Связанные одной нитью

                                                                  В политике, мой милый, — вам это известно, как и мне, — нет людей, а есть идеи; нет чувств, а есть интересы. В политике не убивают человека, а устраняют препятствие, только и всего.

Александр Дюма, «Граф Монте-Кристо»

      Прошло почти два месяца с момента покушения на Лестрейнджа. События того вечера потрясли магическую Британию, и с тех пор каждый день приносил новые слухи, версии и догадки. Уже на следующее утро после нападения Верховный чародей выступил с обращением к народу — его речь транслировали по всем магическим радиостанциям. Лестрейндж заверил, что жив и полон решимости найти и наказать тех, кто стоял за покушением.       Последний из трёх нападавших скончался в Мунго спустя неделю после происшествия. По официальной версии — от полученных травм. По неофициальной — по приказу самого Лестрейнджа, как месть за смерть Мальсибера.       Единственным выжившим оказался гоблин — тот самый, что нанёс Лестрейнджу удар. Он стал ключевой фигурой в расследовании. Визенгамот предложил ему сделку: назвать имя заказчика — в обмен на помилование. Гоблин согласился. Его статус сменился с обвиняемого на свидетеля, и уже через две недели он должен был выступить на суде по делу Лича.       Все прекрасно понимали, что показания будут направлены против Даффа. Его положение становилось всё более шатким. Противостояние с Триумвиратом, начавшееся как закулисная борьба, превратилось в полномасштабную информационную войну, расколовшую магическую Британию на два непримиримых лагеря.       Одна сторона — сторонники Даффа — утверждала, что всё это лишь тщательно спланированный заговор, устроенный чистокровными семьями, стремящимися вернуть себе утраченные позиции. Они называли Триумвират алчной и циничной организацией, готовой на всё ради устранения конкурентов и сохранения собственной гегемонии. Листовки, прокламации и магические газеты, поддерживающие Даффа, пестрели заголовками вроде: «Коррумпированные аристократы возвращаются» и «Театр обвинений: Триумвират против народа».       Противоположный лагерь — сторонники Триумвирата — стояли на других позициях. Для них Дафф и его команда были не более чем амбициозными авантюристами, замешанными в махинациях и теневых сделках. Слухи о заговоре они считали дешёвой уловкой, призванной отвлечь внимание от реальных преступлений. «Верховный чародей защищает закон, а не личные интересы!» — гласили заголовки лояльных газет.       Каждая сторона изо всех сил отстаивала свою истину: дебаты в Визенгамоте превращались в яростные словесные баталии, на улицах проходили пикеты, а в пабах не утихали споры. Но, как это часто бывает, истина оставалась где-то посередине — или, быть может, ускользала вовсе. И хотя обе стороны громко заявляли о широкой поддержке, никто не мог сказать точно, на чьей стороне в действительности стояло большинство волшебников.       Деление на два лагеря не обошло и стены Хогвартса. Как и следовало ожидать, сторонниками Триумвирата в первую очередь стали слизеринцы — многие из них происходили из древних чистокровных родов, для которых идея власти по праву крови была естественна.       Сторону Даффа, напротив, заняли магглорождённые волшебники и значительная часть полукровок. Они опасались, что в случае его падения власть вновь окажется в руках аристократии, а это означало бы откат назад — отмену тех самых реформ, которые за последние годы изменили Британию. Права магглорождённых и сквибов, обновление системы образования, борьба с дискриминацией.       Все эти события тяжело сказывались на детях участников конфликта. Малфой, обычно уверенный и самодовольный, заметно сник. Он избегал разговоров о политике, что было совершенно нехарактерно для него. Каждый взгляд или упоминание о происходящем заставляли его замыкаться в себе ещё больше.       Блэки также выглядели угрюмо, их привычная гордость была заметно омрачена. Особенно тяжело было двойняшкам, на которых сыпалось давление как со стороны семьи, так и со стороны сверстников. Беллатриса старалась держаться уверенно — высоко поднятая голова, колкие замечания, насмешливая улыбка. Но за этой маской всё чаще прорывались вспышки раздражения, резкость, срывы на пустом месте. Это была её защита — способ не показать, как сильно её беспокоит происходящее.       Аврора же, напротив, с каждым днём становилась всё мрачнее, по мере того как приближался суд. Её обычная живая энергия и дерзкая уверенность будто испарились, уступив место напряжённости и молчаливому беспокойству. Она не участвовала в беседах в гостиной и всё чаще пряталась за книгами. Почти всё свободное время уходило на подготовку к экзаменам. Но взгляд, устремлённый в страницы, часто стекленел — мысли явно блуждали где-то далеко.       Единственным местом, где пробивался её прежний дух, оставались дуэли с Томом. Она выкладывалась до предела, изгоняя накопившиеся эмоции в бою. Её заклинания становились резкими, почти агрессивными, атаки — неожиданными и яростными. Том понимал, что за этим стоит, но не вмешивался. Он давал ей возможность выговориться — на языке, который она выбрала сама.       Единственным, кто, казалось, не поддавался общей хмурости, был Нотт. Более того, он, наоборот, стал ещё активнее. Его и без того разгульный образ жизни сейчас стал совсем очевидным: алкоголь, мимолётные связи, лихие выходки. Майкл шёл на всё, чтобы отвлечь себя от мыслей о судьбе своего отца.       Этой ночью Том и Аврора патрулировали школу, исполняя обязанности старост. Замок погрузился в привычную ночную тишину, нарушаемую лишь шелестом портретов, меняющих позы, да редкими скрипами старых ступеней. Единственным источником беспокойства вновь оказался Пивз — верный разрушитель порядка, который на этот раз занялся любимым развлечением: дорисовывал на портретах непристойности, вызывая бурное возмущение у изображённых персонажей.       Увы для него, он попался под руку Авроре. Настроение у неё было и без того неважным, и не успел Пивз выдать привычную колкость, как получил такой разнос, что даже Том поёжился. Полтергейст, быстро оценив обстановку, сдался без боя и ретировался в ближайший туалет.       После этого инцидента патрулирование прошло спокойно. Том избегал тяжёлых тем, особенно суда. Вместо этого они обсуждали СОВ: спорили, какие предметы окажутся самыми сложными, делились планами подготовки. Затронули и легилименцию — здесь Том уже достиг заметных успехов, но Аврора по-прежнему оставалась сильнее, что, хоть он и не показывал, задевало его самолюбие.       — Чем займёшься на Пасхальных каникулах? — спросила Аврора, когда они уже подходили к гостиной.       — Тем же, чем и всегда. Почитаю, выучу пару новых заклинаний… может, попробую научить Морту играть в шахматы, — с усмешкой ответил Том, бросив на неё взгляд.       Он заметил, как уголки губ Рори дрогнули, выдавая едва заметную улыбку. В последнее время видеть её улыбающейся было роскошью, поэтому внутренне он обрадовался, что смог вызвать хоть такую маленькую реакцию.       — Я бы на твоём месте ей поддавалась. Кто знает, как она отреагирует, если проиграет, — пробормотала Аврора, нахмурившись. Её голос звучал отстранённо, и Том понял, что, несмотря на её попытки поддержать разговор, мыслями она была далеко. Её слова казались дежурными, пустыми, лишёнными привычной живости.       — Не обижайся на меня, — вдруг произнесла Аврора, остановившись.       Том сразу понял, что она снова проникла в его чувства, считала эмоции. Раньше это вызывало у него раздражение, но с недавних пор он перестал остро реагировать на её способность. Это стало естественной частью их общения, почти рутиной. Впрочем, в её даре эмпата он начал видеть и определённый плюс: Том никогда не умел говорить о своих эмоциях, а с Авророй этого не требовалось — она всё понимала без слов. Правда, не всегда он хотел, чтобы она знала то, что творилось у него внутри.       — Не обижаться на то, что ты копаешься в моих эмоциях, или на то, что почти не слушаешь, что я говорю? — спокойно уточнил Том, приподняв бровь.       — И то, и другое, — тихо ответила она.       Аврора остановилась у стены и медленно опёрлась на неё спиной. Том встал напротив, молча ожидая, когда она заговорит. В её глазах промелькнула нерешительность, пальцы дрогнули — она явно подбирала слова.       — Завтра я еду домой. Увижу родителей, — произнесла она, глядя куда-то в сторону, избегая его взгляда. — И, в целом, я рада. Мы не виделись с тех пор, как я уехала в Хогвартс. Я наконец увижу их лично и… — её голос дрогнул. — Просто боюсь, что…       Она запнулась.       — Поймёшь, что отец виновен? — спокойно договорил за неё Том.       Вместо ответа она шагнула вперёд и обняла его, прижавшись к его груди. Это было неожиданно, но Том не стал отстраняться — сам толком не понимал, почему. Просто обнял её в ответ. Они молчали. Он знал: любые слова сейчас будут лишними. Пустые фразы вроде «всё будет хорошо» прозвучали бы фальшиво и только оттолкнули бы её.       Он знал: как бы ни повернулись события, Авроре будет больно. Если её отец невиновен и стал жертвой игр Даффа, то ему грозит смертельная опасность. Но если Орион Блэк действительно причастен к заговору — правда может выйти наружу, и тогда последствия для их семьи будут разрушительными.       Они стояли так какое-то время, позволяя тишине укрыть их, словно мягким пледом. Том не спешил разрывать объятия — казалось, стоит ему сделать шаг назад, и между ними снова возникнет невидимая стена. Неожиданно для себя он понял, что этот момент не тяготит его, а, напротив, приносит странное ощущение покоя. С Авророй было легко — даже сейчас, когда всё вокруг рушилось.       Она слегка пошевелилась и отстранилась. Тревога в её взгляде поубавилась, лицо стало мягче. Неожиданно она потянулась к нему и легко поцеловала в щёку — коротко, едва ощутимо, но в этом жесте было всё: благодарность, доверие, тепло.       Аврора шагнула к стене и произнесла пароль. Та послушно отодвинулась, открывая вход в гостиную. Том молча последовал за ней внутрь.       Как и ожидалось, все уже спали. Комната была пуста, лишь угольки догорали в камине, отбрасывая тусклый, тёплый свет на стены и мебель. В этом полумраке тишина казалась особенно плотной, создавая ощущение уединённости.       — Увидимся завтра утром, — негромко сказал Том.       — Сомневаюсь, — отозвалась Аврора, обернувшись. — Мы не поедем с остальными на поезде. Родители уверены, что на вокзале будет толпа журналистов. Они и так караулят нас где только могут, а тут — идеальный шанс. Поэтому папа договорился со Слизнортом. Мы используем его камин, чтобы переместиться прямо домой. Уедем рано, ещё до завтрака.       