ваши хвалёные меры безопасности?       Дамблдор, несмотря на нарастающий напор, сохранял невозмутимость. Он сидел, будто скала посреди шторма, и глядя на него, трудно было представить, что его можно сломить.       — Поверьте, я разделяю ваше беспокойство, — сказал он с твёрдостью. — Но мы должны действовать взвешенно. Паника не приведёт к результатам.       — Паника? — жёстко перебил его Нотт, в упор глядя на Дамблдора. В его голосе звучала ярость, а кулаки, сжатые до побелевших костяшек, едва заметно дрожали. — Считаете, что мы не имеем на неё права? У меня один сын, Дамблдор. Один-единственный.       Его голос задрожал, но не от страха — от возмущения.       — В вашей школе произошло убийство, — продолжил он, делая акцент на каждом слове. — На месте жертвы мог быть мой сын. Или ребёнок любого из нас. И вы спрашиваете, почему мы паникуем?       Его слова вызвали одобрительный ропот среди членов совета. Несколько человек кивнули, разделяя его точку зрения. Дамблдор не стал отвечать сразу. Он смотрел на Нотта внимательно, спокойно, давая его словам отзвучать, растечься по воздуху. В его лице не было ни гнева, ни обиды — только усталость. И, едва уловимая, глубокая тень печали в ярко-голубых глазах.       Том внимательно следил за происходящим, стараясь не выдать ни одной эмоции. Его взгляд метался от одного лица к другому, запоминая каждое слово, каждую эмоцию. Рядом с ним Аврора нервно теребила браслет на руке, но сохраняла внешнюю невозмутимость.       Дамблдор поднял руку, призывая к тишине. Его взгляд оставался спокойным, но голос теперь звучал громче, чем прежде:       — Я не снимаю с себя ответственности. Но прошу вас помнить: мы не сможем исправить ситуацию, если позволим страху и гневу управлять нашими действиями. Сейчас нам как никогда важно действовать сообща.       — Сообща? — возразил Малфой, приподняв бровь. Его голос звучал холодно и презрительно. — Если вы говорите об объединении, чтобы прикрыть ваши ошибки, то, боюсь, мы выбрали не тот путь.       Резкие слова Малфоя заставили членов совета переглянуться.       — Это не время для взаимных обвинений, — внезапно раздался ровный голос профессора Гампа. — Нам нужно подумать о детях и школе. Если мы не найдём способ успокоить Министерство и остальных родителей, Хогвартс действительно закроют.       Дискуссия за столом становилась всё ожесточённее: голоса сливались в гул, перебивая друг друга. Но Том отвлёкся — его внимание привлёк негромкий кашель мистера Лестрейнджа.       Мужчина наклонился вперёд, прикрывая рот тонким белоснежным платком. Когда он опустил его, Том заметил на ткани едва заметное пятно крови. Лестрейндж, будто бы ничего не произошло, спокойно сложил платок вдвое, убрал его в карман и вновь сосредоточился на происходящем, не выказывая ни малейшего беспокойства.       Том нахмурился. Прежняя бледность и вялость Лестрейнджа казались просто усталостью, но теперь в его облике что-то настораживало. Том перевёл взгляд на Аврору — её глаза были прикованы к спорящим, она внимательно следила за каждым словом, каждой эмоцией, как будто просчитывала исход партии. Очевидно, она ничего не заметила.       — Согласно закону… — начал было Крауч, но не успел договорить.       — К Мерлину в задницу твои законы, Барти, — резко перебила его Кассиопея. Её голос прорезал тишину, как удар плети. — Меня не интересует справедливость. Меня не интересует правосудие. Меня интересует только мой ребёнок. Его жизнь. А пока по школе разгуливает убийца, она — под угрозой!       — Мы не можем с уверенностью сказать, что убийца всё ещё находится в Хогвартсе, — попыталась возразить профессор Макгонагалл, сохраняя спокойствие.       — Вы вообще ничего не можете! — вспыхнула Кассиопея. Её гнев был настолько подавляющим, что даже наиболее самоуверенные из присутствующих предпочли промолчать, включая её родственников.       Она поднялась. Её глаза метали молнии, голос стал стальным. От прежней приветливой миссис Розье не осталось и следа — теперь перед всеми стояла подлинная Блэк, гордая, яростная и безжалостная в своей решимости.       — Убийцы нет. Улик — нет. Свидетелей — нет. Ничего. Только труп! — она обвела собравшихся взглядом, в котором плескалась ледяная ярость. — Чего вы ждёте? Очередного убийства? Следующей жертвы?       В зале повисла звенящая тишина. Даже те, кто не соглашался с её подходом, не могли не признать: каждое её слово било в точку.       — Безусловно, нет, — устало произнёс Дамблдор, сложив руки перед собой. — Администрация школы делает всё возможное, чтобы найти виновных.       — Мне так не кажется, — холодно откликнулся Блэк. Его голос прозвучал твёрдо и бескомпромиссно. Он откинулся назад, скрестив руки на груди. — Вы стали директором ещё тогда, когда учился я. И с тех пор вам предоставляли полную свободу: вы сами подбираете преподавателей, сами переписываете учебную программу. И все ваши «хотелки» обеспечиваем мы, — он обвёл рукой Попечительский совет, делая акцент на последнем слове.       — Мой тесть вас уважает, — продолжил Блэк, — он помог вам занять эту должность, давайте уж будем откровенны. Он считает вас одним из величайших волшебников в истории, и я разделяю его мнение. Однако… — Блэк сделал паузу, позволяя напряжению сгущаться. — Я не считаю вас величайшим директором Хогвартса. Более того — я не считаю вас даже хорошим.       Слова прозвучали как удар. В зале воцарилась гнетущая тишина — воздух, казалось, стал гуще.       — Вы пренебрегаете безопасностью наших детей, водите нас вокруг пальца, — сказал он ледяным тоном. — И это — недопустимо.       