Связанные одной нитью

                                                            Если ты знаешь, что человек никогда не будет твоим, то любить его можно бесконечно долго.

Оскар Уайльд, «Портрет Дориана Грея»

14 февраля 1969 года.       По традиции День святого Валентина в Хогвартсе является выходным. Старшекурсникам разрешено отправиться в Хогсмид, а младшекурсники наслаждаются спокойным отдыхом в стенах замка. Вечером же для всех устраивается праздничный пир — с угощениями, смехом и общей атмосферой веселья.       Но праздничное настроение обошло Аврору стороной. Прошёл уже месяц с той злополучной пресс-конференции, на которой её отец, вместе с мистером Ноттом и мистером Малфоем, публично обвинили Энтони Даффа в участии в заговоре. Визенгамот вёл активное расследование, а мракоборцы тщательно обыскивали дома и кабинеты подозреваемых, проверяли сейфы в Гринготтсе и любое другое имущество.       Пока что против так называемого Триумвирата доказательств найдено не было. Зато ситуация с Даффом обстояла иначе. В его загородном доме в Ирландии были обнаружены флаконы с «Песнью забвения» — тем самым ядом, которым был отравлен Нобби Лич, — а также личные письма, указывающие на его связь с целителем Ленцем. Эти находки сделали Даффа главным подозреваемым в деле об убийстве бывшего Министра Магии. Сейчас он находится под домашним арестом, ожидая суда. Процесс Визенгамота назначен на апрель, чтобы дать обвиняемым возможность подготовить защиту.       До вынесения приговора выборы нового Министра проводить запрещено в соответствии с законом. Таким образом, фактическим главой магического сообщества стал Верховный чародей Реджинальд Лестрейндж, сосредоточивший в своих руках всю власть. Это положение дел не на шутку тревожило сторонников Даффа.       Так как день выдался свободным от учёбы, Аврора решила позволить себе небольшую передышку от школьной формы. Она выбрала элегантную юбку и шёлковую блузку, дополнив образ уютным, тёплым кардиганом, чтобы не мёрзнуть в февральскую прохладу.       Не спеша шагая по коридорам, Аврора направлялась в зал на завтрак. Её взгляд то и дело притягивали праздничные украшения ко Дню святого Валентина. Разглядывая их, она не могла удержаться от сравнения: в отличие от зимних, эти яркие декорации казались слегка безвкусными — и уж точно не дотягивали до утончённой элегантности, свойственной оформлению слизеринских залов. Особенно раздражали огромные розовые сердечки, облепившие одну из стен. Засмотревшись на них с внутренним возмущением, Аврора не заметила, как врезалась во что-то мягкое. Перед её лицом возник плюшевый медведь, полностью заслоняя обзор.       — Хорошо, что я выбрал медведя, а не зеркальце, как сначала собирался, — сказал знакомый голос.       Аврора подняла глаза и увидела улыбающегося Арчи.       — С Днём всех влюблённых, моя любовь, — сказал он с тёплой улыбкой.       — Спасибо, тебя тоже, — ответила она, улыбаясь. Она взяла медведя в руки и удивилась, насколько он тяжёлый. Подойдя ближе, она коснулась щеки Арчи свободной рукой. — А твой подарок тебе доставит сова.       — И что же там? — с любопытством спросил он.       — Получишь — узнаешь, — игриво улыбнулась Аврора.       Арчи слегка наклонил голову и, помедлив, сказал:       — Знаешь, я надеялся, что в качестве подарка ты сегодня согласишься сходить со мной на свидание.       Аврора нахмурилась.       — Арчи, ты же знаешь, мне нельзя покидать Хогвартс. За воротами полно журналистов с их надоедливыми фотоаппаратами, — в её голосе слышалась усталость, а улыбка исчезла с лица.       — Тогда давай устроим свидание здесь, в замке. Мне не важно где, главное — быть рядом с тобой, — он обнял её и заглянул в глаза.       Она глубоко вздохнула.       — Я знаю, что мы давно не проводили время вместе. И понимаю, что сегодня День святого Валентина, но у меня сейчас совсем не романтическое настроение. Последний месяц превратился в кошмар. Дом обыскивают мракоборцы, отца держат под домашним арестом. Да, это лучше, чем Азкабан, куда его мечтал отправить этот Дафф, но… Родители ничего толком не объясняют. Мы с Беллой хотели поехать домой на выходные, но нам запретили, сказав, что сейчас не время. Новости я узнаю только из газет. И половина из них пишет, что мой отец убийца. Что ему грозит поцелуй дементора…       — Рори, успокойся, — мягко проговорил Арчи, проводя рукой по её спине. — Я говорил со своим отцом. Он сказал, что твоему отцу, как и мистерам Нотту и Малфою, ничего не угрожает. Против них нет доказательств. Домашний арест — это всего лишь мера предосторожности, чтобы предотвратить возможные покушения, — он осёкся, поняв, что сказал лишнее. — В общем, всё будет хорошо. Их дело ведёт лично Лестрейндж, а он делает всё, чтобы разоблачить Даффа. Твоему отцу ничего не грозит. Когда суд завершится, вы все сможете спокойно вздохнуть.       Его голос был тёплым и уверенным. Но почему-то Авроре это не принесло успокоения, а наоборот заставило задуматься ещё больше. Все твердили ей, что всё будет хорошо, но она ощущала, что они лишь врут ей, пытаясь успокоить и поддержать, ведь именно так поступают в подобных ситуациях. Когда Арчи говорил о невиновности её отца, в его голосе звучала настоящая вера. И всё же этой веры не хватало ей самой. Аврора не хотела, чтобы её отец оказался убийцей и заговорщиком, но где-то глубоко внутри она не могла игнорировать шёпот собственного разума. Что, если её отец не так невиновен, как все пытаются ей внушить?       Она молчала, погружённая в свои мысли, пока не почувствовала на себе взгляд Арчи. Он ждал. Аврора поняла, что не хочет больше говорить о судах, обвинениях и страхах. Она сделала шаг вперёд. Одной рукой всё ещё прижимала к себе игрушку, а второй обвила его шею. Без слов, без предупреждения, она мягко потянулась к нему и, закрыв глаза, коснулась его губ.       Поцелуй был неторопливым, почти задумчивым. Она искала в нём не просто близость, а способ сбежать — хотя бы на мгновение — от реальности, от тяжести, которая давила на неё в последние недели. Арчи сначала замер, но вскоре его руки обвили её талию. Он прикасался осторожно, бережно, как будто хотел без слов сказать: «Я рядом, ты не одна». Его ладони скользнули вверх по её спине, притягивая ближе. На мгновение всё вокруг затихло. Шум в коридоре, возня учеников, праздничная суета. Был только он, его тепло и ощущение покоя, которое он ей дарил.       — Я с тобой, Рори, — прошептал Арчи. — Всегда.       Аврора подняла на него взгляд и улыбнулась — на этот раз искренне, без тени грусти.       — Пойдём на завтрак, — сказала она, поднимая медведя на уровень лица и немного покачивая его в руках. — Я такая голодная, что готова съесть твой подарок.       Арчи тихо рассмеялся, не убирая рук с её талии, и повернулся в сторону Большого зала. Он двигался легко, словно мир вокруг потерял значение и остались только они. Но Аврора внезапно почувствовала что-то странное. Сначала — едва уловимое давление, будто невидимая тяжесть легла на плечи. Потом — холод, пронзающий даже сквозь тёплый кардиган. Она замерла. Её не покидало ощущение, что за ней наблюдают. Взгляд был тяжёлым, цепким, его можно было ощутить физически. Повернув голову, она увидела Тома. Он неспешно проходил мимо. Его движения были выверенными и спокойными, как у хищника, которому нет нужды спешить.       — Доброе утро, — сказал он, не сбавляя шага.       Слова прозвучали вежливо, даже буднично, но Аврора знала его слишком хорошо, чтобы не заметить подводных течений. В этом голосе было нечто острое, скрытый укол. Она сосредоточилась на эмоциях — и ощутила: под гладкой поверхностью скрывалась подавленная ярость, сдержанное, но очень живое раздражение. Том всё видел. Он стал свидетелем их с Арчи поцелуя.       — Доброе утро, Том, — ответил Арчи с обычным дружелюбием, не заметив напряжения.       — Доброе, — спокойно добавила Аврора, стараясь держать голос под контролем.