Том ощутил, как внутри неприятно сжалось. Новость расстроила его, хотя он и не собирался это показывать. Но Аврора, конечно же, всё поняла. Уголки её губ дрогнули в слабой, почти извиняющейся улыбке.       «Опять считываешь мои эмоции», — подумал он.       — У нас есть дневники, — напомнила она, стараясь звучать бодро. — Будем переписываться.       — Через дневник мы не сможем сделать это, — тихо возразил Том, делая шаг ближе.       Он наклонился, собираясь поцеловать её, но в этот момент с другого конца комнаты раздался громкий шум. Они оба резко отпрянули друг от друга и повернулись в ту сторону, пытаясь понять, что стало источником звука.       — Où est donc ma baguette ? Où cette petite peste l’a-t-elle cachée? — донёсся голос Розье, звучащий как причитания.       — У него врождённый талант прерывать нас в самый интересный момент, — прошептала Аврора, качнув головой. Затем, сделав пару шагов вперёд, обратилась к кузену: — Эван, что ты ищешь так поздно?       — Ох, вы здесь! — воскликнул Розье, изображая удивление. — А я и не заметил вас.       Том закатил глаза. Он уже привык к тому, что Эван с завидным постоянством «случайно» оказывается рядом в неподходящие моменты. С тех пор как Розье прознал об их с Авророй отношениях, он взял на себя роль блюстителя их тайны. Не спускал с них глаз на уроках, спрашивал у Тома, куда тот направляется, и, что раздражало больше всего, дожидался его возвращения после ночных патрулей с Авророй. Казалось, Эван волновался о сохранении их секрета сильнее, чем они сами, и делал всё, чтобы тот не всплыл наружу.       Но чрезмерное рвение не вызывало у Тома благодарности — скорее раздражение. Эти постоянные вмешательства не только отнимали у них с Авророй драгоценные минуты уединения, но и создавали ощущение, будто за ним всё время кто-то следит. Эван, несомненно, хотел как лучше, но его излишняя забота скорее напоминала навязчивое опекунство, которое Том совершенно не приветствовал.       — Вика, пушистая катастрофа, опять стащила мою палочку, — заявил Розье с таким драматизмом, будто его только что ограбили. — Я оставил её на тумбочке, пошёл в душ, а когда вернулся — всё, ни следа. Конечно, я первым делом обыскал всю спальню, подумал, может, закатилась под кровать. Но, увы — rien du tout! Зато — представляете? — нашёл свой старый учебник по Астрономии! Весь прошлый год его искал, а он, оказывается, мирно пылился за кроватью. Невероятно! Так, о чём это я?.. Ах да, палочка!       Том закатил глаза, прекрасно понимая, что история только началась.       — Когда я понял, что в спальне её нет, решил обшарить коридоры. Мало ли, вдруг Вика утащила её недалеко. Но нет! Эта проказница проявила настоящее старание! Я обыскал почти каждый угол. Начал с кресел. Кстати, на одном обивка порвалась, обязательно надо сообщить об этом Принглу, пока оно совсем не развалилось…       Том сжал свою палочку в руке, изо всех сил сдерживая острое желание наслать на Розье какое-нибудь проклятие. Он бросил быстрый взгляд на Аврору: та уже в отчаянии массировала виски, тщетно пытаясь вставить хоть слово. Поток причитаний Эвана был столь бурным и непрекращающимся, что её попытки буквально утопали в этом речевом водовороте.       Том, больше не в силах выносить бесконечную тираду, молча поднял палочку. Направив её чуть правее от Розье, он спокойно произнёс:       — Акцио.       В ту же секунду из-за ближайшего столика взмыла кипарисовая палочка с серебряной рукоятью и мягко опустилась ему в ладонь.       — Она лежала прямо сзади тебя, на столе, — сухо сообщил Том, бросая палочку Эвану.       — Merci, mon ami! — воскликнул тот с неподдельной радостью, ловко поймал её и, не раздумывая, бросился обнимать Тома с таким воодушевлением, будто тот только что вытащил его из горящего здания.       «С твоей кузиной обниматься куда приятнее, чем с тобой», — мрачно подумал Том, отпихивая Розье.       — Что ж, хорошо, что палочка нашлась, — произнесла Аврора, переступая с ноги на ногу.       В комнате повисло молчание. Том и Аврора терпеливо ждали, что Эван наконец отправится в спальню, но он и не думал этого делать. Его присутствие казалось совершенно естественным, будто он действительно не замечал их ожидания. Аврора, видимо, поняла, что никакой надежды на уединение с Томом больше нет. С лёгким вздохом она произнесла:       — Мне завтра рано вставать, так что я пойду спать, — её губы тронула лёгкая улыбка, больше похожая на вежливый жест, чем на искреннюю радость. — Спокойной ночи, дорогой, — она слегка наклонилась и чмокнула Эвана в щёку, а затем повернулась к Тому: — Пока, Том.       — Пока, — ответил он, безучастно перебирая палочку в руках.       Когда Аврора пропала из виду, Том резко ткнул Розье палочкой в бок, вынудив того недовольно вскрикнуть и прижать руку к месту «ранения».       — Розье, ты меня уже достал! Бегаешь за нами, как курица-наседка за цыплятами, — процедил Том, сверля его взглядом.       Эван выпрямился, моментально приняв оскорблённую позу, полную благородного негодования:       — Курица бы не бегала за цыплятами, если бы те вели себя осторожно, — с пафосом ответил он. — Ваши дежурства магическим образом затягиваются на часы, воркуете друг с другом, как голубки, а теперь, значит, решили в гостиной целоваться? Любовь, конечно, слепа, но люди вокруг — нет! Если вас кто-то заметит… — он театрально взмахнул руками, изобразив крайнюю степень ужаса.       Том закатил глаза, едва удерживая себя от того, чтобы снова не ткнуть Розье палочкой, но на этот раз сильнее.       — Вы меня должны благодарить, а не палочкой тыкать. Я ведь стараюсь ради вас. Знаешь, сколько раз мне приходилось подстраивать всё, чтобы вас не заметили? Между прочим, я переживаю! Вы для меня как…       Том, решив не тратить больше ни секунды на его нравоучения, развернулся и быстрым шагом направился в сторону спален. Розье, увлечённый своим монологом, не сразу заметил, что остался один.       — … и я уверен, что ты… Где ты? — Розье огляделся и замолчал. — Том?       С верхней ступеньки Том помахал ему с выражением невыразимого облегчения на лице, а затем мгновенно скрылся за поворотом, оставив Розье в одиночестве среди угасающих огоньков камина.

***

Дом Блэков, площадь Гриммо, 12.       За окном уже вовсю царствовала весна. Воздух стал мягким и тёплым, насыщенным ароматами пробуждающейся природы. На ветвях распускались первые почки — крошечные зелёные искры, предвещающие скорое буйство листвы. Из земли осторожно пробивались первоцветы, раскрашивая пейзаж яркими мазками. Всё вокруг оживало.       Но эту идиллическую картину нарушало одно обстоятельство — мракоборцы. Их было не меньше десятка, и они неотступно курсировали вокруг дома, как настойчивые тени. В каждом шаге ощущалось напряжение, в каждом взгляде — тревожная настороженность. Для магглов они оставались невидимы благодаря наложенным чарам, но волшебникам было невозможно их не замечать.       Аврора смотрела на эту картину с едва заметной горечью в глазах. Они уже привыкли к такому вниманию, но в глубине души ей всё же хотелось, чтобы их дом был просто домом — спокойным, уютным, защищённым от внешнего мира.       — Какой толк от мракоборцев, шатающихся вокруг нашего дома? — раздражённо бросила Аврора, не отрывая взгляда от окна в гостиной. В её голосе звучало откровенное недовольство, а пальцы нервно теребили подол юбки. — Папа и так наложил на дом все возможные защитные чары. Даже если нас решит штурмовать целая армия, у них ничего не выйдет.       — Аврора, мы уже говорили об этом, — раздался строгий голос матери. Она взмахнула палочкой, и тяжёлые бархатные шторы сомкнулись, отрезая дочери вид на двор. — Пока не закончится расследование, мракоборцы приставлены к дому для охраны.       — Надеюсь, нас они будут охранять лучше, чем Лестрейнджа и Мальсибера, — язвительно пробормотала Аврора, бросив на мать дерзкий взгляд.       — Я сказала, хватит, — перебила её Вальбурга. Она не повысила голос, но в её тоне прозвучала такая ледяная строгость, что Аврора невольно сжалась. Этот голос всегда действовал сильнее любых криков.       Мать коротко указала на кресло у камина:       — Сядь.       Аврора помедлила, сжала губы, но подчинилась.       — Вы всё равно не даёте мне яйца разукрашивать, — буркнула Аврора, плюхаясь в кресло.       — Те яйца, что расписывала ты, подошли бы разве что для Хэллоуина, а не для Пасхи, — невозмутимо отозвалась Нарцисса, не отрываясь от тонкой кисти. На скорлупе под её рукой распускался аккуратный изумрудный листик.       Аврора закатила глаза и демонстративно скрестила руки на груди. Её взгляд упал на стол с идеально окрашенными яйцами, и досада только усилилась.       — Не переживай, сестрёнка, — лениво протянул Сириус, откладывая в сторону свежий выпуск «Пророка» с раскрытым разделом спортивных новостей. — Мне тоже не дают проявить свой творческий потенциал.       — Употреблять слова «ты» и «потенциал» в одном предложении — безусловно, ошибка, — холодно заметил Регулус, бросив на брата ироничный взгляд.       Сириус вскинул бровь — словно уязвлённый, — но уже в следующую секунду нацепил выражение показной важности:       — Малявка, уважай старших, — протянул он с напускной строгостью.       Намечающуюся словесную дуэль пресекла Беллатриса.       — Если вы оба не заткнётесь, я приглашу на праздник Чарли, — бросила она с угрозой в голосе, метнув на братьев тяжёлый взгляд.       Сириус и Регулус переглянулись — и уже в следующую секунду, будто по негласному соглашению, демонстративно обнялись, с преувеличенной теплотой хлопая друг друга по спинам.       — Вот так бы сразу, — сухо отрезала Беллатриса.       В этот момент в гостиную вошёл отец. Несмотря на временное отстранение от работы в Министерстве, он проводил в своём кабинете больше времени, чем когда-либо. За массивной дверью он с головой уходил в подготовку к предстоящему судебному разбирательству, на котором должны были давать показания и он сам, и остальные члены Триумвирата. Паркер Роули, адвокат отца, стал частым гостем в доме Блэков — с его помощью шла кропотливая работа над линией защиты, от которой зависело слишком многое.       Отец выглядел усталым, но в его осанке и движениях всё ещё чувствовалось привычное достоинство. Он неторопливо прошёл в центр комнаты, окинул взглядом собравшихся — и с лёгкой усмешкой заметил:       — Что за вспышка братской любви? Это точно наши дети?       Шутливый тон вызвал еле заметную улыбку на лице матери, сидевшей в кресле. Величественная, как всегда, она позволила себе на мгновение чуть-чуть смягчиться.       — Очень смешно, мистер отец, — протянул Сириус, натянуто усмехнувшись. — Мы, между прочим, очень друг друга любим.       — И очень не любим Шарфика, — добавил Регулус, и оба синхронно закивали, будто заранее отрепетировали.       — Прекратите его так называть, — строго одёрнула их Беллатриса, метнув в братьев холодный взгляд.       — А это не мы придумали, — буркнул Сириус, но тут же осёкся, поймав предупреждающий взгляд Рори.       — Да уж, без вас тут было непозволительно тихо, — с лёгкой усмешкой заметил отец и опустился на диван рядом с Беллатрисой, намереваясь немного перевести дух.       Тема предстоящего суда оставалась негласно запрещённой для обсуждения. Ещё в первый день их приезда, за ужином, отец с привычной уверенностью заявил, что обвинения Даффа — не более чем выдумка и клевета. Он заверил всех, что против него нет и не может быть никаких доказательств, и добавил, что детям не о чем волноваться. Эти слова успокоили почти всех. Сириус и Регулус отмахнулись от сомнений. Беллатриса тоже не поднимала вопросов — если отец так спокоен, значит, всё под контролем. Но Аврора и Нарцисса не могли избавиться от гнетущего чувства тревоги.       Нарциссу преследовал один и тот же сон, начавшийся ещё с Рождественских каникул. Он был тревожным, пугающим — и с каждым повтором казался всё более вещим. Она делилась своими опасениями с родителями, но те только отмахивались, уверяя, что это всего лишь впечатлительность, разыгравшаяся на фоне напряжённой обстановки.       Аврора не верила в пророческие сны, но беспокойство делила с сестрой пополам. Её интуиция подсказывала, что отец что-то недоговаривает. За его безупречно спокойным тоном скрывалось нечто иное, гораздо более сложное и опасное. Она не решалась спросить напрямую. Где-то в глубине души Аврора уже знала: даже если соберётся с духом и задаст вопрос, услышанное вряд ли принесёт облегчение. Напротив — оно могло открыть двери к тому, к чему она вовсе не была готова.       Сейчас всё семейство Блэк проводило время вместе в гостиной. Мама и Нарцисса сосредоточенно раскрашивали яйца к Пасхе, поскольку только они в семье обладали талантом художника. Остальные, не отягощённые подобным даром, коротали время за разговорами, наполняя пространство уютным, почти идиллическим шумом.       Регулус с воодушевлением рассказывал о своём первом годе в Хогвартсе, щедро делясь мелкими, но важными для него деталями: от строгих преподавателей до курьёзов на уроках. Аврора, хмурясь, жаловалась на приближающиеся СОВ и была уверена, что провалит каждый из них. Беллатриса жаловалась не на экзамены, а на саму Аврору, чьё нытьё уже успело довести старшую сестру до предела. Слово за слово, и ссора между ними почти перешла в фазу боевых действий: яйца, кажется, вот-вот должны были полететь в ход. Но строгие взгляды мамы и Нарциссы, которые ревно берегли свои творения, быстро усмирили их пыл, возвращая мир в гостиную.       Сириус вёл себя, как обычно: не делился ни новостями, ни подробностями жизни в Гриффиндоре, прекрасно зная, что это вызовет у родителей только недовольство. Но язвительные комментарии по чужим рассказам он себе не запрещал.       — Я слышал, у вас впереди последний матч с Когтевраном, — сказал отец, обращаясь к Авроре. — Надеюсь, победа будет за вами?       — Однозначно, — уверенно откликнулась она, расправив плечи.       — Ну-ну, не спеши, сестрёнка, — усмехнулся Сириус. — Пока что в турнирной таблице лидирует Гриффиндор, — он смаковал каждое слово.       — Ты правильно заметил — пока что, — парировала Аврора, прищурившись. — Вы с Пуффендуем уже сыграли все свои матчи. Новых очков вам не набрать. А нам нужно всего пятьдесят — и мы выходим на первое место. Пустяки. Когтеврану победы не видать.       — У когтевранцев всегда была сильная команда, — задумчиво сказал отец, закидывая ногу на ногу. В его голосе скользнула тень ностальгии. — Помню, на шестом курсе, когда я стал капитаном сборной Слизерина, мы играли первый матч именно с ними. Я был самоуверен, думал — раздавим. В итоге проиграли... со счётом 270:0.       — Что?! — Аврора уставилась на него, округлив глаза. — Вы даже ни разу не забили?       — Почему же, — вмешалась мама, сдерживая улыбку. — В тот день они забили один гол. Себе.       — Это была случайность! — возмутился отец, скрестив руки. — Так вышло! И вообще, я уверен, что они тогда наслали на нас порчу!       Комната взорвалась смехом.       — После этого он заставил всю команду носить обереги на каждый матч, — добавила мама с лукавой улыбкой, скользнув по мужу взглядом.       — Ты вспоминаешь только позорное, — притворно обиделся отец. — Между прочим, несмотря на тот разгром, в конце года мы всё-таки взяли Кубок.       — Поразительно, что обереги не стали частью официальной формы слизеринской команды, — хмыкнул Сириус, за что тут же удостоился выразительного взгляда от отца, который почему-то только раззадорил общий смех ещё сильнее.       Подобные моменты, когда вся семья собиралась вместе, смеялась и обсуждала мелочи, были редкими. Очень редкими. Каждое такое мгновение казалось хрупким, словно тонкая стеклянная фигура, готовая вот-вот разбиться. Аврора чувствовала, как в её груди нарастает страх. Страх того, что такие моменты могут больше не повториться, что этот может стать последним.       Её взгляд остановился на отце. Он выглядел удивительно спокойно — лёгкая улыбка играла на его губах, взгляд был расслабленным, словно за окном не стояли мракоборцы, стерегущие их дом, словно его жизнь и будущее не зависели от предстоящего суда. Но именно это его спокойствие пугало её ещё сильнее. Она не могла понять, действительно ли отец был так уверен в том, что выиграет суд, или же это была просто маска, которая должна была успокоить всех, кто смотрел на него.       Аврора ощутила, как её ладони сжались в кулаки. Мысли о том, что за этой семейной идиллией может скрываться непоправимая трагедия, отозвались в её сердце глухой болью. Она хотела, чтобы этот момент длился как можно дольше, чтобы смех звучал ещё громче, а разговоры не прекращались.       Из мыслей Аврору выдернул Кикимер, внезапно появившийся в комнате.       — Мои благородные хозяева, — произнёс он, глубоко кланяясь. — Кикимер пришёл сообщить, что прибыл мистер Роули. Он ожидает вас в кабинете, хозяин, — с почтением обратился он к отцу.       Отец едва заметно нахмурился, но быстро взял себя в руки. Он не хотел показывать ни усталости, ни раздражения.       — Сейчас буду, — коротко ответил он, поднимаясь с кресла. — Это надолго, так что ужинайте без меня.       Он шагнул к матери, поцеловал её и, махнув рукой детям, вышел из гостиной. Дверь за ним захлопнулась. Аврора почувствовала на себе взгляд Нарциссы, но не стала его встречать. Не было нужды что-то говорить. Всем и так было ясно, куда ушёл отец — и с чем связана эта встреча.

***

      Аврора лежала в темноте, уставившись в потолок. Потом перевернулась на бок и натянула одеяло до подбородка. Тишина казалась слишком громкой, а каждый шорох за окном раздражал и не давал покоя. Она пыталась считать овец, потом — коров, собак, даже мышей, но все эти стада и стайки проносились в голове, не принося с собой ни покоя, ни сна.       Тяжело вздохнув, Аврора села в постели. Пол был холодным, и она быстро сунула ноги в тапочки. Стараясь не шуметь, подошла к двери, осторожно приоткрыла её и шагнула в коридор.       Бессонница была её давней спутницей. Бывало, что она не спала подряд несколько дней, отчего у неё начинались страшные мигрени и нервные срывы. Всё это было платой за её дар эмпата.       Способность чувствовать чужие эмоции — редчайший дар в волшебном мире. Ещё в древности китайские целители пришли к выводу, что мозг эмпата устроен иначе: его восприятие настроено на невидимые потоки чувств, исходящих от других. Пропускать через себя чужие эмоции — задача невероятной сложности, тяжело отражающаяся на психике самого эмпата. Радость, например, наполняет его тело тем же светом и теплом, что испытывает источник этого чувства — он радуется вместе с другим, как будто это его собственное счастье. Но с такой же ясностью эмпат ощущает и боль, горе, страх, ненависть, отчаяние — всё это проникает в него, обнажая нервы и оставляя внутренние ожоги.       Главное правило эмпата — уметь различать, где заканчиваются чужие чувства и начинаются собственные. Стоило позволить чужому страху или отчаянию захлестнуть себя — и грань между «я» и «не-я» размывалась. Потеря этого контроля могла обернуться тяжёлыми последствиями, вплоть до серьёзных психических срывов, от которых не спасала ни магия, ни годы обучения.       Поэтому дар требовал осторожности. Нельзя было использовать его постоянно — разум не выдерживал. В такие периоды Аврора чувствовала себя разбитой вазой, склеенной неумелыми руками. Она знала, что приступ пройдёт, но каждый раз он пугал её — лишал сна, отнимал внутреннюю опору.       Раньше в такие ночи она часто слонялась по дому в поисках хоть какого-нибудь занятия, чтобы унять тревогу. Будить кого-то из семьи не хотелось — она всегда старалась оставаться незаметной. Но и одиночество пустых коридоров давило ещё сильнее. Поэтому она нередко шла на кухню.       Там её неизменно встречал Кикимер. Он поил хозяйку тёплым молоком с мёдом и рассказывал старые истории — о её предках, о прошлом дома, о том, что помнил сам. Старый, преданный домовик, служивший семье Блэк много поколений, он знал не только привычки и слабости своих хозяев, но и тайны, которые давно канули в прошлое. Его негромкий, слегка сиплый голос успокаивал Аврору, и она слушала его с тем же вниманием, с каким в детстве слушают сказки.       Направляясь на кухню, Аврора заметила свет, горящий в кабинете отца.       «Он тоже не спит», — мелькнула мысль.       Аврора замерла напротив двери кабинета, разрываясь между желанием зайти и остаться в тени. Если она войдёт, то что скажет? Как начать этот разговор? Какие слова подобрать? Или, может быть, лучше спуститься на кухню, к привычному уюту и историям Кикимера?       Она чувствовала, как любопытство борется с осторожностью. Ей хотелось узнать правду — о делах отца, о его роли во всех этих событиях. Но что, если эта правда окажется слишком горькой, слишком пугающей? Иногда незнание казалось безопаснее.       Мысли хаотично метались, одно сомнение сменяло другое. Но чем дольше она стояла, тем сильнее росло желание сделать шаг вперёд. Аврора глубоко вдохнула, и её рука, будто подчиняясь не ей, прикоснулась к дверной ручке и плавно толкнула дверь вперёд.       Отец сидел на диване, склонившись над бумагами. Рядом, на низком столике, стояли открытая бутылка огневиски и почти пустой стакан — судя по всему, не первый за вечер. В одной руке он держал папку с документами, в другой — тлеющую сигарету.       