Дамблдор сохранял внешнее спокойствие, но даже он не смог скрыть лёгкой тени раздражения, мелькнувшей на его лице. Атмосфера в комнате накалилась до предела — казалось, ещё немного, и напряжение взорвётся, заставив всех перейти от слов к действиям. Директор уже открыл рот, чтобы ответить на язвительные нападки Блэка, но неожиданно его перебил голос Авроры.       — Позвольте мне… кое-что сказать, — её голос прозвучал тише обычного, почти неуверенно. Она смотрела в пол, избегая чьих-либо взглядов. В зале воцарилась напряжённая тишина, нарушаемая лишь шорохом мантий да звуками ветра за окном. Через пару мучительно долгих секунд она едва слышно произнесла: — Я должна признаться.       — В чём именно, мисс Блэк? — Дамблдор прищурился, пристально всматриваясь в её лицо.       Аврора судорожно вдохнула, будто делая последний шаг к краю, и, всё ещё не поднимая головы, прошептала:       — Я знаю, кто виновен в её смерти… в смерти Миртл.       Ком застрял у неё в горле, и она едва сдержалась, чтобы не заплакать прямо сейчас. Ещё миг — и сдавленный всхлип сорвался с её губ.       — Это я, профессор… Я виновата во всём.       Слёзы потекли по её щекам, капая на мантию. В зале повисла гробовая тишина. Все присутствующие сидели, оцепенев, лишь переглядываясь между собой, не в силах произнести ни слова.       Том стоял неподвижно, не спуская с неё взгляда. Его пальцы медленно сжались в кулаки, ногти впились в кожу ладоней.       «Не подведи», — мелькнуло в голове.       Они всё обдумали. Всё просчитали. Каждое слово, каждый взгляд, каждую слезу. Всё было частью плана. Теперь всё зависело от неё. От того, выдержит ли. Не дрогнет ли. Не поддастся ли настоящей вине.       Он видел, как дрожат её плечи, как слёзы стекают по щекам, как она обнимает себя руками, будто пытается удержать расползающееся внутри чувство ужаса. И всё же… она держалась.       «Молодец», — с холодным удовлетворением отметил он.       — Аврора, о чём ты говоришь? — голос её отца прозвучал жёстко, но в глазах уже не было прежнего гнева — его сменила тревога.       — Если бы не я, она была бы жива… Она мертва из-за меня.       Слизнорт, всё это время хранивший молчание, резко поднялся со своего места. Его мантия мягко колыхнулась, когда он подошёл к Авроре и с неожиданной для его возраста быстротой протянул ей вышитый платок.       — Аврора, дорогая моя… прошу, успокойтесь, — прозвучало мягко, почти отечески.       В его голосе звучала настоящая тревога — не напускная, не официальная, а живая, искренняя. Он коснулся её плеча — лёгкое, едва заметное прикосновение, полное поддержки. Девушка судорожно вытерла слёзы, всхлипывая, словно выдавливала их из себя вместе со страхом. Несколько глубоких вдохов. Взгляд стал яснее.       — Вот так, моя хорошая… — ободряюще произнёс Слизнорт, внимательно наблюдая за ней. Его лицо оставалось серьёзным, но в глазах теплилось участие. — А теперь… расскажите нам. Всё, что знаете. Что произошло на самом деле?       — На зимние каникулы я осталась в школе, — наконец заговорила Аврора, поднимая взгляд на присутствующих. — Однажды вечером я возвращалась из библиотеки в гостиную. Когда спустилась в подземелья, то услышала странный шум… какие-то звуки. Я решила проверить, что там происходит, и зашла в кладовую, откуда они доносились.       — И что вы там обнаружили? — внимательно спросил Дамблдор, не сводя с неё глаз.       — Там был один из студентов… Рубеус Хагрид, — Аврора сделала небольшую паузу, обводя взглядом зал. — Он учится на пятом курсе, на Гриффиндоре. Его присутствие в подземельях ночью показалось мне… подозрительным. Я задала ему вопрос прямо, но он начал юлить, отводить глаза. И тогда я заметила — за его спиной был ящик. Он явно что-то скрывал.       Она глубоко вдохнула, словно собираясь с силами, и, повысив голос, продолжила:       — Когда он открыл ящик… внутри оказался акромантул.       По залу прокатился ропот.       — Что?       — Откуда у студента акромантул?       — В Хогвартсе?!       Члены Попечительского совета и деканы обменялись удивлёнными взглядами, вокруг зазвучали возмущённые голоса. Но Дамблдор, не теряя самообладания, поднял руку. Жест был строгим, властным — и шум постепенно стих. Он кивнул Авроре, давая ей знак продолжать.       — Рубеус сказал, что выиграл его в Хогсмиде у какого-то контрабандиста, — её голос дрожал, но звучал достаточно убедительно. — Он прятал его в школе, чтобы акромантула не нашли. Боялся, что его либо пустят на яд, либо просто убьют.       — Мисс Блэк, почему вы не сообщили об этом сразу? — осведомился профессор Гамп. — Вы же, вне всяких сомнений, знали, насколько акромантул опасен.       — Если бы я рассказала… Рубеуса либо исключили бы из школы, либо отправили в Азкабан за незаконное содержание магического существа такой категории, — её голос дрогнул. — А ведь он… этим летом он потерял отца. Это был его единственный родственник. Он остался совсем один.       Аврора замолчала на пару секунд, прежде чем продолжить, и в её голосе прозвучало искреннее, тихое сожаление:       — Я думала, что защищаю его. Что спасаю. Он клялся, что тварь не вырвется, что он всё держит под контролем. Он просил не выдавать его, и я… я поверила.       Она всхлипнула, словно сама только теперь осознала, насколько наивной была.       — Я хотела как лучше… — прошептала она.       Том внимательно наблюдал за ней. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнул лёгкий отблеск одобрения. Внутри он отметил, насколько безупречно Аврора соврала — с точной дозировкой фактов, эмоций и пауз. Она сплела правду и ложь так искусно, что даже он — знающий истину — на мгновение поверил ей.       — Аврора, правильно ли я понимаю, — голос мистера Крауча был холодным и расчётливым. — Вы полагаете, что этот мистер Хагрид мог натравить своего акромантула на мисс Уоррен с целью убийства?       — Нет, я… Я не думаю, что он сделал это намеренно, — поспешно ответила она, покачав головой. — Рубеус немного странный, это правда, но он не убийца. Скорее всего, он просто не уследил за акромантулом, и тот сбежал… и как следствие… убил Миртл.       — Это возможно? Акромантул мог убить студентку? — вмешался Лестрейндж, его пристальный взгляд устремился на профессора Слизнорта.       Слизнорт задумчиво погладил усы и ответил после короткой паузы:       — Яд акромантула — редкая и малоизученная субстанция. Мне однажды доводилось с ним работать. Безусловно, он способен убить человека.       В зале повисла гнетущая тишина, когда он добавил:       — Это также объясняет, почему целители не нашли его в крови девочки. У яда акромантула есть необычное свойство — он полностью растворяется в человеческой крови в течение часа. К моменту, когда её доставили в Мунго, следов яда уже не осталось.       Члены совета переглядывались, обдумывая сказанное. И несмотря на всю театральность происходящего, Том не мог не признать — Аврора играла свою роль безупречно. Ей поверили.       Кто-то видел перед собой бедную, несчастную девушку, оказавшуюся не в то время и не в том месте. Кто-то — мягкотелую, трусливую девчонку, чьё молчание стоило жизни другой студентке. Но никто не сомневался в искренности её слов.       Том наблюдал за ней, изо всех сил скрывая улыбку. Её слёзы, дрожащий голос, виноватый взгляд — всё было разыграно с ювелирной точностью. Она чувствовала эмоции окружающих, тонко манипулируя их восприятием. Аврора знала, когда говорить, когда замолчать, когда позволить слезе скатиться по щеке, создавая образ растерянной, но честной девушки.       Именно это и было опасно. Люди видели в ней лишь то, что она позволяла им видеть. Но Том знал её лучше. За маской сожаления он различал холодный расчёт — тонкий, едва уловимый, но всегда присутствующий. Это и притягивало.       Он ловил себя на мысли, что каждый её жест, каждое движение казались заранее выверенными, как частицы сложной мозаики, понятной лишь ему одному. В ней была таинственная смесь искренности и лжи, невинности и цинизма, от которых кружилась голова. Она играла на эмоциях, как виртуоз на струнном инструменте, но при этом оставалась загадкой.       Аврора была иной. Не такой, как все. Она не просто понимала его — она принимала его. И именно это восхищало. То, что связывало их, было больше, чем взаимный интерес. Это было притяжение двух схожих душ.       — Я знаю, что должна была всё рассказать сразу. Если бы я это сделала, Миртл была бы жива… Всё случившееся — моя вина. Я виновата и готова понести любое наказание, какое вы сочтёте справедливым, — голос Авроры дрожал, слёзы снова блеснули на её щеках. Она прикусила губу, пытаясь сдержать рыдания.       — Наказание? — Слизнорт удивлённо приподнял брови. Его обычно мягкое, добродушное лицо стало серьёзным, но во взгляде мелькнуло что-то утешительное. — Аврора, дорогая моя, вы не виновны в смерти мисс Уоррен. Не вы принесли в школу акромантула. Не вы совершили это ужасное деяние. На вашей совести — только стремление защитить другого.       Он наклонился вперёд, посмотрев на неё поверх круглых очков, и его голос стал тише, теплее:       — Вы действовали по велению сердца. Да, возможно, допустили ошибку. Но не из равнодушия или корысти, а из сочувствия. И за это вас нельзя осуждать. Наоборот — я считаю, вы проявили отвагу. Немногие смогли бы найти в себе силы рассказать правду в такой ситуации.       Аврора не могла больше говорить — каждое произнесённое слово, казалось, забирало у неё последние силы. Её плечи дрожали, лицо было искажено страданием, а взгляд — потухшим. Несмотря на слова поддержки, сказанные Слизнортом, она, казалось, действительно верила в свою вину. Миссис Розье, не выдержав вида заплаканной племянницы, резко поднялась со своего места. Подойдя к Авроре, она сразу же заключила её в объятия — крепко, надёжно, почти по-матерински.       — Всё хорошо, моя девочка… Всё хорошо, — шептала Кассиопея, поглаживая её по спине. Её голос был мягким, утешительным, как колыбельная. — Ты не одна. Не плачь, слышишь? Всё будет хорошо.       Аврора уткнулась лицом в её плечо, стараясь сдержать рыдания. Из её груди вырывались тихие всхлипы, едва различимые в напряжённой тишине, воцарившейся в зале.       Когда рыдания Авроры стихли, заговорил Игнатиус Пруэтт:       — Аврора, ты не могла бы показать нам место, где ты нашла акромантула?       Аврора вздрогнула, её плечи снова напряглись, но ответить она не успела — вперёд шагнул Арчи.       — Отец, — твёрдо сказал он, — мне кажется, Аврора достаточно натерпелась за сегодня. Ей нужно отдохнуть и принять что-то успокаивающее.       Игнатиус уже открыл рот, чтобы возразить, но его опередил Орион Блэк. Он медленно поднялся с места и хмуро кивнул:       — Я согласен с Арчибальдом. Моей дочери незачем вновь спускаться туда. — Он перевёл взгляд на Аврору. — Просто скажи, где это было.       — В старой кладовой в подземельях, в давно заброшенном крыле, — тихо ответила Аврора. — Напротив статуи горгульи… у неё отсутствует одно крыло.       Прежде чем кто-то успел продолжить, Том шагнул вперёд и уверенно заявил:       — По её описанию я понял, о каком месте идёт речь. Я могу сопроводить вас и показать дорогу. Если потребуется — помогу.       Его голос звучал спокойно, но в то же время твёрдо, привлекая внимание всех собравшихся. На мгновение в зале стало ещё тише, пока Дамблдор, обдумав его слова, не произнёс:       — Хорошо, Том. Но будьте осторожны. Не отходите от взрослых. Мы имеем дело с крайне опасным существом.       Его взгляд задержался на Реддле дольше, чем обычно, но Том выдержал этот взгляд с привычным невозмутимым выражением лица.