***

      Аврора лежала на своей кровати, склонившись над конспектами по Травологии. Она методично перечитывала записи, стараясь запомнить детали, которые наверняка пригодятся ей на предстоящих СОВ.       — Какое лучше? — спросила Беллатриса, отвлекая сестру от учебного процесса.       Та подняла взгляд от тетради и увидела, как Белла держит в руках два платья. Быстро окинув их взглядом, Аврора указала на синее — атласное, с открытыми плечами. Беллатриса прищурилась, приложила платье к себе и повернулась к зеркалу, покачиваясь из стороны в сторону.       — Нет, — категорично произнесла она, отбрасывая платье на кровать. — Хочу это.       Беллатриса притянула к себе чёрное бархатное платье с элегантным вырезом на груди — достаточно смелым, чтобы привлечь взгляд, но не настолько откровенным, чтобы показаться вульгарным.       — Смотреться на тебе оно, конечно, будет роскошно, — начала Аврора, подбирая слова. — Но тебе не кажется, что чёрный — не самый подходящий цвет для свидания?       Беллатриса вскинула подбородок и посмотрела на сестру с вызывающей уверенностью.       — Чёрный — мой цвет, — твёрдо заявила она. — Я готова носить его каждый день, по любому поводу. На Рождество, на похороны, на бал, хоть на собственную свадьбу.       Аврора хихикнула, представив себе эту картину.       — Я бы заплатила любые деньги, чтобы увидеть лицо мамы в этот момент.       Беллатриса расхохоталась, вполне отчётливо представляя выражение благородного ужаса на лице Вальбурги Блэк, если бы её дочь шла к алтарю, облачённая во всё чёрное.       — Куда вы с Чарли пойдёте? — Аврора отложила свои конспекты в сторону и взглянула на сестру, которая подбирала обувь к платью.       — Так как пределы замка мне покидать нельзя, то мы решили просто прогуляться по округе, — Белла обернулась к сестре и усмехнулась: — Но есть и плюсы во всей этой ситуации. Сириусу и Регулусу будет легче за нами следить.       — Они присутствовали на всех ваших свиданиях?       — Конечно. Они — их неотъемлемая часть.       В коридоре послышались голоса Маргарет и Адрианны — они что-то оживлённо обсуждали. Дверь распахнулась, и первой в комнату вошла Тёрнер. Она выглядела взволнованной и держала в руках огромный букет белых роз — не меньше трёх дюжин. Но сияла от радости не она, а Ада, которая гордо прошла следом.       — Встречайте будущую миссис Забини, — торжественно объявила Ада, кивнув на Маргарет, чьи щёки тут же вспыхнули ярко-красным.       — Адрианна, хватит! — воскликнула Маргарет и стремительно бросилась на кровать Рори. Уткнувшись лицом в подушку, она едва слышно пробормотала: — Уолтер позвал меня на свидание.       — Это же замечательно, — с искренней радостью отозвалась Аврора. Но, заметив странную реакцию подруги, решила уточнить: — Ты согласилась?       — Она согласилась, — буркнула Маргарет, ткнув пальцем в Аду, даже не поднимая головы.       Аврора с Беллатрисой одновременно повернулись к Гринграсс. Та только тяжело вздохнула.       — Да не в том смысле, — пояснила Адрианна, садясь рядом с Тёрнер. — Просто она замерла и ничего не сказала, так что мне пришлось ответить вместо неё.       — А можно услышать полную версию этой невероятной истории? — Белла отвлеклась от своей обуви и подошла к подругам.       — Всё просто. Мы с Маргарет возвращались с завтрака. Входим в гостиную, а там её уже поджидает Забини. Причём не просто стоит, а прямо сияет, как начищенная монета: весь такой приодетый, напаханный одеколоном так, что в комнате, наверное, ещё месяц его аромат держаться будет. И вот, он протягивает ей этот букет и предлагает сходить в Хогсмид на День святого Валентина. А что делает наша дорогая Маргарет? Молчит и хлопает глазами, будто её заколдовали. Ну, я и взяла дело в свои руки.       — Я просто растерялась, — подала голос Маргарет из-под подушки.       — Но ведь он тебе нравится, а ты ему, — мягко заметила Аврора, обнимая подругу за плечи. — Он сделал первый шаг, и это замечательно. Уолтер уже давно проявляет к тебе внимание, так что это совсем неудивительно.       Маргарет, словно улитка, осторожно приподнялась с подушки, притянув к себе букет белоснежных роз. Её пальцы нежно скользнули по бархатистым лепесткам, будто она боялась их повредить, а взгляд упрямо избегал лиц подруг.       — Вы же знаете, я не умею общаться с парнями, — прошептала она. — Я… я очень стеснительная. Никогда не целовалась, не держалась за руки… даже наедине с парнем не оставалась, — щёки снова запылали. — Я не умею кокетничать, как вы. И… флирт — точно не моё.       Она крепче прижала к себе букет, будто тот мог спрятать её от собственных эмоций.       — Тёрнер, прекрати, — твёрдо сказала Белла, подходя ближе и заглядывая ей прямо в глаза. В голосе звучала строгость, но в ней чувствовалась поддержка. — До Чарли я тоже была уверена, что мне это всё не нужно. Думала, что романтика — это не для меня. А потом всё как-то случилось само собой. Когда человек тебе по-настоящему нравится, слова и жесты приходят сами. Главное — быть честной. Всё бывает впервые.       — Да, а Уолт — воспитанный и порядочный, — добавила Аврора, придвигаясь ближе, чтобы Маргарет чувствовала себя спокойнее. — Он не из тех, кто на первом же свидании полезет под юбку. Поверь, я знаю его с детства. Мы дружим с малых лет.       — Я даже не знаю, как себя вести, что говорить, — прошептала Маргарет, поглядывая на подруг, но тут же вновь устремила взгляд на букет.       — Просто будь собой, — улыбнулась Ада, легко обняв её за плечи. — Не пытайся притворяться кокеткой или играть какую-то роль. Это совсем не твой стиль. И, кстати, Уолтер это понимает. Он пригласил тебя на свидание, потому что ему нравишься именно ты. Вот такая, какая ты есть.       — А если он пообщается со мной и поймёт, что я ему неинтересна? — с тревогой спросила Маргарет.       — Тогда он слепой дурак, который не видит, что перед ним сокровище, — отрезала Белла, скрестив руки на груди. — И зачем тебе вообще такое счастье?       Аврора с Адой сразу закивали. Слова Беллы вызвали у всех лёгкий смех и заметно разрядили атмосферу. Маргарет долго молчала, поглядывая то на цветы, то на подруг, которые окружили её вниманием и заботой. Наконец, на её лице появилась робкая, но тёплая улыбка.       — Ну что ж, — произнесла она, — тогда надо выбрать, что надеть. И причёску сделать.       Комната моментально превратилась в эпицентр модной бури. Девушки с восторгом бросились к шкафу Маргарет, наперебой вытаскивая платья и споря, какое подойдёт лучше. Дебаты длились больше часа: каждая настаивала на своём, уверяя, что только она точно знает, что подчеркнёт красоту подруги. В конце концов Маргарет взяла инициативу в свои руки, усадила подруг на диван — и сама выбрала наряд. Это было нежное бежевое платье до колен — скромное, но изящное.       — Может, его слегка укоротить? Только представь: пара дюймов — и Уолтер упадёт в обморок, — предложила Ада, с прищуром оценивая подругу.       — Нет, — покраснев, прошептала Маргарет и поспешно отвела взгляд.       Аврора одобрительно кивнула: выбранный образ словно отражал саму Маргарет — мягкую, светлую, естественную. Платью не нужны были украшения: оно подчёркивало её природное обаяние, не требуя ни блеска, ни вычурности.       В дверь раздался стук, и в комнате появился Кикимер. Он низко поклонился, дрожа от волнения.       — Кикимер, что-то случилось дома? Почему ты здесь? — настороженно спросила Аврора.       — О, нет, нет, дорогая хозяйка, всё прекрасно! — эльф вытянулся по струнке. — Хозяйка велела Кикимеру сразу же принести журнал, как только опубликуют её статью. И вот… — он, сияя, протянул сверкающий свежестью номер «Трансфигурации сегодня». — Какая честь, какая гордость, мисс Аврора!       