Аврора приоткрыла дверь так тихо, что он не сразу заметил её. Но когда его взгляд поднялся из-под страниц, он вздрогнул, а сигарета выпала из пальцев.       — Аврора! — резко воскликнул он, растерянно оглянувшись.       — Прости. Мне надо было постучать, — сказала Аврора, чуть сжав плечи.       — Всё в порядке, — он выдавил улыбку. — Я просто подумал, что это твоя мать. У вас с ней удивительный талант — подкрадываться бесшумно. Не стой в дверях. Садись, — он указал на место рядом.       Взмахом палочки он заставил пепельницу исчезнуть и перевернул бумаги, не давая дочери случайно увидеть их содержимое.       — Почему ты не спишь? Уже поздно, — спросил он, мельком взглянув на часы.       — Бессонница, — коротко ответила Аврора. — А ты?       — Работаю. Подготавливаю документы к суду — это доказательства, которые мы представим перед Визенгамотом. Роули заберёт их утром и передаст Лестрейнджу.       Он произнёс это спокойно, почти отстранённо, но напряжение в его голосе всё же ощущалось. Аврора не могла поднять взгляд на отца. Её глаза упорно блуждали по столу, заваленному бумагами, на которых лежала его рука. Его пальцы слегка постукивали по краю страницы. Если эти бумаги содержат доказательства в его защиту, то почему он так настойчиво не хочет, чтобы она их видела? Возможно, их содержимое не совпадает с его словами, не подтверждает ту уверенность, которую он демонстрирует.       Голова раскалывалась, боль пульсировала где-то на грани сознания, мешая сосредоточиться. Мысли возникали, но словно выскальзывали, обрывались, не оставляя чётких ответов.       — Аврора, — раздался голос отца, вырывая её из раздумий.       Она вздрогнула и обернулась.       — Послушай, — он устало взъерошил свои волосы, жест, который она видела у него сотни раз, когда он нервничал. — Я понимаю, что вся эта ситуация с судом сильно на тебя давит. Мне правда жаль, что из-за моих дел страдаете вы, дети. Но скоро это всё закончится. Мы выиграем этот суд, можешь быть уверена.       «А почему ты так уверен, папа?» — мелькнула мысль, слишком громкая, чтобы проигнорировать.       Она набралась храбрости и придвинулась ближе, робко коснувшись его руки.       — Пап, — её голос прозвучал тише и менее уверенно, чем она надеялась. — Я попрошу тебя ответить на один вопрос. Только честно. Прошу, не лги. Я приму любой ответ, не стану осуждать и уж тем более никому не скажу. Просто… не ври.       Отец вскинул на неё взгляд. В его глазах скользнула тень сомнения, но он всё же кивнул, давая понять, что готов её выслушать. Аврора глубоко вдохнула, собрав все свои силы, чтобы задать вопрос, который жёг её изнутри. Она попыталась заглушить боль в висках, сконцентрироваться — не на словах, а на эмоциях, которые чувствовала от отца.       — Те обвинения, которые выдвигает Дафф… Это правда? Ты действительно замешан в убийстве Лича? — её голос дрогнул, выдавая всю внутреннюю борьбу.       — Конечно же, нет, — ответил он. Его голос был спокоен, твёрд, лишённый малейшего колебания. — Аврора, я бы никогда не пошёл на подобное. Я не любил Лича, но я не убийца. И уж тем более не революционер.       Он смотрел ей прямо в глаза, но Аврора вдруг почувствовала, как от его слов что-то внутри неё оборвалось.       «Он соврал. Соврал мне… Отец мне соврал», — осознание этого пришло как удар молнии, обжигая сознание.       Её глаза наполнились слезами, и первая тяжёлая капля скатилась по щеке, оставив за собой горячий след.       — Ну всё, тихо… Успокойся, — отец резко поднялся и крепко прижал её к себе. — Всё будет хорошо, Аврора. Всё будет хорошо.       Она уткнулась лицом в его грудь, вдыхая запах табака, огневиски и чего-то ещё — едва уловимого, но неизменно ассоциировавшегося у неё с ним. Этот запах был с ним всегда, и, несмотря ни на что, сейчас он внушал ей странное, хрупкое чувство безопасности.       Эмоции накрывали её волной — стремительной, глухой, чужой. Она не могла разобрать, какие из них принадлежали ей, а какие исходили от отца. Страх, сожаление, усталость, вина… всё слилось в одно мутное, тягучее чувство. Она понимала: нужно взять себя в руки. Если даст волю слезам — он почувствует, что она ему не поверила.       — Я люблю тебя, папа, — прошептала она, едва сдерживая дрожь.       — И я тебя, принцесса, — его голос стал неожиданно мягким. Он поцеловал её в макушку, крепче прижав к себе, словно желая передать этим объятием уверенность, которой ей так не хватало. — Пойдём. Уже поздно. Завтра встану пораньше и доделаю всё.       Без слов они покинули кабинет. По коридору они шли молча, каждый погружённый в свои мысли. Тишину нарушали лишь недовольные реплики портретов, развешанных вдоль стен. Старые Блэки ворчали сквозь сон, возмущённые тем, что кто-то — пусть даже собственные потомки — осмеливаются слоняться по дому в столь поздний час.       Отец проводил Аврору до самой двери. На пороге он на мгновение остановился, заглянул ей в глаза — будто собирался что-то сказать, но передумал. Лишь коротко поцеловал и отвернулся. Не оглядываясь, он медленно поднялся по лестнице, наверх, в сторону своей спальни.       Аврора вошла в комнату и плотно прикрыла за собой дверь. На секунду повисла звенящая тишина — а потом внутри неё словно прорвало плотину. Эмоции хлынули лавиной, сминая всё на своём пути. Слёзы вновь потекли по щекам, уже безудержно. Она прижалась спиной к двери, сползла на пол, обхватив голову руками. Горло сжало от сдавленного всхлипа. Всё внутри рвалось наружу: напряжение, боль, страх, бессилие.       Аврора вскочила и подбежала к окну. Одним резким движением она распахнула его настежь, впуская в комнату поток холодного ночного воздуха. Ветер ударил в лицо, взъерошил волосы, и на мгновение показалось, будто стало легче дышать. Но это было иллюзией. Внизу, как и прежде, мерно шагали мракоборцы, патрулируя территорию.       Аврора зажмурилась, сделала глубокий вдох — и в следующий миг её тело стало меняться. Вместо девушки в окне оказалась ворона с блестящими чёрными перьями. Она расправила крылья и вырвалась в темноту, растворяясь в ночи. Взмах крыльев привлёк внимание одного из мракоборцев. Он поднял голову, вглядываясь в небо, но, заметив лишь птицу, равнодушно отвернулся. Обычная ворона — не повод для тревоги.       Когда волшебник принимает анимагическую форму, его собственные эмоции уходят на второй план, уступая место инстинктам и животной сущности. Это позволяло отстраниться от всех тревог, избавиться от тяжелого груза, лежащего на плечах. Именно этот факт стал одной из главных причин, почему Аврора в своё время решилась пройти через сложный процесс превращения в анимага, несмотря на всю его опасность и нелегальность.       Теперь, приняв форму вороны, она почувствовала спокойствие. Всё то, что терзало её душу минуту назад, словно испарилось. Тревоги, боль, разочарование — всё это растворилось в ночном воздухе.       Она не знала, куда направлялась. У неё не было цели, не было маршрута. Ей не нужен был пункт назначения. Сам факт полёта дарил ей ощущение невиданной лёгкости. Взмахи крыльев поднимали её всё выше, подальше от тяжёлой реальности. Воздух был прохладным и свежим, он обволакивал её тело, как шелковое покрывало, неся в неизвестном направлении.       Она взмыла так высоко, что ночной Лондон раскинулся перед ней, словно бескрайнее море огней. Город жил своей жизнью — тихой, далёкой, оторванной от её тревог. Мириады огоньков мерцали в темноте, как звёзды, рассыпанные по земле. Темза серебрилась, извиваясь меж зданий, как змея среди каменных джунглей. Аврора резко нырнула вниз, к воде. Проносясь над гладью, она чувствовала, как от взмахов её крыльев по зеркальной поверхности расходится рябь, разбивая хрупкое спокойствие ночи.       Когда усталость от долгого полёта начала сказываться, Аврора решила остановиться, чтобы передохнуть. Впереди, словно маяк в ночи, гордо возвышался Биг-Бен. Она приземлилась на его верхушку, где часы отсчитывали неумолимый ход времени. Отсюда открывался захватывающий вид на сердце Лондона. Всё внизу казалось крошечным. Поздняя ночь укрыла город своим покровом — на улицах не было магглов, не слышно было их машин или автобусов. Лишь тишина и покой царили вокруг, создавая ощущение, будто весь город принадлежал ей одной, застыл во времени ради неё.       Мысли заполняли её разум, одна мрачнее другой. Осознание того, что её отец — заговорщик, виновный в чьей-то смерти, сдавливало грудь, как стальные тиски. Сейчас он и его сообщники смотрят в глаза общественности и лгут — уверенно, хладнокровно, перекладывая вину на тех, кто ни в чём не виноват. Но что, если обман раскроется? Этот день станет катастрофой. Государственная измена. В таком случае отцу и остальным грозил бы худший из возможных приговоров. Поцелуй дементора, который навсегда вырвет душу из тела.       Аврора содрогнулась. Мысль об этом была невыносима. Что же он натворил? Какие события повели его по такому опасному пути? Её разум судорожно искал хоть какое-то оправдание. Может, его заставили? Может, шантажировали?       Нет. Отец никогда не был человеком, которого можно было бы принудить. Он сам был тем, кто принуждал. Искусный оратор, стратег, он мог убедить любого в чём угодно. Она знала это. Слишком хорошо знала.       Горькая усмешка дрогнула на её губах. Возможно, он не просто участвовал. Возможно, он стоял во главе. Был архитектором всей этой лжи. И эта мысль, лишённая прикрас, пронзила её ледяным ужасом.       И всё же… он её отец. Как бы ужасно это ни звучало — всё равно отец. Сегодня он солгал ей в глаза. Хладнокровно, уверенно. Но будь она на его месте — разве поступила бы иначе?       Аврора задумалась. Она ведь сама не раз лгала — младшим братьям, сестре. Не потому что презирала их или не доверяла. А потому что хотела уберечь. Спрятать от боли, от жестокости мира, который не спрашивает, готова ли ты к его испытаниям.       И может быть, сейчас отец поступил точно так же. Может, в его понимании, ложь стала щитом — не только для него, но и для неё.       Аврора оставалась на вершине Биг-Бена, погружённая в свои мысли, пока ночное небо медленно не уступило место рассвету. С первыми лучами солнца Лондон ожил. Свет медленно разливался по городу, окрашивая крыши домов и извилистую Темзу в золотисто-розовые оттенки.       Она расправила крылья и в последний раз оглядела пробуждающийся пейзаж. Холодный утренний ветер подхватил её, и Аврора направилась обратно домой. Пролетев над патрулирующими мракоборцами, она скользнула в окно своей комнаты, ловко и почти бесшумно, снова приняв человеческий облик.