***

      В подземелья спустились Блэк, Лестрейндж, Пруэтт, Дамблдор и профессор Слизнорт. Остальные предпочли остаться наверху, посчитав, что спускаться большой группой — неразумно. Хотя, как отметил про себя Том, на самом деле большинство просто не желали рисковать, сталкиваясь с акромантулой.       Гулкие шаги по каменным ступеням отдавались эхом, отражаясь от влажных стен. Воздух становился всё более плотным и тяжёлым, с каждым шагом напоминая о давно забытых глубинах замка. Здесь пахло плесенью, сыростью и временем.       — Вы уверены, что мы идём в правильном направлении, мистер Реддл? — сухо осведомился Пруэтт, бросив на Тома внимательный взгляд через плечо.       — Абсолютно, сэр, — спокойно ответил Том, чуть ускоряя шаг.       — Неужели тебе не по душе подземелья, Игнатиус? — усмехнулся Блэк, в его голосе скользнуло лукавство. — Помню, как на первом курсе ты заблудился здесь по дороге на Зельеварение.       — Ничего подобного, — отозвался Пруэтт, стараясь сохранить невозмутимость, но в уголках его губ мелькнула тень улыбки.       — Было, было, — не отставал Орион, явно наслаждаясь возможностью поддеть старого товарища. — Профессор, подтвердите.       — Подтверждаю, — с удовольствием вмешался Слизнорт, расплываясь в широкой улыбке. — Мы тогда полурока потратили на его поиски, а когда нашли, у Игнатиуса уже пальцы посинели от холода. Настоящий маленький авантюрист.       — Вы всё преувеличиваете, профессор, — сдержанно парировал Пруэтт, всё же позволив себе короткий смешок.       Разговор немного разрядил напряжение, но подземелья становились всё темнее и более угнетающими. Каменные стены, покрытые пятнами сырости, казались бесконечными, а слабый запах плесени усиливался с каждым шагом.       Дамблдор, шедший чуть впереди, взмахнул палочкой, и её кончик озарился мягким золотистым светом. Тени плясали по стенам, придавая им странно живой вид. Его шаги были неспешные, но уверенные, а глаза зорко скользили по каждому углу, словно он предчувствовал возможную опасность.       — Эта часть замка действительно давно не использовалась, — заметил Слизнорт, с лёгким беспокойством оглядываясь по сторонам. — Помню, когда был студентом, здесь хранили старые котлы и мебель… Но сейчас всё выглядит куда более запущенным.       — Впереди статуя горгульи, — сказал Том, указывая вперёд. Его голос звучал уверенно, но в глазах мерцала искра предвкушения. — Мы почти пришли.       И действительно, через несколько шагов перед ними предстала старая статуя горгульи со сломанным крылом. Она выглядела так, словно уже много лет стояла здесь, забытая всеми. Её каменные глаза, запылённые и изъеденные временем, казалось, следили за каждым движением.       — Полагаю, это она, — спокойно произнёс Том, останавливаясь у массивной деревянной двери рядом со статуей. Дверь выглядела так, будто ей было несколько столетий: петли покрыты толстым слоем ржавчины, а дерево местами прогнило.       Все мгновенно замолкли. За старой дверью послышались низкие, глухие звуки — то ли чьё-то рычание, то ли чей-то голос, перемежающийся с приглушёнными шагами. Звук был странным, резким и тревожным, будто что-то массивное двигалось по каменному полу.       Присутствующие переглянулись, их лица помрачнели. Слов не потребовалось — каждый понимал, что время разговоров закончилось. Почти синхронно они потянулись за палочками, держа их наготове. Слизнорт, стоявший ближе всех к Тому, быстро, но без паники, жестом подозвал его к себе.       — За спину, Том, — негромко произнёс он, не отрывая взгляда от массивной деревянной двери.       Том молча подчинился, сделав шаг назад. Его лицо оставалось спокойным, почти маской, но в глубине глаз мерцало напряжённое внимание. Он не просто ждал — он анализировал: каждый звук, каждую тень, каждый жест взрослых магов вокруг. Его взгляд скользил по дверной раме, по полу, по стенам — привычка замечать детали проявлялась в полной мере. Он был начеку, готовый к любому повороту событий.       — Там что-то есть, — тихо сказал Игнатиус, бросив насторожённый взгляд на Дамблдора. — Живое.       — Будьте начеку, — спокойно отозвался тот. Его голос, хоть и сдержанный, звучал с непоколебимой уверенностью. — Мы не знаем, с чем имеем дело.       Он шагнул ближе к двери, подняв палочку. Свет на её конце вспыхнул ярче, отбрасывая густые тени по углам. Блэк и Лестрейндж встали по обе стороны, готовые прикрыть его в любой момент.       Скрип шагов за дверью становился всё ближе, а голос, казалось, превращался в странный хриплый шёпот. От этого звука у большинства по спине побежали мурашки, но никто не дрогнул.       — Действуем слаженно, — отчеканил Дамблдор, обводя спутников твёрдым взглядом. — На счёт три я открываю дверь.       Его слова прозвучали ясно и уверенно, внушая присутствующим хотя бы каплю спокойствия.       — Раз… — начал отсчёт Дамблдор.       Все затаили дыхание.       — Два…       Напряжение достигло пика.       — Три!       Мощным взмахом палочки Дамблдор толкнул дверь, и та со скрипом открылась настежь. Мягкий золотистый свет, льющийся с её кончика, разрезал густую тьму, заливая помещение.       Кладовая оказалась небольшой, но захламлённой. В углу стоял массивный деревянный ящик, местами обветшалый. Возле него, чуть пригнувшись, чтобы не удариться о низкий потолок, стоял Хагрид собственной персоной. Прямо на месте происшествия. Том не смог сдержать лёгкой улыбки, пряча её за нейтральным выражением лица. Всё складывалось даже лучше, чем они с Авророй предполагали.       Свет палочки ослеплял Хагрида, и он прикрыл глаза рукой, недовольно морщась. Он ещё не успел понять, кто именно вошёл в кладовую.       — Эй! Кто это тут? А ну прекратите светить! — пробасил он, его голос звучал чуть раздражённо.       Дамблдор плавно отвёл палочку в сторону, уменьшая яркость света, и Хагрид наконец смог разглядеть вошедших. Его глаза расширились от удивления, а на лице промелькнуло явное волнение.       — Профессор? — пробормотал он, растерянно глядя на Дамблдора. — Что вы тут?.. Как вы…       — Хагрид, — спокойно произнёс Дамблдор, прерывая его. Голос директора был ровным, но в нём звучала твёрдость, не допускающая возражений. — Я попрошу вас отвечать на мои вопросы честно. Что вы делаете здесь, в подземельях, и конкретно в этой комнате?       Хагрид переступил с ноги на ногу, его крупные руки нервно мялись.       — Я… эт-то… ничего такого не делаю, профессор, — начал он запинаться, избегая прямого взгляда. — Заблудился, вот. Не тудой свернул…       — Хагрид, — повторил Дамблдор всё тем же спокойным тоном, но с оттенком настойчивости. — Честно. Пожалуйста.       Хагрид сглотнул, его взгляд на мгновение скользнул к ящику, но он быстро вернулся к Дамблдору.       — Я… ну… правда! Заблудился, говорю ж. Эти коридоры такие запутанные…       Блэк недовольно вздохнул, его голос звучал холодно и нетерпеливо:       — Хватит с ним возиться, Дамблдор. У нас нет на это времени. Все мы прекрасно понимаем, что он тут делает. Где акромантул? — резко спросил он, глядя на Хагрида.       — Н-нету тут никого! Никого, клянусь! — затараторил Хагрид, его голос дрожал, но в нём звучало упрямство.       Том, стоявший позади остальных, внимательно ловил каждое слово. Он сделал вид, что удивлён происходящим, хотя в глубине души не мог скрыть удовлетворения. Блэк, сдерживая раздражение, кивнул в сторону массивного деревянного ящика за спиной гриффиндорца. Лестрейндж, слегка приподняв палочку, сделал шаг вперёд.       — Мистер Хагрид, немедленно отойдите от ящика и позвольте нам проверить его содержимое, — властно потребовал он.       Даже такой простофиля, как Хагрид, быстро сообразил, к чему всё идёт. Его лицо покраснело от волнения, и, сжав челюсти, он резко выдернул палочку из глубокого кармана своей поношенной мантии. Его огромные, немного неловкие руки дрожали, но он всё же вытянул её вперёд, заслоняя своим массивным телом ящик позади.       — Никому не дам тронуть его! — взволнованно воскликнул он, широко расставив ноги, будто намереваясь стоять насмерть.       — Бросьте палочку, немедля! — твёрдо приказал Пруэтт.       — Бросайте, иначе ваши действия будут расценены как нападение, — добавил Лестрейндж, его голос стал ещё холоднее.       Все, кто находился в комнате, включая Тома, молча выхватили свои палочки, направив их на Хагрида. Напряжение в воздухе становилось невыносимым, а золотистый свет палочек зловеще отражался в глазах гриффиндорца.       — Не трогайте его! Не трогайте, говорю! Он не опасен, клянусь вам! — выкрикнул Хагрид, размахивая палочкой. Его голос надрывался, выдавая отчаяние.       — Хагрид, опустите палочку, — настойчиво произнёс Дамблдор. Его взгляд был спокоен, но твёрд. — Я прошу вас. И никто не пострадает.       — Никто, кроме чудища, что повинно в убийстве студентки, — сухо добавил Блэк.       — У-у-убийстве? — заикаясь, переспросил Хагрид, его лицо перекосилось от шока. — Нет-нет-нет, вы всё не так поняли! Арагог никого не убивал! Он не виноват! Он даже… даже не выходил отсюда, из кладовой!       — Кто кого убивал, решит Визенгамот. Отойдите от ящика, бросьте палочку и не мешайте следствию! У вас пять секунд, иначе мы будем вынуждены применить магию, — угрожающе произнёс Лестрейндж, начиная отсчёт, его голос звучал холодно и решительно. — Пять…       — Мистер Лестрейндж, это студент! — попытался возразить Дамблдор.       — …четыре…       — Арагог никого не убивал! Это ошибка! Прошу! — кричал Хагрид, отчаянно размахивая руками.       — Тр… — начал было Лестрейндж, но его прервал Блэк:       — Один!       Мгновение спустя из палочки Блэка вырвался яркий луч, который с силой отшвырнул Хагрида в сторону. Гриффиндорец рухнул на пол, его палочка откатилась к стене, а сам он зашипел от боли, хватаясь за бок.       Второй луч, на этот раз выпущенный Лестрейнджем, ударил по ящику, сорвав с него крышку. Всё замерло, на мгновение показалось, что внутри ничего нет. Но спустя несколько секунд из глубины показались лапы. Две… четыре… восемь…       Том напрягся, но его взгляд оставался сосредоточенным. Аврора описывала этого акромантула как крошечного детёныша размером с человеческую голову. Вот только прошло уже немало времени. Паук больше не был детёнышем. Из ящика выбралось существо, размером с человека. Его высокие волосатые лапы бесшумно касались пола, а чёрные, как уголь, глаза блестели во мраке. Том заметил, как кто-то из присутствующих невольно отступил назад, поражённый размерами и видом чудовища.       — Как он вообще помещался в этом ящике? — тихо пробормотал Слизнорт.       Паук двигался осторожно, оценивая окружающих. Его массивные лапы почти бесшумно касались пола, но напряжение в комнате ощущалось каждой клеткой. Каждый вздох, каждое движение казались слишком громкими в этом тревожном молчании.       — Арагог, беги! — завопил Хагрид, его голос разорвал тишину.       Паук, услышав знакомый голос, тут же рванул к двери, его огромные лапы заскрипели по каменному полу. В тот же миг со всех сторон в него полетели заклинания. Свет и всполохи магии озарили кладовую, превращая её в арену хаоса. Кожа акромантула, хотя и не столь неуязвимая, как у василиска, всё же поглощала или отталкивала большую часть заклинаний. Чары рикошетили, ударяясь о стены, оставляя на них обугленные следы.       — Инсендио! — громко выкрикнул Лестрейндж, и яркое пламя вырвалось из его палочки, устремившись к пауку. Огонь достиг цели, обжигая густой чёрный мех.       Взбешённое существо изогнулось, испустив пронзительный, скрежещущий звук, и, повернувшись, ринулось прямо на Лестрейнджа, раскрывая огромные челюсти. Том мгновенно среагировал. Его взгляд остался холодным, а движение — точным.       — Арания Экзуме! — чётко произнёс он, направив палочку прямо на акромантула.       Из палочки вырвался яркий голубоватый луч, осветивший помещение и ударивший паука. Магия откинула его на несколько футов назад, и акромантул, жалобно вскрикнув, приземлился на бок, несколько мгновений беспомощно шевеля лапами.       — Спасибо, Том. Отличная реакция, — коротко заметил Лестрейндж, не сводя взгляда с паука. Его голос звучал напряжённо, но в нём прозвучала капля уважения.       Том лишь кивнул, позволив себе лёгкую тень самодовольной улыбки, которая тут же исчезла с его лица. Блэк подошёл к лежащему на холодном каменном полу акромантулу. Его голос прозвучал чётко и без колебаний:       — Авада Кедавра!       Зелёный луч озарил кладовую, ослепив всех на мгновение.       — НЕТ! — пронзительный крик Хагрида раскатился эхом по каменным стенам подземелья. Он бросился вперёд, ослеплённый слезами, с искажённым болью лицом. Его громадная фигура двигалась стремительно, но прежде чем он успел добраться до цели — то ли к безжизненному телу акромантула, то ли к стоявшему рядом Блэку, — его перехватили Дамблдор и Слизнорт.       — Убивать его было совсем не обязательно, — сухо заметил Пруэтт, опускаясь на колени, чтобы рассмотреть гигантское тело паука.       Блэк поднял взгляд и спокойно отозвался, проводя рукой по своим тёмным волосам:       — Он мог сорваться и напасть вновь. Или сбежать — а потом уже атаковать кого-то из студентов. Мы сейчас в подземельях, здесь часто ходят слизеринцы. Я не собирался рисковать, чтобы эта тварь навредила кому-то из моих детей.       Его слова прозвучали с ледяной уверенностью, не оставляя сомнений в правильности принятого решения.       Наступила гнетущая тишина. Все присутствующие продолжали с немым интересом разглядывать неподвижное тело мёртвого акромантула. Лишь судорожные рыдания Хагрида нарушали мёртвую тишину:       — Он был невиновен… невиновен…