Аврора ахнула, тут же выхватила журнал и, затаив дыхание, начала судорожно перелистывать страницы. Подруги придвинулись ближе, переглядываясь.       — Уже? Неужели уже? — пробормотала она. — Вот она!       На развороте сиял заголовок: «Синергия трансфигурации и целительства: новые горизонты магической медицины». Под ним стояло её имя.       — Поздравляем! — хором воскликнули подруги.       — Дай угадаю, — протянула Белла, скрестив руки на груди. — Ты вставишь эту статью в рамку, повесишь её над кроватью, будешь просыпаться и целовать?       — Ошибаешься, — Аврора гордо прижала журнал к груди. — Я вставлю статью во много рамок и раздам всем. Вам, преподавателям, другим студентам, даже Принглу! Чтобы ни один человек в этом замке не забыл, насколько я гениальна.       Затем она повернулась к Кикимеру с видом полководца, планирующего триумфальный марш.       — Значит так, Кикимер, слушай внимательно. Купи как можно больше экземпляров «Трансфигурации сегодня». Отправь их моим родителям, пусть немедленно прочитают и ответят. Дедушке Поллуксу, бабушке Мелании, тёте Кассии, дяде Альфарду, крёстной Кейтлин, тёте Августе, Винде в Шармбатон — никого не забудь. И ещё десятка два доставь мне, я сама тут всё раздам. Один экземпляр оставь себе. Это приказ.       Эльф едва сдерживал слёзы.       — Какая честь! Какая добрая, великая хозяйка! Кикимер никогда, никогда не забудет этого дня!       Он исчез с громким хлопком, а Аврора, сияя как волшебный фонарь, повернулась к подругам.       — Мне нужно кое-куда сходить. Скоро вернусь. И пусть никто не смеет уйти без меня на свидание. Особенно ты, — она строго посмотрела на Маргарет.       — Куда ты?! — хором воскликнули подруги, но Аврора уже выскочила за дверь.       Когда-то она дала обещание Реддлу: первым из всех он получит её статью. Аврора крепче прижала журнал к груди, стремясь поскорее увидеть его реакцию. Этот момент был для неё особенным. Конечно, Том уже не раз читал её работу — во время каникул он был её главным критиком, тщательно перечитывая текст после каждой правки. Его замечания всегда были точными и по делу, помогая ей довести статью до совершенства.       Но сейчас всё было иначе. Теперь её труд увидели не только они двое, но и весь магический мир. Для Рори его мнение о готовой публикации значило больше, чем она сама готова была признать. Она хотела увидеть на его лице одобрение, почувствовать ту редкую искренность, которую Том порой позволял себе проявить. И именно это подгоняло её вперёд, пока она спешила к нему, сдерживая волнение.       Аврора замерла на верхней ступени лестницы. Внизу, в кресле у камина, сидел Том — собранный, безукоризненный, как всегда. Рядом с ним, словно приросшая к подлокотнику, устроилась Скитер, сжимая в руках тетрадь. Её взгляд был прикован к Тому, а на лице застыло выражение почти религиозного благоговения.       Том что-то объяснял. Его голос звучал ровно, холодно, без малейших колебаний. И всё же Аврора почувствовала: за этой безупречной маской пряталась скука. Скука, граничащая с раздражением. Хотя внешне он оставался непроницаем.       Скитер же была до отвращения увлечена. Её эмоции полыхали одна за другой — восхищение, восторг, щенячий трепет. А потом — то, от чего Аврору неприятно кольнуло под рёбрами: возбуждение. Глупое, липкое, до смешного неуместное. Том мог этого не замечать. Но она — чувствовала всё. До последней искры.       «Ах ты жалкая, ничтожная шлюха!» — вспыхнула мысль, ударив в виски, как раскалённый клинок. Ярость пронзила её насквозь, быстрая и беспощадная.       С какой стати эта Скитер вообще осмеливается чувствовать что-то подобное к Реддлу? С чего она, эта пустоголовая, вообразила, будто он может быть её? Что он вообще когда-либо смотрел на неё иначе, чем на назойливую муху? Какой жалкий бред! Он не для неё. Он не для кого. Только она, Аврора, имела право быть рядом с ним, слышать его голос, ловить редкие моменты его улыбки, смеяться в его присутствии. Только ей позволено было прикасаться к нему, чувствовать его тепло — лишь ей принадлежала эта привилегия: испытывать то сокровенное волнение, которое заставляло сердце биться быстрее.       Только она. И никто другой.       Её пальцы судорожно сжались на палочке — крепко, до онемения. Дыхание сбилось, будто она пробежала сотню ступеней. Магия в ней вспыхнула, завихрилась, вздыбилась — живая, опасная, едва сдерживаемая. Воздух вокруг заискрился, как перед грозой.       «Успокойся, соберись!» — мысленно приказала себе Аврора, стараясь усмирить бешено колотящееся сердце.       В ней всё кипело — ревность, злость, обида, — эмоции накатывали волнами, превращая её в оголённый, пульсирующий нерв. Она ощущала, как ярость царапает изнутри, требуя выхода, но Аврора вцепилась в саму себя, удерживая хрупкое равновесие.       Нельзя. Не здесь. Не сейчас. Она должна сохранить лицо. Должна быть выше.       Аврора всегда знала, что она ревнива. Это чувство жило в ней с самого детства, как часть натуры. Она привыкла быть в центре внимания, привыкла, что всё вокруг — её: её вещи, её пространство, её порядок, её мир. И если кто-то пытался это нарушить, даже ненароком — внутри неё вспыхивала злость, хищная и инстинктивная. С возрастом это ощущение никуда не исчезло, лишь сменило форму.       Когда она начала встречаться с Арчи, её собственничество быстро распространилось и на него. Она не могла сдержать раздражения, когда к нему подходила Саламандер и вела себя так, будто её право на дружбу с ним было таким же неоспоримым, как её собственное. Арчи всегда уверял её, что они с Агатой — лишь друзья детства, и она верила ему, знала, что он не лжёт, когда говорит о своих чувствах. Но это не останавливало её от частых вспышек ревности, которые порой перерастали в небольшие ссоры. И всё же это чувство, каким бы сильным оно ни было, никогда не захватывало её с такой яростью, как сейчас, когда дело касалось Тома.       Она понимала: между ними нет отношений. Не может быть. Они оба так решили, назвав всё, что произошло на Новый год, — вспышкой, импульсом, ошибкой. Просто влечение. Случайность. Ничего важного.       Но если это действительно было «ничего важного», почему её сжимает изнутри при одном взгляде на Скитер? Почему она готова разорвать ту на части только за то, что та осмеливается смотреть на Тома с вожделением? Почему её дыхание сбивается, когда кто-то другой смеет к нему приближаться? И, главное, почему Том, несмотря на свою холодную маску, сам ревнует? Аврора это чувствовала отчётливо. Утром, когда он увидел её с Арчи, он ничего не сказал. Но его эмоции — скрытые, напряжённые — говорили громче любых слов. Он тоже её ревновал.       Аврора почувствовала, как всё внутри неё сжимается в болезненный ком. Её ноги сами повернули обратно к лестнице, уводя прочь от этой сцены, от Тома и Скитер. Сердце сжалось от обиды, а гордость была раздавлена. Она пришла сюда с таким воодушевлением, желая увидеть его реакцию, его одобрение, почувствовать его поддержку. Но вместо этого она увидела его с другой, в чьих глазах читалось восхищение, которое должно принадлежать только ей.       Она шла всё быстрее, почти бежала, чувствуя, как обида и гнев борются за место в её душе. Едва сдерживая слёзы, Аврора остановилась в коридоре, стиснув зубы, чтобы не разрыдаться. Она опустила взгляд на журнал в своих руках, который ещё мгновение назад был символом её радости и гордости. Теперь он казался ей ненавистным напоминанием об её унижении.       Не успела она осознать своё действие, как журнал вспыхнул алым пламенем, жадно пожирая страницы. За считаные секунды он превратился в чёрный пепел, который рассыпался у неё в руках.