***

      На Пасхальные каникулы в школе осталось заметно больше студентов, чем на Рождество. Неделя отдыха казалась слишком короткой для долгих поездок домой, поэтому многие предпочли остаться в Хогвартсе — особенно пятикурсники, которые решили посвятить это время подготовке к СОВ.       Среди слизеринцев домой отправились лишь двойняшки Блэк и Забини с Гринграсс: их родовые поместья находились неподалёку, в Шотландии, и дорога не занимала много времени. Розье, поначалу собиравшийся на каникулы во Францию, передумал, узнав, что его сестра останется в Шармбатоне из-за подготовки к выпуску. Он решил не покидать Хогвартс.       Так как в гостиной было достаточно людей, Том бóльшую часть времени проводил либо с Мортой, либо в библиотеке, где находил покой вдали от шума. Его исследования в Запретной секции набирали обороты: он перечитал множество книг, каждая из которых открывала перед ним новые горизонты магических знаний. Однако одна из них выделялась особенно. В первый день каникул он наткнулся на древний фолиант с выцветшей обложкой — «Тайны наитемнейшего искусства», написанный волшебником по имени Оул Буллок.       Эта книга захватила его внимание с первых же страниц. Она была наполнена невероятно редкими тёмными заклинаниями, о большинстве из которых Том даже не слышал. Одни заклинания уничтожали тела, другие уродовали души, третьи накладывали проклятия столь изощрённые, что они поражали даже его воображение. Но среди всего этого смертоносного арсенала было нечто, что выбивалось из общей череды ужасов. Это было описание создания неких крестражей — магических артефактов, которые могли заключить в себе часть души волшебника, делая его фактически бессмертным.       Буллок детально описывал процесс, раскрывая не только сложность магии, но и цену, которую приходилось за это платить. Чтобы разделить свою душу, волшебник должен был совершить убийство. Душа разрывалась актом насилия, и её часть запечатывалась в выбранный предмет.       Том не смог скрыть усмешку, когда прочёл об этом. Убийство. Одна ничтожная жизнь в обмен на бессмертие. Разве это высокая плата?       И всё же, даже с его холодной логикой, эта мысль заставила его задуматься. Смог бы он сделать это? Забрать чью-то жизнь? Каково это — смотреть в глаза своей жертве, чувствуя её страх, и в тот же миг лишить её существования? Сама идея убийства вызывала в нём не страх, а странное любопытство. Это был шаг, который отделял обычного человека от величия, а волшебника — от его богоподобного потенциала.       Том продолжал скользить пальцами по строкам книги, его мысли неумолимо вращались вокруг крестражей. Он чувствовал, что судьба привела его к этому знанию не случайно. Вся эта информация настолько поразила Тома, что ему срочно нужно было с кем-то поделиться. Вернувшись в комнату, он тут же схватился за свой дневник. Взяв перо, он быстро написал:       «Я нашёл одну крайне интересную книгу в Запретной секции».       Прошла минута, затем ещё несколько, но ответа не было. Том сидел, нервно постукивая пальцами по краю дневника, размышляя. Возможно, Аврора ещё не заметила его запись? Или же… не хочет отвечать? С тех пор как она уехала, они ни разу не пользовались своими дневниками. Том несколько раз подумывал написать ей, но каждый раз откладывал. Простые разговоры о том, как он провёл день, казались ему бессмысленными, даже глупыми. Ему хотелось найти повод, который бы действительно заинтересовал её, что-то, о чём она захотела бы говорить. Эта книга казалась достаточно весомым предлогом. Но, может быть, он ошибся?       Из ванной с шумом вышел Розье. Он лениво потянулся и небрежной походкой направился к своему шкафу.       — Не успел вернуться из библиотеки, как снова за книгой? — с улыбкой спросил он, бросив взгляд в сторону Тома.       — Это дневник, — коротко ответил Том, не отрываясь от пустой страницы, на которой красовалась лишь его недавняя запись.       — Ты ведёшь дневник? — с интересом поднял бровь Розье, заглянув через плечо.       Эван и без того был выше большинства, но сейчас даже встал на цыпочки — будто этого было мало, чтобы подглядеть, что пишет Том. Тот, не терпя вторжения в личное пространство, раздражённо захлопнул дневник и бросил на Розье хмурый взгляд.       — Не смотри на меня так. Просто любопытно. Может, ты там стихи пишешь? — ухмыльнулся Эван, не скрывая своего весёлого настроения.       Том лишь молча закатил глаза, не утруждая себя ответом. Эван обладал редким талантом совать нос в чужие дела, словно его искренне увлекало абсолютно всё, что происходило вокруг.       — Ох, только не надо закатывать глаза! Это ты от Рори нахватался её привычек, — фыркнул Розье, расплываясь в весёлом смехе.       Том с трудом сдержался, чтобы не запустить в него книгой. А лучше Круциатусом — в последнее время такое желание посещало его всё чаще. К счастью, в комнату вернулся Майкл, прервав их обмен колкостями. Он только что явился со свидания, которое затянулось на несколько дней, и теперь оживлённо рассказывал о своих приключениях.       Том, которому эти откровения были совершенно безразличны, вновь раскрыл дневник. Его внимание сразу привлекла новая надпись, выведенная размашистым, слегка кривым почерком. Пришлось вглядеться, чтобы разобрать:       «Что за книга? Правила игры в шахматы?»       Уголки его губ дрогнули в едва заметной усмешке. Даже на расстоянии Аврора умудрялась его дразнить.       «Эту книгу я отдал на изучение Морте. А сам читал „Тайны наитемнейшего искусства“ Буллока. В ней описано множество уникальных и редчайших заклятий».       «Знаю. Я её читала. У моего дедушки в Кроуфорде есть экземпляр в библиотеке».       Том удивлённо вскинул бровь. Он привык, что Аврора задаёт тысячу вопросов, с искренним восторгом впитывая каждую крупицу информации, которую он ей даёт. Он уже предвкушал, как будет рассказывать ей об этой книге, чувствуя себя наставником. Но её спокойное, почти будничное признание застало его врасплох. Это нарушило привычный сценарий. Он был рад, что Аврора сейчас далеко и не может почувствовать его внутреннее негодование.       «Ау...»       Её следующая надпись выглядела насмешливой — как будто она знала, что задела его, и теперь только поддразнивала сильнее.       «Что ты думаешь о заклинании крестража?»       «Я почему-то так и думала, что именно оно тебя заинтересует. Это сложное заклинание. Опасное. Расколоть собственную душу... страшно представить, что чувствует человек в этот момент. А ещё страшнее — что будет с ним потом».       «Что ты имеешь в виду?» — быстро вывел он, чувствуя лёгкое раздражение от её туманных формулировок.       «Душа — целостна. Когда дементор высасывает её из волшебника, тело остаётся живым: сердце бьётся, лёгкие дышат, но всё остальное исчезает. Мысли, воспоминания, эмоции... Человек больше не живёт — он просто существует. Создавая крестраж, волшебник фактически отрывает часть души. Калечит её. Я не думаю, что это проходит бесследно».       Том задержал взгляд на слове «калечит». Ему не нравилась эта формулировка. Она звучала слишком мрачно. Слишком категорично.       «Возможно. Но в итоге волшебник получает бессмертие».       «Да. Только вот вопрос — окажется это бессмертие даром… или проклятием?»       Том нахмурился. Что она имеет в виду? Бессмертие — это цель. Высшее достижение. Как оно может быть проклятием? Однако что-то в её тоне заставило его задуматься. Может ли быть у ритуала цена, которую он пока не осознаёт? Спросить прямо означало бы признать, что он чего-то не понимает. А этого его гордость допустить не могла.       Но и завершать разговор он не хотел. На самом деле, ему просто хотелось продолжать общение. Он сам не мог объяснить, почему — но чувствовал странное удовлетворение от этих обменов фразами. Ему было важно, что она ответит. Важно, что она вообще отвечает. Даже если всё сводится к бессмысленным вопросам.       «Как проходят твои каникулы?» — вывел он.       Том смотрел на страницы дневника, но ответной надписи там так и не появлялось. Он нахмурился, чувствуя, как в груди поднимается раздражение. Его вопрос был глупым, абсолютно бессмысленным, и он тут же пожалел, что задал его. Ему хотелось отмотать время назад и стереть эти слова, будто они никогда не существовали. Хотя, с каких это пор он вообще стал совершать глупости? Том не делал ошибок. Или, по крайней мере, он привык так думать. Но сейчас, глядя на пустую страницу, он ощущал себя нелепо.       Смотреть на страницы дневника стало невыносимо. Том отвёл взгляд, прислушиваясь к голосам в комнате. Он понял, что был настолько поглощён перепиской с Авророй, что даже не заметил, как вернулся Лестрейндж. Он прихватил с собой Вику, которая до этого сидела на комоде. Рудольфус не спеша плюхнулся на кровать, а кошка с ленивой грацией устроилась у него на коленях, довольная ласковыми поглаживаниями.       — Ты же с Хорнби должен быть, — заметил Розье, внимательно оглядывая Лестрейнджа.       — Должен, но не буду, — мрачно буркнул тот, присаживаясь на край кровати. — Она меня достала, — с раздражением добавил он, почти жалуясь. — Пока молчит, всё нормально, терпимо. Но как только она начинает говорить, мне сразу хочется сбежать. Меня бесит буквально каждое её слово.       — Неудивительно, — сухо бросил Эван, проходя мимо с видом человека, которому давно известны все тайны мироздания.       Парни между собой переглянулись, еле сдерживая смешки.       — Сейчас речь толкнёт, — ухмыльнулся Майкл, раскинувшись на кровати и небрежно закинув руки за голову.       — А смысл от речей, если вы их всё равно не слушаете? — возмутился Розье, обводя взглядом своих товарищей. Его тон, полный лёгкого раздражения, намекал на то, что он чувствует себя проповедником среди глухих. — Вот скажи, знаешь, почему тебя так раздражает Хорнби? — обратился он к Рудольфусу.       — Просвети, — пожал плечами тот, не проявляя особого интереса.       — Потому что ты её не любишь, — уверенно произнёс Розье, и в его голосе прозвучала нотка наставничества. — Если ты действительно любишь женщину, то готов говорить с ней обо всём. О чём угодно — о погоде, о том, как шумит дождь, шелестит трава или светит солнце. Ты готов делиться с ней самым сокровенным — воспоминаниями, мечтами, страхами, мелочами, которые другим кажутся пустяками. Каждая деталь становится важной, потому что она рядом. С ней не может быть скучно или неинтересно. Если же всё наоборот... значит, это просто не твой человек.       Розье обвёл всех взглядом, задержавшись и на Томе. Тот закатил глаза и тут же поморщился. Пора было избавляться от этой привычки, иначе вскоре он рисковал превратиться в карикатуру на Блэк: начинать половину фраз с драматичного «значит так», педантично поправлять мельчайший беспорядок и, не дай Мерлин, впадать в истерику из-за криво лежащих пергаментов.       — Сука, Розье, да ты у нас любовный эксперт, — заявил Майкл, всплеснув в ладони с видом просветления. — А вот я считаю, что если женщина раздражает разговорами, то есть отличный способ заставить её замолчать: затащить в постель.       — Майки, если твои женщины молчат в постели, то мне их искренне жаль, — протянул Эван с хитрой усмешкой, облокотившись на шкаф.       — Французишка, блять, знаешь что? — Майкл демонстративно обиделся, нахмурив брови. — Va te faire foutre!       С этими словами он резко встал с кровати, вскинув подбородок, и, стараясь выглядеть оскорблённым до глубины души, направился в ванную, громко хлопнув дверью.       — Майки, у тебя ужасное произношение. Тебе нужно над ним поработать. Иначе кадрить прекрасных француженок у тебя не выйдет, — прокричал ему вслед Эван.       Майкл что-то буркнул из-за двери, но ничего разборчивого.       — А тебе, — Эван, ничуть не смутившись, вновь обратился к Лестрейнджу, — стоило бы прислушаться к моим советам.       — И тогда ты станешь первым человеком в истории, который это сделал, — заметил Том, не скрывая сарказма.       Рудольфус прыснул, поддерживая друга, и оба весело засмеялись.       — Да ну вас! — Эван возмущённо махнул рукой, будто отметая их как досадных мух. — Неблагодарные вы.       С этими словами он направился к своей кровати, причитая что-то на французском тоном обиженного драматурга, давая понять, что он выше всех их насмешек.       Том краем глаза заметил движение. Он повернулся к дневнику и увидел новую надпись:       «Прости. Сириус отобрал у Регулуса палочку, а тот в отместку забрал палочку Сириуса. Оба грозились их поломать. Пришлось вмешаться. Возвращаясь к твоему вопросу о каникулах. У меня под окнами шастает толпа мракоборцев. Раздражают они меня примерно так же, как и журналисты. Во всём остальном моё пребывание дома — скука смертная. Честно говоря, я даже скучаю по Морте и её прелестным глазкам. Только ей не говори, а то зазнается».       Том улыбнулся краешком губ.       «Не скажу. Она всё равно не поверит».       Переписка с Авророй затянулась до глубокой ночи. Они болтали обо всём: обсуждали экзамены, делились впечатлениями о книгах, которые читали. Аврора жаловалась на постоянные препирательства с матерью, а Том, не удержавшись, рассказал о том, как его раздражает Розье и его бесконечное любопытство. Постепенно темы сменяли одна другую, пока усталость не взяла своё. Том закрыл дневник и отправился спать с едва заметной улыбкой.