***

Несколько дней спустя.       Последние дни выдались особенно тяжёлыми. Тело акромантула передали в больницу Святого Мунго, чтобы специалисты могли извлечь яд для научных исследований. Хагрида, как главного подозреваемого, отправили на допрос в Министерство Магии. Несмотря на давление, он упрямо настаивал, что его акромантул не убивал Миртл и что он никогда не стал бы натравливать существо на кого-либо.       Вчера прошло судебное заседание по этому делу. Аврора, вопреки строгому запрету отца, настояла на том, чтобы выступить в качестве свидетеля. Когда Том задал ей вопрос о причинах такого решения, она лишь спокойно ответила:       — Мы уже достаточно испортили жизнь Хагриду, переложив свой грех на него. Я хочу хоть немного облегчить его наказание.       На суде Аврора уверенно повторила свои слова, озвученные ранее на заседании Совета попечителей, подчёркивая, что Хагрид не мог сознательно натравить акромантула на Миртл. Её речь была чёткой, убедительной и проникновенной, что позволило склонить некоторых членов суда на сторону защиты. Немаловажную роль сыграло и вмешательство Дамблдора, который открыто поддержал Аврору, разделяя её убеждения и настаивая на том, что Хагрид не способен на умышленное причинение вреда.       После долгих обсуждений Визенгамот вынес вердикт: Хагрид был признан виновным в незаконном содержании опасного магического существа и преступной халатности, повлёкшей за собой смерть волшебницы. Однако, учитывая его юный возраст и показания защиты, наказание было смягчено. Хагрида исключили из Хогвартса без права восстановления. В дополнение к этому его волшебную палочку переломили, навсегда запретив ему использовать магию.       Это решение стало настоящим ударом. Даже те, кто выступал против Хагрида, не могли не сочувствовать его потере. Но Аврора знала: это было меньшее из зол, которое могло его постигнуть.       Вернувшись с заседания суда, Аврора коротко пересказала Тому, как всё прошло. Её голос звучал хрипло, а глаза казались пустыми и усталыми. Закончив свой рассказ, она бросила на него короткий взгляд, и направилась к себе в комнату. Отдых был ей необходим — последние события выжали из неё все силы.       Том молча смотрел ей вслед, понимая, что сейчас её лучше не беспокоить. Он знал, что время залечит её раны, и Аврора обязательно оправится. Она была сильнее, чем многие могли предположить, и он глубоко уважал её за это. Том чувствовал искреннюю благодарность за всё, что она сделала.       На её месте большинство бы сломались под тяжестью произошедшего, поддались панике или страху, но не Аврора. Она сохранила спокойствие, когда всё вокруг рушилось. Она помогла ему спасти Морту, уберегла школу от закрытия и доказала, что на неё можно положиться даже в самых отчаянных обстоятельствах.       Том задержался у окна, наблюдая, как сквозь толщу воды озера пробиваются последние лучи света. Вечерняя мгла постепенно охватывала подводный мир, и тени от водорослей мягко скользили по стеклу. Здесь, в подземельях Слизерина, тишина была абсолютной, нарушаемой лишь редкими, едва уловимыми звуками жизни снаружи. Он позволил себе краткий момент размышлений, зная, что впереди ещё много дел.       Смерть Миртл продолжала жить в его сознании, как неугасающий огонь. Том снова и снова вспоминал тот день. Её неподвижное тело на холодном каменном полу. Всего мгновение назад она была жива: дышала, думала, говорила. И вот — всё кончено. Жизнь исчезла, оставив за собой лишь пустоту.       Тогда он испытал страх. Настоящий, глубокий страх перед тем, что это может случиться и с ним. Этот момент словно сломал невидимую преграду в его сознании, заставляя взглянуть на смерть не как на отвлечённое понятие, а как на врага, что всегда рядом, готовый нанести удар в любой момент.       Какой смысл в величии, в силе, если смерть всё равно заберёт тебя? Какой прок от могущества, если всё может оборваться в одно мгновение? Нет, он не мог с этим смириться. Он не хотел умирать. Мысль о собственной смертности жгла его разум, и с каждым днём эта тревога превращалась в одержимость.       В его сознании укоренилась идея крестражей. Том читал о них — о древних, запретных артефактах, способных разорвать душу и связать её с этим миром навеки. Эта магия была отвратительной, тёмной, разрушительной. Он знал, что она уничтожает человеческую душу, уродует её до неузнаваемости. Но был ли этот риск страшнее смерти?       Он снова и снова задавал себе этот вопрос, стоя у окна, наблюдая за исчезающим светом дня. Ответ становился всё яснее: нет. Нет ничего страшнее смерти. И если тёмная магия могла дать ему силу победить её, он готов был пойти ради этого на всё.       Для ритуала Том выбрал уединённое и забытое всеми место — заброшенный класс, где они с Авророй когда-то практиковались в заклинаниях, ещё до того как нашли Тайную комнату. Это место казалось идеальным: никто не помешает, никто не услышит.       Авроре он решил ничего не говорить. Ей и так пришлось многое пережить за последнее время. Да и… она бы не одобрила его замысел. Том был уверен, что она станет его отговаривать, пытаться убедить, что это слишком опасно. А он, возможно, поддался бы её доводам. Этого он допустить не мог.       Том провёл в библиотеке долгие часы, изучая ритуал. Каждое слово, каждая деталь были выучены наизусть. Ошибка могла стоить слишком дорого. Он перечитывал книгу снова и снова, пока не убедился, что всё запомнил.       Теперь в комнате царила гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня пяти свечей. Они стояли на краях тщательно начерченной рунической пентаграммы, линии которой были нанесены с особой аккуратностью. В центре пентаграммы лежал дневник, окружённый древними символами.       