***

Банк «Гринготтс», Косая аллея, Лондон.       Реджинальд Лестрейндж скрестил руки на груди, нетерпеливо переступая с ноги на ногу. Холл банка, казалось, утопал в гнетущей тишине, нарушаемой лишь звуками шороха пергаментов и скрипом пера гоблина-клерка. Тот изучал палочку Лестрейнджа с нарочитой медлительностью, словно забыв, что перед ним стоят важные клиенты.       — Прошу прощения, я отлучусь, — неожиданно произнёс он, не подняв глаз, и бесследно исчез за дверью.       — Эти гоблины совсем совесть потеряли! Никакого уважения к волшебникам! — вспылил Лестрейндж, ударив кулаком по стойке.       — Реджинальд, сохраняй спокойствие, — спокойно произнёс Генри Мальсибер, стоя чуть в стороне и опираясь на трость. Он наблюдал за происходящим с привычной невозмутимостью.       Генри был человеком, на которого можно было положиться. Расчётливый, хладнокровный, всегда точный — он не поддавался панике и умел обернуть ситуацию в свою пользу. Его советы нередко спасали Лестрейнджа от ошибок, и сейчас, встречаясь с его спокойным взглядом, Реджинальд вновь почувствовал уверенность.       Лестрейндж вздохнул, провёл рукой по волосам и закатал рукав мантии, чтобы взглянуть на часы. Золотой циферблат поблёскивал в приглушённом свете.       — Почти семь. С такой скоростью я до полуночи до своего сейфа не доберусь, — пробормотал он с раздражением. Затем посмотрел на Генри: — Ты ведь тоже собирался к себе заглянуть?       — Да, — кивнул Мальсибер. — У Даррена скоро день рождения. Ему исполняется четырнадцать. Мы с женой решили подарить ему новую метлу. Он давно о ней мечтает. Нужно снять немного золота.       — У меня Рудольфус с этого года играет за факультетскую сборную. Загонщик, — с лёгкой гордостью сказал Лестрейндж. — А Рабастан теперь тоже мечтает туда попасть. Во всю тренируется, хочет быть охотником. Хотя с его характером, думаю, из него вышел бы отличный загонщик.       Мальсибер усмехнулся, наблюдая за волшебниками, проходившими мимо в потёртых мантиях.       — Ну, он в тебя пошёл, — заметил он, бросив на Реджинальда лукавый взгляд. — А вот старший у тебя — копия Ирэн.       — И слава Мерлину, — усмехнулся Лестрейндж. Его лицо немного смягчилось при упоминании жены, а в голосе прозвучала едва уловимая, почти забытая нежность.       Он решительно отогнал эти мысли прочь — сейчас было не время. Как Верховный чародей, он всегда нёс на себе груз множества обязанностей. Но сейчас, временно исполняя ещё и роль Министра, поток работы вырос до небывалых масштабов. Его дни стали длиннее, ночи — короче, а порой их и вовсе не было: он засыпал прямо за своим письменным столом, окружённый кипами документов, рапортов и планов.       Однако он знал, что великие дела требуют великих жертв. В его жизни не оставалось места для отдыха или слабости. Всё, что имело значение, — это то, ради чего он и его союзники трудились последние полтора года. Дело, начатое с таким энтузиазмом и старанием, наконец приближалось к своему завершению. Всего пару месяцев — и результат долгих трудов станет реальностью. Но сейчас наступил самый сложный и ответственный этап. Малейшая ошибка могла перечеркнуть всё, что они добивались.       Он глубоко вдохнул, возвращая свой разум к текущим задачам. Сосредоточенность — его главный союзник. Всё остальное должно подождать.       — Во сколько у нас завтра встреча с Роули и адвокатом Даффа? — спросил Лестрейндж, однако ответ так и не получил.       Он поднял глаза на Мальсибера. Тот совершенно не слушал его. Реджинальд заметил, как взгляд Генри задержался на группе магов в блеклых мантиях. Они держались слишком тихо, их лица скрывали глубокие капюшоны, но было в их поведении что-то неестественное.       — Ты что-то заметил? — нахмурился Лестрейндж.       — Не исключено, — ответил Генри, почти шёпотом. Его рука чуть крепче сжала свою палочку. — Эти трое у стены ведут себя подозрительно. И этот гоблин… Он слишком долго проверял твою палочку, а потом исчез, будто намеренно оттягивает время. Это не похоже на стандартную проверку.       Лестрейндж нахмурился ещё сильнее, его внутренний голос твердил, что Мальсибер прав — что-то здесь определённо было не так. Оставив мракоборцев из своей охраны дежурить снаружи, он поначалу не видел смысла тащить целую делегацию в банк. Но теперь, стоя в тишине просторного холла, он начинал жалеть об этом решении: каждый шорох, каждое движение казались подозрительными, как будто здание само затаило дыхание в ожидании чего-то недоброго.       — Досчитай про себя до трёх, возьми свою палочку и направляйся к выходу, — произнёс Генри совершенно будничным тоном, как если бы говорил о погоде. — Я прикрою тебя сзади. Когда выйдешь наружу, сразу трансгрессируй, но в какое-то неожиданное для тебя место. Предлагаю Хогсмид, «Три метлы». Я появлюсь там же через несколько секунд.       — Надеюсь, мы просто пара паникёров, — пробормотал Лестрейндж, бросив косой взгляд на помощника. Его сердце колотилось громче, чем ему бы хотелось.       «Один… два… три», — посчитал он про себя, затем решительным шагом подошёл к стойке клерка. Одним резким движением он схватил свою палочку, обернувшись к выходу. Мальсибер последовал за ним, словно тень.       Казалось, время замедлилось. Лестрейндж чувствовал нарастающее напряжение в воздухе, каждый шаг отзывался гулким эхом в его ушах. Генри, как всегда, оставался спокоен, но его глаза бегло сканировали пространство, оценивая малейшую потенциальную угрозу.       Когда они почти достигли выхода, холл банка сотряс громкий звук, от которого у всех заложило уши. Лестрейндж боковым зрением уловил вспышки заклинаний, освещающих мраморные стены яркими, почти ослепляющими всполохами. Одно из заклинаний ударило прямо в массивную дверь, моментально превращая её в каменную преграду. Выход был заблокирован.       