***

21 апреля 1969 года. Визенгамот, зал суда №10.       Слушание должно было начаться в полдень, но люди начали стекаться задолго до назначенного часа. Министерство было переполнено. Последний раз Вальбурга видела такое столпотворение в день победы над Грин-де-Вальдом, когда весь магический мир праздновал конец войны. Даже инаугурация Лича, когда тот вступал в должность Министра Магии, собрала вдвое меньше народу, чем суд, на котором решалась судьба его убийц.       Вальбурга на мгновение прищурилась, когда в лицо ударила вспышка фотоаппарата. Журналисты сновали по Министерству, как назойливые мухи, бесцеремонно протискиваясь в каждую щель. Суд был сделан открытым — якобы в целях демонстрации прозрачности и справедливости процесса. Пресса должна была убедиться, что расследование ведётся честно, без давления и предвзятости. Или, по крайней мере, должно было создаться такое впечатление.       Вальбурга почувствовала, как Орион мягко обнял её за талию и повёл в сторону лифтов.       — Идём, — сказал он низким, спокойным голосом. — Спустимся на этаж Визенгамота. Репортёров туда пока не пускают, там будет тише.       Но добраться до лифтов оказалось задачей не из простых. Журналисты окружили их плотным кольцом: вспышки фотоаппаратов ослепляли, а нескончаемый гул голосов давил на уши. Даже мракоборцы, сопровождавшие их, не справлялись с напором. Откуда-то из середины этой суетливой массы выскочила журналистка и устремилась прямо к Блэкам.       — Арлин Шерман, «Ежедневный пророк», — прозвучал её звонкий голос, сопровождаемый слишком широкой улыбкой. Нужно отдать должное, девушка выглядела эффектно: длинные каштановые волосы, стройная фигура и миловидное лицо — всё, что требуется для успешной репортёрской карьеры. — Миссис Блэк, какие у вас прогнозы на сегодняшний суд?       Вальбурга, не замедляя шага, демонстративно проигнорировала вопрос, как и все прочие, звучавшие от окружающих её журналистов. С высоко поднятой головой и неизменной гордой осанкой она продолжала идти вперёд.       Мракоборцы прилагали максимум усилий, оттесняя прессу и расчищая проход.       — Я думала, Пруэтт выделил нам в охрану лучших мракоборцев, — тихо сказала Вальбурга, склонившись к Ориону.       — Так и есть, поверь, — спокойно ответил он, наклоняя голову ближе к её уху. — Их задача — защищать нас, а не перевоспитывать журналистов. Я сам их отбирал.       Спустя некоторое время им всё же удалось пробраться к лифту, где их уже ждали Нотты. Мужчины обменялись крепкими рукопожатиями, после чего Эллиот подошёл к Вальбурге.       — Здравствуй, кузина, — с лёгкой улыбкой сказал он и быстро чмокнул её в щёку.       Когда двери лифта закрылись, мракоборцы остались снаружи, а четверо волшебников начали спуск на нижние уровни Министерства. Атмосфера немного разрядилась, хотя напряжение всё ещё ощущалось в воздухе.       — Эти репортёры — сущий кошмар, — вздохнула Кейтлин, прислоняясь к плечу мужа.       — Потерпи ещё чуть-чуть, милая, — мягко отозвался Эллиот, обнимая её за плечи и целуя в макушку. — Сегодня всё закончится.       Орион, стоявший напротив, поднял взгляд, прерывая семейную сцену. Его нервозность была ощутима — особенно для Вальбурги, которая за годы брака научилась читать его по мельчайшим движениям.       — Абраксас не с вами? — спросил он, скрестив руки на груди.       — Мы прибыли отдельно, — ответила Кейтлин, легко пожав плечами. — Но я уверена, мой брат уже здесь. Его пунктуальность не позволяет ему опаздывать.       — Альфард не приехал? — поинтересовался Эллиот, переводя взгляд на Ориона.       — Нет, мой брат сейчас чистит карму в Тибете, а затем с таким же усердием её загрязняет. Он слишком занят, чтобы тратить время на такие мероприятия, как суды.       Двери лифта мягко разошлись, и компания вышла в просторный коридор, где кипела деловая суета. Мракоборцы и члены Визенгамота в глубоких сливовых мантиях спешили по залам, переговариваясь вполголоса и обсуждая последние приготовления. Суд над убийцами Министра был делом государственной важности, и, судя по обстановке, все стремились обеспечить его безупречное проведение.       Сегодняшнее заседание обещало быть исключительным. В зале ожидался полный состав Визенгамота: от старших судей до младших магистров — никто не имел права отсутствовать при вынесении решения по столь громкому делу. Атмосфера напоминала гудящий улей — обсуждения, шорох пергамента, короткие приказы и мерный стук каблуков сливались в напряжённый фон предстоящего события.       Вальбурга сразу заметила фигуру высокого седовласого мужчины, который, несмотря на годы, по-прежнему выглядел внушительно и величественно. Это был её отец       — Поллукс Блэк. Его строгое, благородное лицо излучало уверенность и внутреннюю силу. Он стоял неподалёку, увлечённо беседуя с Бартемиусом Краучем — сыном своей сестры, уже занявшим заметный пост заместителя главы Отдела магического правопорядка.       Бартемиус казался сосредоточенным: его взгляд то и дело скользил по бумагам в руках. Завидев приближающихся родственников, он коротко кивнул в знак приветствия, но не стал задерживаться — неотложные дела требовали внимания, и он вскоре растворился в толпе мракоборцев. Поллукс же, напротив, сразу обернулся к ним.       — Здравствуй, дочка, — произнёс он с тёплой улыбкой. Отец наклонился, едва коснувшись губами её щеки, и, не теряя времени, шагнул к Ориону и Эллиоту.       Мужчины негромко обсуждали план заседания, будто репетируя перед выходом на сцену. Повторяли ключевые моменты, оттачивали формулировки. Вальбурга не стала вслушиваться: она знала этот план наизусть. Орион никогда не скрывал от неё истинного положения дел. В отличие от Эллиота, который, напротив, предпочитал ограждать Кейтлин от лишней информации — якобы из заботы о её нервах.       Слушать всё это в сотый раз казалось утомительным. Вальбурга с лёгкой усталостью скользнула взглядом по лицам мужа и кузена. Они старались сохранять внешнее спокойствие, но напряжение выдавало себя в мелочах — в чуть дрожащем голосе, в слишком чётких движениях, в редких паузах между словами.       «На их месте я справилась бы в разы лучше», — подумала Вальбурга, невольно поджав губы. Она всегда считала: если уж берёшься за дело, нужно доводить его до конца — твёрдо, безукоризненно, с гордо поднятой головой. Без дрожащего голоса. Без этого жалкого, унизительного волнения.       Юстас Гамп, стоявший впереди и вполголоса беседовавший с кем-то из сотрудников Министерства, сразу привлёк её внимание. Сегодня он выступал в роли эксперта — именно от его заключения о яде, которым был отравлен Лич, могла зависеть судьба дела. Поймав её взгляд, Юстас неторопливо повернулся и с почти нахальной улыбкой подмигнул. Вальбурга в ответ лишь изогнула уголок губ, не позволяя себе большего — вокруг было слишком много лишних глаз.       — Абраксас уже с Роули, мы идём к ним, — раздался за спиной голос Ориона. Она обернулась. — Увидимся после суда. Вечером предлагаю сходить в ресторан — отметим победу.       — Думаю, праздновать победу дома, в постели, куда интереснее, чем в ресторане, — безмятежно ответила она, поправив его причёску.       Орион усмехнулся. Его взгляд мгновенно потеплел. Он подошёл ближе, обвил её талию рукой и мягко притянул к себе. Поцелуй был коротким, сдержанным — ровно настолько, чтобы не нарушить приличий, и всё же наполненным страстью. Он ясно дал понять, как ценит её уверенность.       — Всё будет хорошо, Вальбурга. Не переживай, — сказал он, глядя прямо в глаза.       — А я похожа на женщину, которая переживает? — её голос звучал ровно, почти холодно, а губы изогнулись в тонкой, невесомой улыбке.       Когда мужчины удалились, Вальбурга вместе с Кейтлин направились к Женевьев Малфой, ожидавшей их неподалёку от зала суда. Женевьев, как всегда, выглядела безупречно — утончённая, спокойная, изысканная. Три женщины обменялись вежливыми приветствиями и завели неспешную беседу, тщательно избегая тем, способных усилить и без того ощутимое напряжение перед столь важным заседанием.       За пятнадцать минут до начала массивные двери зала медленно распахнулись. Толпа, до того собравшаяся снаружи, начала стекаться внутрь. Вальбурга, Кейтлин и Женевьев вошли вместе и направились к свои местам.       Этот зал вызывал у Вальбурги смешанные чувства. Она помнила, как двадцать два года назад впервые оказалась здесь на другом суде. Воспоминания о том дне были мрачными, тяжёлыми, словно пыльные тени, затаившиеся в углах памяти. Она быстро отогнала их прочь, не желая вновь ворошить прошлое.       С тех пор в зале мало что изменилось. Всё тот же просторный, величественный интерьер, всё те же стены из гладкого, почти чёрного камня, поглощающего свет. Единственным источником освещения были факелы, прикреплённые к стенам. Их колеблющееся пламя отбрасывало живые тени, придавая залу мрачную, почти священную торжественность.       Женщины направились к одной из скамей, расположенных амфитеатром в задней части зала — чуть выше уровня скамей подсудимых. Отсюда открывался идеальный обзор на всё происходящее. Вальбурга опустилась на скамью, элегантно скрестив ноги и выпрямив спину. Её взгляд — холодный, проницательный — скользил по залу, выхватывая каждую деталь, каждое движение.       Когда часы пробили полдень, в зале суда воцарилась напряжённая тишина. Все присутствующие поднялись, приветствуя судейский состав, который торжественно вошёл, возглавляемый Верховным чародеем. Судьи в сливовых мантиях степенно проследовали к трибунам. В центре, на возвышении, восседал Реджинальд Лестрейндж.       Вальбурга спокойно обвела взглядом зал, выхватывая знакомые лица. Справа от Лестрейнджа расположился Чарльз Флинт — сосредоточенный, аккуратно раскладывающий бумаги и время от времени протирающий очки. Чуть поодаль, ближе к краю трибун, находились Игнатиус Пруэтт и Бартемиус Крауч. Оба что-то обсуждали с мракоборцами.       На скамье для приглашённых Вальбурга заметила отца. Он сидел рядом с Альбусом Дамблдором, и их беседа казалась оживлённой. Оба — кавалеры ордена Мерлина первой степени — были приглашены на заседание как почётные эксперты, что являлось больше формальностью, чем необходимостью.       Её взгляд скользнул по рядам свидетелей. Особенно выделялись целители из Святого Мунго. Юстас Гамп откинулся на спинку кресла, но в его глазах читалась напряжённая сосредоточенность — он внимательно следил за происходящим. Рядом сидел Главный целитель Бёрк. А чуть дальше — Беатрис Роули, сестра Эллиота и кузина Вальбурги. Она, как всегда, выглядела безупречно: элегантная, собранная, с идеальной осанкой. Руководитель Отдела вирусов тихо листала документы, не отвлекаясь ни на что вокруг.       Вальбурга на мгновение задержала взгляд на Беатрис, но тут же вернула внимание к трибуне. Всё вокруг затаилось в ожидании. Воздух в зале, казалось, звенел от напряжения — густого и вязкого, как перед летней грозой, когда вот-вот должен ударить первый раскат грома.       — Слушание по делу №126893 об убийстве Нобби Артура Лича, двадцать восьмого Министра Магии, объявляется открытым, — властно произнёс Лестрейндж, ударяя молотком по подставке. Его голос разнёсся по залу, заставляя всех замолчать. — Мракоборцы, введите подсудимых в зал.       Массивные двери медленно отворились, пропуская внутрь мракоборцев. Те вошли, занимая свои места у стен. Рыжие волосы одного из них сразу бросились Вальбурге в глаза. Она недовольно поджала губы; в её взгляде мелькнуло едва сдерживаемое презрение. Она давно не видела этого жалкого предателя крови — Уизли. А вместе с ним и свою не менее жалкую сестру, осмелившуюся связать жизнь с этим человеком. Вальбурга искренне желала, чтобы их лица никогда больше не появлялись в её жизни.       Следом за мракоборцами в зал вошли подсудимые в сопровождении своих адвокатов. Ни цепей, ни кандалов на них не было. Адвокаты обеих сторон единодушно заявили, что цепи предназначены для виновных, а вина их клиентов ещё не доказана.       