Том долго размышлял над выбором предмета, который станет оболочкой его крестража. Это не могло быть что-то случайное или банальное. Предмет должен был быть особенным, важным для него, несущим смысл. Дневник, подаренный Авророй, казался идеальным выбором.       Когда она вручила его, Том был удивлён, но в глубине души почувствовал странное тепло — в нём не так часто видели кого-то достойного подарков. На обложке аккуратно вытиснены его инициалы, а страницы внутри уже хранили его мысли, планы и секреты.       Для Тома этот дневник стал больше, чем просто подарком. Он был связующим звеном между ним и Авророй, физическим символом доверия и той связи, что они разделяли. Том видел в этом предмете не только память о прошлом, но и ключ к будущему. Дневник мог стать продолжением его жизни, его мыслей. Через него, даже спустя века его величие и его амбиции останутся нетленными.       Сжав палочку до побелевших костяшек, Том наклонился ближе к пентаграмме, ощущая, как воздух в комнате становится густым и тяжёлым. Магия, словно живое существо, заполняла пространство, напитываясь его волей. Напряжение нарастало, обжигая каждый нерв. Том глубоко вдохнул, собирая всю свою решимость, и начал произносить слова, которые раз и навсегда изменят его судьбу:       — O magia, quae per venas meas fluit, ad te clamo. Anima mea in partes discerpta sit. Hoc obiectum in perpetuum potestatem habeat servandi fragmentum essentiae meae. Mortem prosterno, vita impero. Fiat voluntas mea in abyssis tenebris aeternis!       Слова, древние и тяжёлые, срывались с его губ, словно вырезанные из самого мрака. Едва последняя фраза сорвалась с его языка, в груди вспыхнула острая, нестерпимая боль. Она была словно раскалённый кинжал, вонзённый прямо в сердце. Том вскрикнул, его голос эхом прокатился по стенам заброшенного класса, наполняя его звуком мучения и триумфа.       Боль казалась бесконечной, каждое её мгновение было пыткой. Том инстинктивно сжал грудь, но ничего не могло её унять. Она раздирала его душу на части, как и предписывал ритуал. Когда наконец всё прекратилось, он рухнул на холодный каменный пол, едва дыша. Ритуал забрал у него всю магию. Но он знал, что это того стоило.       Эта боль была не просто физической — она принадлежала его душе, которую он только что расколол. Он дрожащей рукой дотянулся до дневника, лежащего рядом, и почувствовал слабое, но уверенное пульсирование. Теперь часть его души была заключена в этом предмете. Навеки.       — Получилось, — прошептал он, а затем разразился хриплым, торжествующим смехом.       Это был смех человека, обманувшего смерть, — и того, кто теперь знал, что готов пойти ещё дальше.

***

      Несмотря на то, что мистер и миссис Уоррен были магглами, Дамблдор настоял, чтобы им позволили лично забрать вещи своей дочери из Хогвартса. Это было малым жестом уважения к их утрате, хотя Аврора не могла избавиться от мысли, что этот жест ничего не изменит.       Она стояла на лестнице, скрытая в тени, и наблюдала за происходящим сверху. Её взгляд остановился на миссис Уоррен. Аврора сосредоточилась, улавливая эмоции женщины. Поток чувств был таким мощным, что на миг ей стало невыносимо. Это был вихрь боли, горя, опустошения и безграничной любви, которая теперь не имела адресата. Это была боль матери, потерявшей единственное дитя.       Аврора ощущала эту боль так остро, будто она стала её собственной. Её охватило тягостное осознание: эти люди никогда не обретут покой. Как можно жить дальше, зная, что мир отнял у тебя самое дорогое?       Она перевела взгляд на Дамблдора и Флитвика, которые стояли рядом с Уорренами. Те что-то говорили, вероятно, снова приносили извинения, пытались утешить — так, как могут только люди, не знающие, что ещё сказать. Но Аврора видела: это были пустые слова, слова, не способные залечить такую рану.       Она услышала позади шаги. Их ритм, тяжесть — всё было знакомо. Она знала, кто это. Но не обернулась, продолжая смотреть вниз, где родители Миртл, едва сдерживая слёзы, складывали вещи своей дочери в потрёпанный чемодан.       — Ты не должна себя изводить. Ты никому этим не поможешь, — раздался голос Тома. Он обошёл её, заглядывая в лицо, пытаясь поймать её взгляд.       Аврора словно не слышала его. Она смотрела сквозь него, произнося свои мысли вслух:       — Справедливость… самое большое заблуждение человечества. Люди верят в неё, жаждут её, тратят на неё всю свою жизнь. Но это ведь полный бред, — она усмехнулась коротко, без тени радости. — Миртл вчера похоронили. Её тело положили в гроб, закопали, и через пару лет оно полностью сгниёт, оставив лишь кости. А её мать… скорее всего, покончит с собой. Я сосредоточилась на её эмоциях, почувствовала это желание, такое сильное, отчётливое… будто оно кричало внутри неё. Если она это сделает, её муж тоже долго не протянет.       Её голос оставался спокойным, почти обыденным, словно она обсуждала прогноз погоды.       — Мы разрушили их жизни. Разрушили и жизнь Хагрида, которого заставили понести наказание за наше с тобой преступление, — она замолчала, переваривая собственные слова. Затем, как бы подводя итог, добавила: — Может, и к лучшему, что справедливости не существует. Иначе бы страдали не они, а мы.       — Мы сделали то, что сделали. Этого не изменить, — заговорил Том, его голос звучал уверенно, почти утешающе. — Мы могли рассказать правду, но не стали. И правильно сделали. Мы бы только уничтожили свои жизни. И давай будем честны, Аврора, — он слегка наклонился вперёд, позволяя своим словам проникнуть глубже, — мы с тобой явно способны принести больше пользы этому миру, чем могли бы Уоррен или Хагрид.       Он осторожно коснулся её ладони, лёгкое движение, почти незаметное, но ощущавшееся как прикосновение к её мыслям. Аврора медленно повернула голову и встретилась с его взглядом.       — Пойдём в Большой зал, — спокойно добавил он. — Пора.       Она бросила последний взгляд на родителей Миртл, их фигуры исчезали за массивными дверями школы. В воздухе ещё витал отголосок их эмоций — боли, утраты, опустошения. Аврора отвернулась, подняв голову, и, развернувшись на каблуках, направилась в сторону Большого зала вместе с Томом.       В этот вечер пир был совсем не таким, как обычно. По традиции в последний день учебного года стены зала украшались магическими гирляндами, пол лился светом свечей, а столы прогибались под множеством изысканных блюд. Музыка, смех, радость — всё это казалось неизменным атрибутом прощального праздника. Но сегодня было иначе. Атмосфера была приглушённой, как и сами звуки зала. По решению администрации, поддержанному старостами, любое пышное веселье в этот день посчитали бы неуместным.       