Паника вспыхнула мгновенно. Посетители и клерки закричали, бросаясь врассыпную. Повсюду раздавался топот, лязг и крики. Реджинальд обернулся, пытаясь оценить ситуацию, и заметил, как в него летит алый луч.       — Протего! — выкрикнул он.       Щит вспыхнул на долю секунды, отражая заклинание, и Реджинальд вместе с Генри синхронно метнулся за ближайшие колонны. Их укрытие было временным — атакующие явно не собирались оставлять им шансов.       — Их трое, нас двое. Справимся, — коротко бросил Лестрейндж, оглядывая пространство. Он заметил тёмные фигуры нападающих, с мантиями, скрывающими лица, которые двигались с пугающей уверенностью. — Бери того, что в центре. Я займусь остальными. Не задень гражданских!       Спорить было некогда. Каждая секунда могла стоить жизни. Кто бы ни были эти люди в мантиях, они пришли убивать. Всё остальное — позже. Если будет это «позже».       — Экспульсо! — рявкнул Лестрейндж.       Заклинание угодило прямо под ноги одному из нападающих. Глухой взрыв потряс помещение, осыпая ближайшие стены пылью и осколками мрамора. Тело волшебника отбросило к стене, и оно рухнуло безвольной массой. Даже если он выжил, то вряд ли мог прийти в себя в ближайшее время.       Реджинальд оглянулся — и сердце ушло в пятки. Генри стоял, опираясь на колонну, едва держась на ногах. Через грудь тянулся глубокий порез, из которого хлестала кровь, заливая мантию и стекая по мрамору. Он попытался прижать ладонь к ране, но кровь продолжала хлестать, оставляя багровый след.       — Генри! Держись! — крикнул Лестрейндж. Он хотел броситься к нему, но знал: стоит только высунуться, и следующее заклятие полетит в него.       Генри медленно осел, сползая по колонне, его лицо было мертвенно-бледным на фоне алой крови. Но даже в этот момент он из последних сил поднял голову, пытаясь говорить.       — Я должен… успеть купить метлу… Даррену… — его голос дрожал, каждый звук давался с трудом. — Я обещал… обещал…       Его пальцы разжались, и палочка выпала из ослабевшей руки, покатившись по полу.       Реджинальд застыл на месте. С другой стороны двери раздавались глухие удары и взрывы. Были ли это мракоборцы, пытающиеся прорваться внутрь, или они сами стали жертвами нападения, Реджинальд не знал. Но времени оставалось всё меньше.       Он провёл рукой по обручальному кольцу. На миг сознание наполнилось образом жены и детей. В груди что-то сжалось — боль, страх, горечь утраты — но всё это мгновенно превратилось в холодную, сосредоточенную решимость. Прятаться больше нельзя. Сжав палочку, Лестрейндж вышел из-за колонны.       Мальсибер всё же успел нанести последний удар — волшебник в центре лежал без движения, его пустой взгляд упирался в потолок. Этот человек больше не мог причинить вреда, но цена этой победы была слишком высокой.       Реджинальд перевёл взгляд на оставшегося нападающего. Тот, будто предчувствуя исход, медленно снял капюшон. Перед ним стоял мужчина лет тридцати-сорока, с русыми волосами, ничем не примечательный на вид. Такое лицо легко затерялось бы в толпе — обыденное до абсурда. Но глаза… В них пылала ненависть. Чистая, неистовая.       — Ты — продажная тварь! — выплюнул мужчина, его голос дрожал от эмоций. — Покрываешь убийц. И сам должен сдохнуть! — он вскинул палочку и выкрикнул: — Авада Кедавра!       Ядовито-зелёный луч сорвался с конца палочки, неся с собой смерть. Авада пробивает любой магический щит, и Лестрейндж знал, что попытка обычной защиты станет для него роковой ошибкой. Реджинальд стиснул палочку сильнее и сосредоточился, выкрикнув:       — Рефлексио!       Перед ним вспыхнуло гигантское мерцающее зеркало. Зелёный луч ударил в его поверхность, и та раскололась на тысячи сверкающих осколков. Однако магия зеркала выполнила свою задачу — смертельный луч изменил направление, вернувшись обратно. Яркая вспышка озарила холл. Волшебник, пославший смертельное заклинание, рухнул на мраморный пол. Его тело обмякло, а в широко раскрытых глазах застыл ужас. Последняя эмоция, которую он испытал.       На мгновение воцарилась гробовая тишина.       Реджинальд развернулся и, едва передвигая ноги, направился к Мальсиберу — точнее, к его безжизненному телу. Он поднял с пола его волшебную палочку и вложил её в остывшую ладонь друга, который сегодня спас его жизнь ценой своей собственной. Кровь Мальсибера растеклась широкой тёмной лужей, будто пытаясь заполнить всё пространство вокруг.       «Разве в теле человека может быть столько крови?» — пронеслось у него в голове.       Внезапно Реджинальд ощутил резкую, обжигающую боль в спине — словно туда вонзилась зубчатая сталь, разрывая ткани с беспощадной точностью. Боль вспыхнула ярким пламенем и стремительно разлилась по телу, парализуя движения. Земля под ногами стала зыбкой. Ноги отказались держать, и он рухнул на колени, чувствуя, как удары сердца бешено отдаются в горле. В глазах всё расплылось, цвета смешались в серую, бессмысленную кашу. Шум в голове заглушал всё вокруг — осталась только боль.       Он собрал остатки сил, чтобы повернуть голову. Каждое движение отзывалось жгучей резью в спине, словно кто-то вновь проворачивал клинок в ране. Его взгляд наткнулся на гоблина-клерка, который держал в своих руках окровавленный кинжал.       Двери с грохотом распахнулись. В зал ворвались мракоборцы с палочками наготове. Их крики смешались с топотом, но всё звучало будто издалека, сквозь толщу воды. Силы окончательно покинули Реджинальда. Он упал, не в состоянии сопротивляться. Щека коснулась липкой, тёплой лужи крови. Чьей? Его или Генри? Уже не имело значения. Тяжесть наполнила его веки, и картинка начала расплываться. Он слышал обрывки фраз: «рана глубокая», «нужен целитель», «гоблин арестован».