Подсудимые расселись за двумя отдельными лавами. Их защитники сосредоточенно раскладывали бумаги, что-то шептали своим подопечным, давая последние наставления.       После всех необходимых формальностей — зачитывания прав, официального предъявления обвинений и внесения дела в протокол — заседание началось.       Первыми слово взяли представители Триумвирата. В качестве доказательств они представили те же документы, что были обнародованы на январской пресс-конференции. Объём материалов оказался значительным, и их подробный анализ занял много времени. Каждая строчка, каждый отчёт, каждая подпись — всё было подвергнуто тщательному рассмотрению.       Практически на каждое высказывание Триумвирата подавала протест Дебра Мортон, адвокат Даффа, Таунсенда, Ленца и Аманды Миллер, одной из бывших советниц Лича. Она упорно утверждала, что представленные доказательства сфальсифицированы самими членами Триумвирата. Однако Визенгамот последовательно отклонял её протесты, ссылаясь на то, что документы были тщательно изучены и признаны подлинными.       Вскоре настала очередь выступать стороне Даффа. В центр зала уверенной походкой вышла Мортон, привлекая к себе внимание каждого присутствующего. Она чуть поправила мантию, выпрямилась и твёрдым голосом обратилась к суду:       — Ваша честь, с вашего позволения я хотела бы задать несколько вопросов одному из подсудимых — мистеру Абраксасу Малфою.       Лестрейндж кивнул, разрешая допрос. Мортон повернулась к подсудимому, сидящему на лаве, и заговорила, не отводя взгляда:       — Мистер Малфой, вы утверждали, что покойный Министр Лич доверял вам настолько, что даже делился своими опасениями касательно угроз его жизни. Это соответствует действительности?       — Верно, — спокойно ответил Абраксас, глядя прямо на неё.       — Вы также заявили, что служили мистеру Личу верой и правдой. Не предавали его и были ему полностью преданы. Верно?       — Верно, — его голос звучал ровно, а взгляд оставался ледяным и непроницаемым.       Мортон сделала шаг вперёд, скрестила руки за спиной — и резко изменила тон:       — Скажите, пожалуйста, мистер Малфой, каково ваше отношение к волшебникам, рождённым от магглов?       Зал замер. Вопрос прозвучал неожиданно остро, как удар по стеклу. Напряжение в воздухе усилилось. В этот момент вмешался защитник подсудимого.       — Протестую, — громко произнёс Роули, поднимаясь с места. — Вопрос миссис Мортон не имеет отношения к делу. Мой клиент не обязан на него отвечать.       Мортон обернулась к Лестрейнджу, её голос звучал хищно:       — Ваша честь, я считаю, что данный вопрос имеет прямое отношение к делу. Как всем известно, мистер Лич был магглорождённым волшебником. Если мистер Малфой испытывает неприязнь к магглорождённым, это может являться мотивом для преступления.       Лестрейндж несколько мгновений обдумывал её слова, после чего ударил молотком:       — Протест отклонён. Мистер Малфой, ответьте на поставленный вопрос.       Абраксас коротко кивнул, бросив спокойный взгляд на судей. Он откашлялся, неторопливо поправил галстук, а затем начал говорить глубоким, уверенным голосом, который разнёсся по залу:       — Я нахожусь под присягой и обязан говорить правду. Поэтому отвечу честно и без обиняков: да, я действительно испытываю определённую неприязнь к магглорождённым.       Его слова, прозвучавшие с ледяной откровенностью, прокатились по залу, вызвав волну приглушённых шёпотов. Кто-то обернулся, кто-то вздрогнул. Вальбурга краем глаза заметила, как Кейтлин, сидя рядом, с негодованием прошептала:       — Что он творит?       — Тишина в зале! — голос Лестрейнджа прозвучал, как раскат грома, моментально обрывая любые разговоры.       Абраксас сделал короткую паузу — осознанную, выверенную. Затем снова заговорил, и в его голосе теперь звучало не просто спокойствие, а холодная решимость:       — Позвольте мне пояснить своё отношение, — произнёс Абраксас. Он оглядел судейскую коллегию с достоинством, словно выступал не в качестве обвиняемого, а как уважаемый свидетель.       — Думаю, всем присутствующим хорошо известны трагические события, всколыхнувшие нашу страну двадцать два года назад. Кто-то изучал их на уроках Истории магии, кто-то узнавал из газетных сводок… а кто-то, к сожалению, стал их непосредственным свидетелем, — на этих словах его взгляд задержался на Беатрис и Юстасе.       В зале воцарилась особенно гнетущая тишина. Все разговоры смолкли, даже самые скептически настроенные слушатели перестали шептаться. Абраксас был мастером слова — его уверенный тон, сдержанные жесты и мрачные воспоминания приковали к нему внимание.       — «Октябрьский Аукцион». День, унесший десятки жизней. Трагедия, затронувшая каждую чистокровную семью — и мою в том числе, — продолжил он, не повышая голоса. — В тот день я потерял жену и двоих детей. Моей дочери было всего пять, а сыну — чуть больше трёх.       Он опустил глаза и ненадолго прикрыл их, словно снова переживая ту потерю. В зале повисла гробовая тишина. Через мгновение кто-то всхлипнул. Для многих присутствующих события того дня оставались незажившей раной. И даже спустя годы одни только воспоминания вызывали слёзы.       Но не у Вальбурги. Она наблюдала за выступлением Малфоя с холодным спокойствием. Чутьё подсказывало ей: это была безупречно разыгранная сцена, рассчитанная на публику. Она знала Абраксаса слишком хорошо, чтобы поверить в искренность его скорби. Мужчина, для которого первый брак был лишь политическим союзом, не мог оплакивать ту женщину с такой болью в голосе. Не он.       Краем глаза Вальбурга взглянула на Женевьев, его нынешнюю жену. Та не смотрела на мужа — её взгляд был устремлён в сторону, отстранённый и отгороженный, как будто происходящее касалось кого угодно, только не её. Вальбурга едва заметно приподняла бровь. Ещё одна деталь. Ещё одно подтверждение её догадок.       — Мистер Блэк и Нотт в тот день потеряли своих отцов и сестёр. Тот день изменил судьбы целого поколения волшебников, — голос Абраксаса стал жёстче, холоднее. — Виновных нашли быстро. Радикальная группа магглорождённых, называвшая себя «бристольцами».       Он сделал короткую паузу и продолжил:       — Расследование не было особенно сложным. Они даже не пытались скрыть свою причастность. Почти всех бристольцев удалось поймать. Их судили в этом самом зале. Я отчётливо помню их признания. Но ещё отчётливее — их улыбки. Им не было стыдно. Ни капли сожаления за десятки убитых волшебников. За женщин. Подростков. Детей. Их жестокость потрясла тогда весь Визенгамот, — он умело выдержал паузу, давая словам осесть в тишине. — Я помню, как дементоры высосали из них души. Помню, как из зала выносили их безжизненные тела. Десятки тел. Испытал ли я тогда удовлетворение?       Он опустил глаза.       — Нет. Только отчаяние. Убийцы моей семьи получили наказание, но это не вернуло мне жену. Не вернуло мне моих детей.       Многие опустили головы. Слова Малфоя, отточенные, спокойные, не нуждались в театре — в них жила правда, или по крайней мере её убедительная иллюзия.       — Я всем сердцем ненавидел тех, кто отнял у меня мою семью, — продолжил он, вновь подняв голову. — Ненавижу их и по сей день. Но это не значит, что я ненавижу всех магглорождённых. События «Октябрьского Аукциона» показали мне: нет ничего страшнее войны, заговоров, убийств.       Он перевёл взгляд на судей. Его голос стал спокойнее, но сохранил жёсткую определённость.       — Министр Лич придерживался того же мнения. Он верил в перемены, но не через кровь, а через разум. Он презирал насилие — и именно поэтому я присоединился к нему. Да, мы не всегда сходились во взглядах. Но мы всегда находили общий язык — ради будущего Британии и её народа. Я уважал Лича. И никогда, ни при каких обстоятельствах, не стал бы замышлять против него нечто столь чудовищное.       Абраксас повернулся к Мортон. Его голос стал резким, словно острие клинка.       — Я ответил на ваш вопрос?       — О да, мистер Малфой. Даже больше, чем требовалось, — ответила Мортон, складывая руки перед собой.       Заседание продолжилось. Мортон, уверенно листая документы, зачитывала старые акты и законы, касающиеся прав магглорождённых, которые в своё время подвергались резкой критике со стороны членов Триумвирата.       После её выступления свидетели, приглашённые в защиту Даффа, начали давать показания. Они рассказывали истории из прошлого, стараясь очертить образ подсудимого как человека порядочного и честного, преданного делу и Министру. Один за другим они выходили в центр зала, говорили о том, как Дафф помогал им в сложных ситуациях, и подчёркивали его верность идеалам, которых придерживался Лич.       Наконец, слово дали подсудимым. Первым выступил Энтони Дафф. Он поднялся с места и, несмотря на заметное напряжение, шёл к центру зала с выпрямленной спиной. Его речь была ровной, собранной — но в голосе проскальзывало волнение, едва уловимое, но всё же настоящее.       — Министр Лич был для меня не просто начальником, — начал он, прямо глядя судьям в глаза. — Он был другом. Человеком, с которым я разделял взгляды на то, каким должно быть будущее нашего сообщества. Его смерть — невосполнимая потеря. Я глубоко уважаю его память и никогда бы не позволил себе даже мысли о предательстве.       За ним выступил Таунсенд. Он говорил живо, более эмоционально, чем Дафф. Его лицо выражало искреннюю боль.       — Мы знали друг друга долгие годы, — начал он, чуть приглушённым голосом. — Нас связывали не только работа, но и дружба. Доверие. И я клянусь: ни у меня, ни у Энтони никогда не было ни малейшей причины желать ему зла. Его смерть — это трагедия. Лич не просто возглавлял страну. Он верил в неё. И мы верили в него.       После того как свои показания дали свидетели защиты, слово перешло к членам Визенгамота. Они начали вызывать независимых экспертов, призванных внести объективность в рассмотрение дела. Первым выступил Юстас Гамп — признанный авторитет в области магических ядов и антидотов, один из лучших специалистов не только в Британии, но и за её пределами. Он уверенно прошёл в центр зала, занял место свидетеля, неторопливо поправил мантию и начал свой доклад спокойным, чётким голосом.       — «Песня забвения» — один из редчайших и наиболее сложных в создании ядов, известных магическому миру, — начал он, обращаясь напрямую к судейской коллегии. — Его ключевая особенность в том, что он действует не сразу. Первые симптомы — лёгкое недомогание, утомляемость, раздражительность — легко спутать с последствиями стресса или переутомления. Но затем яд постепенно блокирует работу жизненно важных органов. И когда симптомы становятся очевидными, помочь пострадавшему, как правило, уже невозможно.       Гамп подробно рассказал о составе яда, его химических свойствах, взаимодействии с различными магическими и немагическими веществами, а также об уникальных методах его обнаружения. Он описал, как именно была найдена «Песня забвения» в теле покойного Министра, ссылаясь на отчёты и выводы целителей из Святого Мунго.       — Симптомы, зафиксированные у Министра Лича в последние недели его жизни, — продолжил он, выдержав значительную паузу, — полностью совпадают с клинической картиной, характерной для воздействия «Песни забвения». Это подтверждается как внешними признаками, описанными в медицинских записях, так и результатами анализов, проведённых мной и моими коллегами.       По залу прокатился едва уловимый ропот, но его быстро заглушил властный стук молотка. Лестрейндж бросил суровый взгляд на присутствующих.       — Тишина в зале!       Мортон выждала эффектную паузу, затем неспешно поднялась со своего места.       — Мистер Гамп, разрешите уточнить, — начала она, её голос звучал мягко, почти ласково, но под шелковистой обёрткой пряталась угроза. — Принимала ли участие в вашем исследовании целитель Беатрис Роули? Если не ошибаюсь, она является родной сестрой мистера Нотта, одного из подсудимых?       Хищная улыбка тронула её губы, обжигая атмосферу в зале. Несколько человек в публике переглянулись.       — Безусловно, — твёрдо ответил Юстас. — Как и все старшие целители, она участвовала в анализе и подготовке заключения. Это стандартная процедура. Однако позвольте подчеркнуть: все действия миссис Роули, как и других специалистов, находились под строгим контролем Главного целителя — мистера Бёрка.       Он бросил краткий, почти формальный взгляд на сидящего в стороне Бёрка, подтверждая свои слова.       — Не считаете ли вы, что столь тесные родственные связи между миссис Роули и подсудимым, пусть даже гипотетически, могли повлиять на её объективность?       Фраза прозвучала непринуждённо, но её истинный подтекст был ядовитым.       — Абсолютно нет, — последовал мгновенный ответ. Гамп даже не моргнул. — Беатрис Роули — высококлассный специалист с безупречной репутацией. Её участие в расследовании было обусловлено исключительно профессиональной квалификацией. Все её заключения прошли проверку и были признаны соответствующими стандартам Святого Мунго.       — Благодарю, мистер Гамп. У меня больше нет вопросов, — произнесла Мортон с ноткой мнимой учтивости и вернулась на своё место. Её лицо выражало удовлетворение, словно она добилась желаемого.       Вальбурга, наблюдая за этим обменом репликами, нахмурилась.       «Хитрая, как змея, — подумала она с холодным раздражением. — Ни одного прямого обвинения, и всё же — она посеяла зерно сомнения».       Финальным аккордом этого насыщенного заседания стали показания гоблина по имени Оглаф. Его выход к трибуне вызвал оживление: даже самые уставшие слушатели выпрямились в креслах.       С невозмутимым видом Оглаф начал рассказывать свою версию событий. Он подтвердил, что Дафф и его сторонники действительно были причастны к покушению на Лестрейнджа и Мальсибера. По словам гоблина, он оказался втянут в этот заговор под давлением и угрозами. Его задачей было одно: задержать Верховного чародея настолько, чтобы нападавшие успели довести до конца свой план — устранить цель и скрыться.       Однако в своём признании Оглаф умолчал о собственной роли в нападении. Детали о том, что именно он нанёс Лестрейнджу удар кинжалом, остались за пределами его показаний. Вероятно, это было частью сделки, чтобы минимизировать его ответственность.       Мортон тут же отреагировала, не скрывая возмущения. Поднявшись с места, она заявила, что показания Оглафа недостоверны и, возможно, были даны под давлением со стороны Триумвирата. Она подчёркнула, что гоблин имел все основания, чтобы исказить факты в свою пользу. Тем не менее, несмотря на её протест, судьи приняли заявление Оглафа к рассмотрению. Его рассказ был выдержанным, последовательным и звучал убедительно.       Когда все аргументы были выслушаны, судейская коллегия удалилась для вынесения вердикта. Их отсутствие затянулось на несколько часов, и с каждой минутой напряжение в зале нарастало.       — Они что-то уж слишком долго, не находишь? — нервно прошептала Кейтлин, не переставая постукивать каблуком по полу.       — Дело серьёзное. И объёмное. Не забывай, коллегия заседает в полном составе. Это всегда занимет время, — устало отозвалась Вальбурга, с трудом скрывая раздражение.       Томительное ожидание давило на всех. Вальбурга почувствовала, как взгляд мужа задержался на ней. Она обернулась и встретилась с его глазами — он подмигнул ей с лёгкой, почти мальчишеской улыбкой и беззаботно вернулся к разговору с Роули. Вальбурга лишь тихо покачала головой, не удержав лёгкой усмешки.       Наконец, массивные двери снова отворились, и в зал начали возвращаться судьи. Свет от вспышек фотоаппаратов разорвал приглушённый полумрак зала. Журналисты, чутко уловившие скорый финал, заметно оживились, на мгновение создав в воздухе ощущение хаоса.       — Подсудимые, встать, — раздался громкий голос Лестрейнджа, заполняя тишину.       Обвиняемые поднялись. На их лицах читались разные оттенки тревоги — от напряжённой собранности до плохо скрытого страха. Казалось, каждый из них в последнюю секунду пытался найти опору в собственных мыслях — тщетно, когда над головой навис приговор.       — Судейская коллегия Визенгамота вынесла вердикт, — начал Лестрейндж, разворачивая свиток с приговором. — В результате рассмотрения всех доказательств и заслушивания свидетелей, постановлено: Орион Арктурус Блэк, Эллиот Малкольм Нотт и Абраксас Авраам Малфой признаются невиновными в заговоре с целью убийства Нобби Артура Лича. Все предъявленные обвинения с них сняты.       Его слова прозвучали, как чеканные удары молота. Толпа загудела. Волна недовольства с головой накрыла помещение: раздавались выкрики, топот ног, гул негодующих голосов.       — Это возмутительно! Они виновны! — закричал кто-то из сторонников Даффа.       — Позор! — проревел другой, вскидывая сжатый кулак.       — Лестрейндж, как ты мог! — донёсся яростный голос с переднего ряда, звучащий почти как обвинение.       Триумвират, напротив, пребывал в состоянии явного триумфа. На их лицах появились широкие улыбки. Они пожимали друг другу руки, а Малфой даже позволил себе одобрительно хлопнуть Роули по плечу. Вальбурга услышала вздох облегчения Кейтлин.       Когда мракоборцы и судьи подавили шум и волнение, Лестрейндж вновь поднял руку, требуя тишины.       — Порядок в зале суда, — произнёс он сурово, обводя присутствующих холодным взглядом. — Напоминаю: заседание Визенгамота — не сцена для уличных страстей, а храм закона.       Шум постепенно стих. Лестрейндж, выдержав паузу, продолжил чтение вердикта.       — Мартин Кристоф Ленц признаётся виновным в соучастии в убийстве Министра Магии. За действия, грубо нарушиющие клятву целителя, он лишается соответствующего звания. Визенгамот постановил назначить ему пожизненное заключение с правом на обжалование не ранее чем через десять лет. Поскольку господин Ленц является гражданином иного государства, в соответствии с Законом о передаче осуждённых лиц, он будет отбывать наказание в тюрьме Бургштайн, Германия.       Лестрейндж ударил молотком. Мракоборцы, не теряя времени, подошли к Ленцу и наложили на его руки цепи. Заклятье звякнуло, стянув их с резким металлическим щелчком. Ленц вздрогнул, а затем закричал — пронзительно, истерично, в его голосе слышалась не только паника, но и предчувствие безысходности. Он сопротивлялся, но тщетно: его быстро и увели прочь.       — Энтони Уильям Дафф, Лесли Джеймс Таунсенд, Аманда Уоллис Миллер признаются виновными в равной степени в убийстве двадцать восьмого Министра Магии Британии Нобби Артура Лича, — продолжал Лестрейндж, и голос его был теперь ледяным. — Также они признаны виновными в запугивании и шантаже, организации покушения на Верховного чародея Визенгамота, что повлекло гибель Генри Пембрука Мальсибера. Их действия квалифицируются как государственная измена, узурпация власти, систематическое хищение государственных средств и финансовые махинации.       — Я требую пересмотра дела! Мои клиенты не виновны! — закричала Мортон, вскакивая со своего места, но её голос утонул в общем гуле.       Лестрейндж, не обращая внимания на адвоката, продолжил чтение приговора.       — Учитывая всю тяжесть совершённых преступлений, Визенгамот постановил применить высшую меру наказания — поцелуй дементора.       Зал охватили глухие шёпоты, перемешанные с испуганными вздохами и приглушёнными восклицаниями. Лестрейндж закрыл свиток с приговором и, не дрогнув, взмахнул палочкой, давая сигнал к подготовке казни.       Из рядов судей выступил Флинт. Его лицо оставалось бесстрастным, голос — отточенно формальным:       — В соответствии с Уставом Визенгамота, вы имеете право на последнее слово. Также вы вправе распорядиться, как следует поступить с вашим телом после Поцелуя.       Тишина, воцарившаяся в зале, казалась ещё более пугающей, чем любые протесты.       — Они сделают это прямо здесь? — с дрожью в голосе спросила Женевьев.       — Дафф очень хотел, чтобы суд был публичным, значит, и приговор должен исполняться публично. Таков закон, — подытожила Вальбурга, стараясь сохранить хладнокровие. Она понимала, что сейчас произойдёт, и пыталась морально подготовить себя.       Таунсенд и Миллер — бледные, подавленные, словно уже лишённые души, — отказались от последнего слова. Дафф, напротив, шагнул вперёд. В его взгляде не было раскаяния — лишь ярость, отчаяние и затаённая злоба. Он упрямо вскинул голову и заговорил — отчётливо, медленно, с такой ясностью, будто вырезал каждое слово в памяти присутствующих.       — Сегодня я встречусь с Господом, и я не боюсь. Моя душа чиста, и никакие грехи, которые эти твари в сливовых мантиях осмелились приписать мне, не омрачат её, — его палец медленно обвёл сидящих на трибуне судей. Голос креп, становясь всё громче, словно в нём с каждой секундой рос ураган. — Сегодня вы погубили три невинных души, в то время как истинные виновники спокойно выйдут на свободу, чтобы продолжить свои злодеяния!       Он обернулся — взгляд остановился на Триумвирате. Лицо исказилось презрительной гримасой:       — Вы грязные, лживые создания. Единственное чистое, что в вас есть, — это кровь, которой вы так кичитесь. Ваши помыслы извращены, ваши поступки пропитаны ложью, а ваши души черны от греха. Пусть вас настигнет проклятие за всё, что вы совершили!       Он резко повернулся к Лестрейнджу, впившись в него тяжёлым, мрачным взглядом.       — А ты, Лестрейндж… ты хуже всех. Ты строишь из себя праведного стража закона, но каждый твой шаг — издевательство над ним. Каждый твой поступок — насмешка над справедливостью. Ты думаешь, что удержишь этот мир в своих руках, но мы оба знаем правду, — он прищурился, едва заметно улыбнувшись. — Твои дни сочтены. Да, я умру, но тебя тоже настигнет кара.       Его голос стал спокойным, почти шёпотом:       — Делайте, что задумали. Ублюдки.       Лестрейндж отвёл тяжёлый взгляд от Даффа, в котором смешались напряжение и холодное безразличие. Он поднял палочку и произнёс глухим голосом:       — Впустите их.       С этими словами всё вокруг изменилось. Температура в зале резко упала, дыхание превратилось в облака пара. Воздух стал густым, удушающим, будто невидимая сила вытягивала из него последние капли тепла и жизни.       Вальбурга на мгновение закрыла глаза, пытаясь подготовиться. Она знала это чувство, этот леденящий ужас. Она уже встречалась с этими тварями, но привыкнуть к ним было невозможно. Холодный, липкий страх медленно поднимался внутри, сковывая всё тело. Она ощутила, как рука Кейтлин крепко сжала её пальцы. Это едва заметное прикосновение вернуло её в реальность.       Открыв глаза, она увидела, как три фигуры в чёрных мантиях беззвучно скользнули в зал. Их присутствие мгновенно сделало атмосферу ещё более удушающей. Подол их плащей едва касался пола, а из-под мантий виднелись мертвецки-костлявые руки. Дементоры заняли свои места напротив приговорённых, и одним плавным движением сняли капюшоны, обнажая свои уродливые, иссохшие головы.       Крики раздались мгновенно. Они заполнили зал, ударив по ушам словно тысяча острых игл. Это был звук чистого ужаса, который проникал в самую душу. Вальбурга почувствовала, как её сердце замерло на мгновение. Всё внутри кричало, требуя закрыть уши, отвернуться, спрятаться, но она держалась.       Голоса становились тише, постепенно переходя в жуткий, приглушённый вой, который проникал под кожу. Затем наступила полная тишина. На каменный пол с глухим стуком упали три тела. Их глаза оставались открытыми, пустыми, а грудь всё ещё вздымалась. Но они уже не были живыми. Тела выглядели мёртвыми, без признаков жизни. Душа была вытянута, оставив лишь пустую оболочку.