Аврора и Том заняли свои места за слизеринским столом. По залу прокатился приглушённый шёпот, который стих, когда за кафедрой в виде совы появился Дамблдор. Его присутствие всегда притягивало взгляды, и сегодня не было исключением. Обычно профессор позволял себе яркие, броские наряды, экстравагантные даже для волшебника. Но сейчас он был одет в строгую тёмную мантию. Этот жест был красноречивее любых слов — напоминание о трагедии, которая оставила свой след на школе.       Аврора молча посмотрела на него, чувствуя, как тяжесть случившегося повисла в воздухе, словно немая тень, притаившаяся за каждым столом, в каждом взгляде.       — Несколько дней назад нашу школу потрясло ужасное событие, — голос Дамблдора звучал ровно, но в нём чувствовалась глубокая скорбь. — Мы потеряли одну из наших студенток. Миртл Уоррен ушла из жизни, не успев как следует её начать. Её смерть стала горькой утратой, и мы все скорбим вместе с её семьёй. Миртл была частью нашего общества. Она училась, мечтала, строила планы на будущее. Её жизнь могла быть долгой, полной радости и достижений, но судьба распорядилась иначе. В такие моменты мы вынуждены напоминать себе, что Хогвартс — не просто школа, а наш дом, и каждый здесь — не просто ученик или преподаватель, а часть большой семьи.       Дамблдор медленно обвёл взглядом собравшихся, в его голубых глазах читалось сострадание.       — Я, весь преподавательский состав и, уверен, каждый из вас, выражаем самые искренние соболезнования родным и близким Миртл. Нет слов, способных утешить столь тяжёлую потерю, но знайте, что наша память о ней останется жить в этих стенах. Мы будем помнить её, наши мысли и молитвы — с её душой.       Он сделал паузу, и в зале повисла тишина, наполненная напряжённым ожиданием.       — Мы должны извлечь урок из этой трагедии. Беречь друг друга, быть внимательными, не оставлять без внимания тревожные знаки, — голос Дамблдора стал твёрже. — И, несмотря на горечь утраты, мы продолжим хранить единство и взаимную поддержку. А сейчас, попрошу всех встать.       Шелест сдвигаемых стульев эхом разнёсся по Большому залу.       — Объявляется минута молчания в память о Миртл Элизабет Уоррен.       Все присутствующие в зале склонили головы. Авроре не нужно было быть эмпатом, чтобы понять: подавляющему большинству собравшихся было плевать на смерть Миртл ровно настолько же, насколько им было плевать на её жизнь. Её не замечали при жизни, и теперь скорбь казалась лишь формальностью — пустым жестом, данью приличию. Вероятно, не будь она причастна к этой трагедии, Аврора тоже смотрела бы на происходящее с равнодушием.       Казалось, единственными, кто был действительно огорчён, были преподаватели и, как ни странно, Оливия Хорнби. После того, как она нашла тело Миртл, в ней что-то надломилось. Она больше не была той самоуверенной и бойкой девушкой, которая любила выставлять Миртл в невыгодном свете перед другими. Оливия выглядела подавленной, её плечи были опущены, а взгляд — потухшим. Она винила себя в случившемся, считая, что если бы не стала тогда устраивать очередную сцену в Большом зале, если бы не насмешки и унижения, то Миртл бы не побежала в тот злосчастный туалет… и не умерла бы.       Когда минута молчания подошла к концу, Дамблдор слегка кивнул, и гулкий шелест стульев заполнил зал — все вновь заняли свои места, возвращаясь к привычным выражениям лиц. Будто только что здесь не отдавали дань памяти умершей девочке, а просто соблюдали очередной скучный ритуал.       — Я также должен отметить, что восстановить истину в деле мисс Уоррен нам удалось лишь благодаря усилиям двух наших студентов, — продолжил Дамблдор, обращая взгляд к слизеринскому столу. — Мисс Авроре Ирме Блэк присуждается высшая награда, которой может быть удостоен ученик Хогвартса — медаль «За заслуги перед школой». Благодаря её честности и доброму неравнодушному сердцу мы смогли найти повинного в трагической гибели мисс Уоррен.       Он выдержал короткую паузу, прежде чем перевести свой взгляд:       — Та же награда присуждается мистеру Тому Марволо Реддлу за его неоценимую помощь в поимке виновного, за проявленную ним при задержании отвагу, благодаря которой он спас жизнь нашего уважаемого Верховного чародея.       Дамблдор жестом пригласил обоих к себе:       — Прошу вас, подойдите.       Аврора почувствовала, как по залу прокатилась волна удивления и одобрительного шёпота. Некоторые студенты переглядывались, кто-то тихо аплодировал, а кто-то — в особенности слизеринцы — сдержанно, но с гордостью улыбались. Она поднялась со своего места, стараясь сохранять спокойствие, хотя сердце билось чуть быстрее обычного. Том, сидевший рядом, медленно встал, его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.       Они двинулись вперёд, проходя вдоль длинных столов, чувствуя на себе сотни взглядов. Дойдя до центра зала, они остановились перед Дамблдором. Он внимательно посмотрел на них, и, хотя его взгляд был полон уважения, Аврора почувствовала, что в душе профессора таилась некая настороженность. Словно он догадывался, что в этой истории есть то, что пока ускользает от его понимания.       — Ваши действия показывают, что честь и преданность школе могут исходить из самых разных сердец, — произнёс Дамблдор, вручая медали. Сначала Авроре, затем Тому — тяжёлые, сверкающие золотом награды. — Пусть этот знак отличия напоминает вам, что правда и смелость всегда торжествуют.       «Надеюсь, что нет, профессор, — пронеслось в голове у Авроры, когда её пальцы сжали медаль. — Иначе все узнают, что только что вы наградили убийц Миртл Уоррен».       Горькая ирония кольнула внутри, но на её лице застыла лишь сдержанная, почти застенчивая улыбка.       Аврора почувствовала, как Том с лёгким интересом скользнул взглядом по толпе, будто смакуя этот момент. Он выглядел безупречно — немного серьёзным, чуть задумчивым, идеальным воплощением героя, каким его хотели видеть окружающие.       Они развернулись к залу, встав по обе руки от Дамблдора. В тот же миг их ослепила вспышка фотоаппарата. Всё произошло так быстро, что Аврора едва успела моргнуть. Щелчок, вспышка, и момент запечатлён — теперь он навсегда останется в истории школы. Завтра это фото появится на первой полосе «Ежедневного пророка» с броским заголовком:       «Юные герои, раскрывшие убийство студентки прямо в стенах Хогвартса».