***

      Пир в честь Дня святого Валентина уже начался, и атмосфера в Большом зале была наполнена весельем и лёгкостью, словно сам замок пропитался праздничным настроением. Хор Хогвартса исполнял мелодичные песни, их голоса сливались в гармоничную симфонию, создавая уют и приподнятое настроение. Огромные столы ломились от изысканных блюд, которыми славились домовики, но особенное внимание привлекали сладости: воздушные пирожные, торты с нежнейшим кремом, шоколадные скульптуры и яркие леденцы, светящиеся в свете парящих свечей.       Студенты, оставшиеся без романтических свиданий, не скучали. Они оживлённо переговаривались, смеялись, подшучивали друг над другом и делились впечатлениями. Воздух звенел от дружеских разговоров, перемежающихся весёлыми возгласами.       Однако Том не испытывал ни малейшего желания участвовать в этом празднике. Вместо этого он взял набор с редкими ингредиентами, подаренный Слизнортом на Рождество, и направился в старый класс Зельеварения. Его голова была полна идей, которые хотелось испытать на практике.       Когда он подошёл к двери, изнутри донеслись тихие звуки. Том нахмурился, толкнул дверь и замер на пороге. Внутри находилась Аврора. Она держала в руках стеклянную колбу с неизвестной жидкостью, внимательно её разглядывая. На столе перед ней аккуратными стопками лежали книги и пергаменты, свидетельствуя о том, что она увлечённо что-то изучала.       Она была в том же наряде, что и утром: элегантная юбка и блузка, дополненные кардиганом. Волосы она собрала в небрежный пучок, скрепив его волшебной палочкой, но несколько прядей выбились и мягкими завитками обрамляли лицо. Эта небрежность придавала её облику неожиданное очарование, которое Том счёл особо привлекательным.       Аврора медленно подняла взгляд, и её оливковые глаза встретились с его чёрными. В их глубине пылало пламя — яркое, живое, обжигающее. Возможно, это было всего лишь отражение пляшущего света факелов, горящих вдоль стен, но Том был уверен: это не просто свет. Это — она. Её характер: вспыльчивый, независимый, непреклонный — сейчас отражался в каждом движении, в каждом взгляде. Она смотрела на него всего лишь мгновение, но этого хватило, чтобы он ощутил невидимое давление — сильное, почти физическое.       Аврора отвела глаза и вернулась к изучению содержимого колбы, её пальцы с уверенностью обхватили стеклянный сосуд. Жесты были плавными, сосредоточенными, будто весь мир для неё ограничивался только этой алхимической задачей. Она делала вид, будто Тома и вовсе нет в комнате, словно он был не более чем тенью на стене.       — Я думал, ты будешь на свидании со своим Пруэттом, — произнёс Том, скрещивая руки на груди и наклоняясь вперёд. Его голос был ровным, но с намёком на вызов. Он ожидал, что её реакция будет столь же острой, как её взгляд.       — Думать у тебя не особо получается. Попробуй заняться чем-то другим, — холодно бросила Аврора, не удостоив его даже взгляда. В её голосе сквозила ярость, а тон был резким, как удар хлыста.       Том приподнял бровь, отмечая её настрой, но не отступил. Напротив — её колкость лишь подстегнула его.       — Может, сразу перейдём к тому моменту, где ты говоришь, на что обиделась? — предложил он, стараясь, чтобы в голосе звучала лёгкая насмешка.       Аврора проигнорировала его. Она полностью сосредоточилась на своих действиях — добавила несколько капель настойки в колбу, и из неё поднялся лёгкий пар. Уголки её губ дрогнули в удовлетворённой улыбке, но взгляда она так и не подняла.             «Ты явно не в духе, Аврора. Значит, нужно подлить масла в огонь», — с лукавым блеском в глазах решил Том.       Он отошёл от двери и неспешно прошёлся по комнате, словно прогуливался по парку. Движения были выверенными, но в них сквозила нарочитая непринуждённость — будто он был здесь хозяином, а не гостьем. Подойдя к её столу, Том начал заглядывать в каждую колбу и пробирку, внимательно разглядывая содержимое. Время от времени он издавал низкое, недовольное хмыканье — как преподаватель, чьи ожидания не оправдались. На его лице отражалось то же выражение, с каким строгий профессор оценивает работу ленивого студента. Всё это выглядело настолько демонстративно, что даже у самой терпеливой натуры это бы вызвало раздражение.       — М-м-м… я так и думал, — пробормотал он, приподнимая одну из пробирок на свет, словно заметив нечто важное, а затем небрежно вернул её на место, чуть сместив исходное положение.       — Поздравляю с публикацией твоей статьи, — произнёс он, поправляя стопку книг, которая и без того лежала идеально ровно. — Говорят, она вышла. Мне сообщили те, кому ты вручила экземпляры. А это, кажется, уже почти вся школа. Кроме меня, конечно. Хотя, если помнишь, ты обещала, что первым получу её я.       Аврора резко выхватила из его рук свои записи, даже не пытаясь скрыть раздражение:       — Ты был слишком занят со Скитер. Я не хотела мешать вашему… рандеву.       Том едва заметно улыбнулся. Что ж, по крайней мере теперь он знал, откуда взялось это бурное негодование. А уж нотки плохо скрытой ревности в голосе Авроры лишь подливали масла в огонь — слишком уж соблазнительно было не надавить на эту чувствительную струну ещё раз.       — Спасибо, что не стала мешать нам с Ритой, — проговорил он, невинно улыбаясь.       Имя Скитер оказалось последней каплей. Гнев Авроры стал почти ощутимым — воздух вокруг неё словно заискрился, пропитанный её эмоциями. Не колеблясь ни секунды, она схватила стоявшую поблизости баночку с прозрачной жидкостью и с яростью выплеснула её прямо Тому в лицо. Он резко дёрнулся, не ожидая такого выпада. В его глазах мелькнуло неподдельное удивление.       — Не переживай, это была всего лишь вода, — сказала Аврора, её голос был холоден, колюч и опасен. Затем она протянула руку к другой баночке, на которой чётко выделялась тревожная надпись. — А вот здесь — яд акромантула. Теперь можно переживать, — добавила она, сделав шаг вперёд.       Том медленно стёр воду с лица рукавом, и уголки его губ дрогнули. Это была Аврора в её истинной стихии — буря, от которой невозможно укрыться.       — Постаралась бы соврать поубедительнее, Блэк, — произнёс он, не скрывая насмешки. — Откуда у тебя мог взяться яд акромантула?       Аврора, не сказав ни слова, взяла пипетку. Её движения были плавными и сосредоточенными. Она набрала несколько капель из злополучной баночки и аккуратно выпустила их на открытую страницу книги, лежащую на краю стола. Раздалось приглушённое шипение — хриплое, будто последний вдох умирающего змея. Бумага мгновенно почернела, края обуглились, оставляя после себя дыру, от которой поднимался лёгкий сизый дым.       Том не отводил взгляда. Он следил за каждым её движением с напряжённым вниманием — как хищник, внезапно осознавший, что его жертва вооружена. Когда жидкость прожгла страницу, его ухмылка дрогнула. В этот момент он понял: она не блефовала.       — Откуда у тебя яд акромантула?! — на этот раз голос Тома звучал серьёзно. В нём не было привычной насмешки, лишь тревога и, возможно, капля страха.       Аврора медленно покрутила баночку в пальцах, будто это была лишь безделушка, а не концентрат мгновенной смерти. На её губах появилась тонкая, почти ласковая улыбка.       — Я бы на твоём месте интересовалась не тем, откуда он у меня, — тихо произнесла она. — А тем, как я его использую.       — Истеричка психованная, поставь его на место, — требовательно произнёс Том.       Аврора резко подняла на него взгляд. В её глазах сверкала смесь гнева и обиды. Она сделала шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до пары футов.       — Ты хотел знать, на что я обиделась? Ну, слушай, — её голос был колким, почти ядовитым. Том не успел вставить ни слова. — Мне доставили журнал с моей статьёй, и я, окрылённая, сразу же побежала к тебе. Я хотела похвастаться именно тебе, Том. Мне хотелось услышать именно твоё «молодец, Аврора». Хотелось, чтобы ты был первым, кто это скажет.       Её голос дрогнул, но не от слабости — в нём нарастала злость, закипающая под кожей.       — И что я увидела, найдя тебя?! — она сделала шаг вперёд, и Том инстинктивно отступил, улавливая опасность в её взгляде. — Ты расселся в кресле и пытался что-то вталдычить Скитер! Думаешь, ей нужна твоя помощь в учёбе? Она же тебя даже не слушает!       Том хотел что-то сказать, но Аврора его перебила, повысив голос:       — Неужели ты не видишь, как она на тебя смотрит? Да она хочет затащить тебя в постель, Реддл! Хотя, кто знает — может, ты только и рад? Сидишь весь такой холодный, неприступный… А рядом вьётся эта блондиночка с глазами в стиле «возьми меня прямо здесь, Том». Очаровательно. Просто идиллия.       — Ты эгоистка, Аврора, — холодно бросил Том. Веселье, ещё недавно мерцавшее в его голосе, угасло, сменившись злостью, в которой плескалась обида. — Ты имеешь наглость винить меня в том, что я просто находился рядом с другой девушкой, когда сама вовсю крутишься вокруг своего рыжего кретина? Ты правда думала, что мы переспим, а я буду сидеть и покорно ждать, как дрессированный щенок, пока ты снизойдёшь до меня? Пока ты, наконец, оторвёшься от Пруэтта и посмотришь на меня хотя бы на секунду?       — Не сравнивай, это не… — начала она, но он перебил, не дав договорить.       — Это одно и то же! — взорвался Том. Его голос, всегда сдержанный, спокойный, теперь разрезал воздух, как хлыст. Он сорвался — неожиданно, даже для себя. — Это абсолютно одно и то же, Аврора!       Она вздрогнула, будто от пощёчины. Не от слов — от того, каким стал его голос. Это был не тот Том, которого она знала. Не ледяной, не отстранённый, а яростный. Он резко шагнул вперёд — быстро, решительно, с напряжением, граничащим с угрозой. Аврора рефлекторно отступила, но не успела — Том вырвал банку с ядом прямо из её пальцев. Его рука сжала стекло так, будто он мог раздавить его. Он поставил банку на верхнюю полку шкафа — с таким грохотом, что тот тревожно качнулся.       Аврора смотрела на него несколько секунд — не мигая, не дыша.       — Иди к чёрту, Реддл, — выдохнула она.       Она резко развернулась на каблуках и сделала шаг к двери, намереваясь оставить его одного в этой комнате. Пусть остывает. Пусть остаётся со своей яростью. Том молча смотрел ей вслед, с каждой секундой всё острее осознавая: он позволил себе лишнее. Впервые накричал на неё так — грубо, зло, без сдержанности. И в груди поднялось что-то острое, непривычное. Укол совести. Стыд. Те чувства, которые он всегда презирал — особенно в себе.       Не раздумывая больше ни секунды, он резко рванул вперёд, догнал её и крепко обхватил за талию обеими руками, притянув к себе. Он не мог позволить ей уйти. Не сейчас. Не после этого. Не вот так.       — Мы оба были неправы, Аврора. Мы ранили друг друга. Словами, поступками, — голос Тома звучал тихо и неожиданно мягко, ничем не напоминая резкость, с которой он говорил всего минуту назад.       Он наклонился ближе, вдыхая её запах — нежный, цветочный, манящий. Этот аромат прочно врос в его память, стал частью привычного порядка вещей, как утренний свет или тиканье часов. Его ладони медленно скользили по её талии — вверх и вниз, стараясь стереть из неё остатки напряжения, стереть их ссору.       — Но я никогда не хотел обидеть тебя, — прошептал он. — Кого угодно, только не тебя.       Аврора молчала, но он чувствовал, как её тело постепенно расслабляется. Она больше не сопротивлялась, не пыталась уйти. Он опустил голову ниже, оставив лёгкий, почти невесомый поцелуй на мочке её уха. Затем спустился к шее, касаясь губами её кожи с трепетной нежностью.       — Когда рядом со мной Скитер или любая другая девушка, я только и думаю, как бы поскорее избавиться от их общества. Мне на них настолько плевать, что ты даже представить себе не можешь, — его голос стал тише, почти шёпотом, но каждая фраза звучала с подчёркнутой искренностью. — Ни к кому я не чувствовал того, что чувствую к тебе. Ты… будто открываешь во мне что-то, чего я сам не понимаю. Что-то опасное. Неподвластное. Я не знаю, что ты со мной делаешь. Что мы делаем друг с другом. Но я знаю одно: я не хочу останавливаться. Я хочу тебя, Аврора. Во всех смыслах.       Том резко развернул Аврору к себе, обхватив за талию, и впился в её губы жадным, нетерпеливым поцелуем. Это был порыв, который копился в нём с самого утра — с того момента, как он увидел её рядом с этим самодовольным Пруэттом. Тот осмелился коснуться её, поцеловать, держать так, будто она принадлежит ему. Мысль об этом сводила Тома с ума.       Он притянул её ближе, устраняя даже намёк на расстояние между ними. Его поцелуи становились всё требовательнее, жёстче, пока не перешли в глубокую, почти неистовую жажду. Их языки встретились в стремительном, горячем танце. Аврора ответила с той же страстью — её руки, дрожащие от напряжения, потянулись к пуговицам его рубашки.       Одна за другой пуговицы уступали под её пальцами, обнажая горячую кожу. Когда она коснулась его груди, Том затаил дыхание — по телу прошла острая, пронзительная волна возбуждения. Он больше не мог сдерживаться. Том резко подтолкнул её к столу, уже готовый смахнуть всё с поверхности одним движением, но её голос остановил его:       — Только попробуй, — проговорила она, глядя ему в глаза. Её дыхание было сбивчивым, но в голосе слышалась твёрдость. — Я больше двух часов возилась с этими экспериментами.       Губы Тома тронула едва заметная улыбка — смесь раздражения и восхищения. Даже в такой момент она умудрялась думать о порядке. Не сказав ни слова, он быстрыми, почти методичными движениями позакрывал книги и аккуратно сдвинул их к самому краю стола, освобождая пространство.       Он усадил её на стол, приблизив их лица настолько, что дыхание слилось в одно. Его руки скользнули к блузке, и он начал медленно расстёгивать пуговицы. Тонкий шёлк мягко ложился на пальцы, создавая ощущение, будто он касается самой её кожи. Каждый его жест был пронизан желанием.       Аврора прищурилась, встретив его взгляд, а затем медленно потянулась к его шее, оставляя за собой шлейф тепла. Её губы коснулись его кожи — мягко, почти невесомо, но вскоре стали настойчивее, прижимаясь всё крепче. Каждый поцелуй обжигал, оставлял на нём невидимые метки, которые он будет чувствовать ещё долго.       Она чередовала движения: от нежных, почти робких касаний до укусов, дразнящих нервы до предела. Один из них заставил Тома резко втянуть воздух — и это только подзадорило её. Язык скользил по его коже, смешивая боль с наслаждением, а горячее, прерывистое дыхание проникало в самую суть, лишая способности мыслить.       Том ощущал, как контроль ускользает, как его хладнокровие растворяется под её касаниями, обнажая ту самую часть, которую он всегда скрывал — первобытную, жадную, не знающую меры. Он нетерпеливо сбросил с неё блузку, даже не глядя, как тонкая ткань мягко опустилась на пол. Его руки уверенно обхватили Аврору, подталкивая её назад, пока её спина не коснулась прохладной поверхности стола. Контраст температур заставил её вздрогнуть, но взгляд Тома, наполненный неукротимым желанием, держал её в плену.       Он склонился над ней, губами касаясь шеи, прежде чем его поцелуи начали медленно спускаться вниз. Когда он добрался до её груди, Аврора не сдержала тихий вскрик. Его прикосновения были одновременно бережными и настойчивыми. Он хотел выучить её тело наизусть, запомнить вкус и запах кожи, каждую реакцию. Его руки исследовали её изгибы — скользили по бокам, по талии, ласкали живот и всё ниже, заставляя её тело напрягаться в предвкушении. С каждым движением её дыхание становилось всё прерывистее, стоны — громче, наполняя комнату звуками, от которых у Тома перехватывало дыхание. Эти отклики разжигали его до предела. Каждое её движение, каждый звук был ответом на его прикосновения — и подтверждением его власти над ней. Он чувствовал, как теряет себя, как желание становится неосознанным, почти звериным, и в то же время — идеальным, потому что сейчас она принадлежала только ему.       Том, не отводя взгляда от её лица, медленно скользнул руками к подолу её юбки. Одним уверенным движением он стянул её вниз, а следом — лёгкие атласные трусы, которые плавно соскользнули по её ногам и бесшумно упали на пол, присоединившись к блузке.       Его взгляд скользнул по её телу, впитывая каждую деталь. Том наслаждался моментом, смакуя его, но больше не мог сдерживаться. Он уверенно потянулся к ремню брюк. Щелчок застёжки разрезал тишину, насыщенную лишь их сбивчивым дыханием. Брюки легко сползли вниз, но в его движениях не было ни спешки, ни суеты. Всё происходило с точностью и внутренней уверенностью. Между ними не осталось ни тени робости или смущения — лишь жгучее притяжение, вспыхивающее ярче с каждым взглядом, каждым прикосновением, каждым едва слышным вздохом.       Том, не теряя ни секунды, резко вошёл в неё, и её тело с готовностью приняло его. Она была настолько поглощена моментом, настолько настроена на него, что всё произошло легко и естественно. С её губ сорвался тихий вскрик, полный захлестнувшего удовольствия и острого желания. Этот звук разнёсся по комнате, нарушив тишину.       Он замер на секунду, захваченный этим ощущением — её теплом, полной, безоговорочной близостью. Его руки крепко сжимали её бёдра, не позволяя ни малейшего движения прочь, будто он боялся, что стоит ему ослабить хватку — и всё исчезнет, растает, как наваждение. Но в её взгляде, затуманенном страстью, он видел не сомнение, а только пылающее, живое ответное желание — такое же жадное, как его собственное.       С каждым новым толчком он входил глубже, сильнее, стремясь разрушить границу между ними, стереть всё, что могло их разделять. Её пальцы вцепились в его плечи, оставляя на коже следы, а дыхание сбивалось всё сильнее, будто ей не хватало воздуха.       — Да-а… — её голос, прерываемый стонами, звучал, как музыка, приближающаяся к кульминации. С каждым его движением звуки становились громче, насыщеннее. Аврора изогнулась навстречу, полностью подстраиваясь под его ритм, и её тело, горящее от напряжения, подсказывало: она уже на грани.       Том, не выдержав, притянул её к себе ещё ближе, сливая их дыхание, их губы в одном жадном, всепоглощающем поцелуе. Он продолжал двигаться с нарастающей страстью, чувствуя, как её дрожь становится сильнее, как её тело отзывается на каждый его толчок.       Он знал — она уже близка. И когда её пальцы вонзились в его спину, оставляя глубокие, болезненно-сладкие следы, а голова резко откинулась назад с громким, пронзительным стоном — это стало последним ударом по его контролю. Всё внутри него вспыхнуло и рухнуло одновременно, подчиняясь только ей.       Эта картина — её запрокинутая голова, приоткрытые губы, искажённое от удовольствия лицо — врезалась в его сознание. Он больше не мог сдерживать себя. Несколько последних, глубоких движений — и его накрыла горячая, всепоглощающая волна оргазма. Он ощутил, как напряжение, копившееся в каждом нерве, в каждом мускуле, наконец отпускает, оставляя в теле тяжёлую, но сладкую пустоту — чувство полной, блаженной опустошённости, в которой не было места ни мыслям, ни времени, ни даже дыханию. Только она. Только это.

***

      Том и Аврора решили, что возвращаться в гостиную вместе было бы слишком подозрительно, поэтому она осталась в классе — разбирая записи и приводя себя в порядок, — а он направился обратно один.       Едва он свернул за угол, как услышал быстрые, торопливые шаги — кто-то явно спешил, почти бежал. Через мгновение из-за поворота появился Розье. Он выглядел непривычно встревоженным: с лица исчезла его довольная улыбка, а взгляд был напряжённым. Заметив Тома, он облегчённо выдохнул и, не сбавляя ходу, подошёл ближе.       — Где ты был? Где вы были? Я искал вас с Авророй — ни тебя, ни её нигде не было! — выпалил Розье на одном дыхании.       — Гулял, — спокойно ответил Том, не моргнув глазом. — Дышал свежим воздухом. А где она — без понятия.       Лицо Эвана вытянулось в скептическом выражении, а приподнятые брови ясно говорили, что он не верит ни слову.       — Зачем ты нас искал?       Тон Розье тут же изменился. Он стал серьёзным, а взгляд потяжелел:       — Пару часов назад на мистера Лестрейнджа напали в Гринготтсе трое волшебников.       — Что? — Том замер, думая, что ослышался. Но учитывая, как напряжённо выглядел Эван, это была правда. — Он жив? Рудольфус знает?       — Его ранили, но он выжил. Сейчас в Мунго, уже пришёл в себя. Рудольфус с Рабастаном хотели сразу рвануть к нему, но он запретил. Сказал, что в Хогвартсе им безопаснее. Хотя сюда и прислали парочку мракоборцев для охраны.       — Кто напал? — настороженно спросил Том.       — Пока не ясно. Из троих нападавших выжил только один — и то в критическом состоянии. Но задержали гоблина, который, похоже, с ними заодно. Он ударил мистера Лестрейнджа в спину кинжалом. Сейчас его допрашивают. Признается ли — вопрос, но, честно говоря, это и не так важно. Все понимают, что это связано с делом Лича.       — Хорошо, что всё обошлось, — тихо произнёс Том.       — Не всё, — с нажимом ответил Эван.       Том вопросительно взглянул на него. Розье продолжил:       — С Лестрейнджем был Генри Мальсибер, его правая рука. Именно он первым заметил нападение. Они попытались уйти, но не смогли — завязалась дуэль. Мальсибера убили. Его детям уже сообщили. Они… плохо вообщем.       Том нахмурился и тяжело вздохнул. Всё произошедшее обрушилось, как гром среди ясного неба — внезапно и стремительно.       — Пойдём, — коротко сказал он.       — Куда? — недоумённо спросил Розье.       — Нужно поговорить со Слизнортом. И с Рудольфусом, — ответил Том.       Розье на мгновение замолчал, будто обдумывая, как лучше сформулировать мысль, а затем выдохнул и заговорил ровным, почти обыденным тоном:       — Для начала — зайди в туалет и приведи себя в порядок, — произнёс он, глядя на Тома в упор.       Тот вскинул брови. Его лицо стало маской, непроницаемой, как всегда, но в глубине глаз вспыхнула тень тревоги.       — Ты о чём? — спросил он, хотя где-то на уровне интуиции уже знал ответ.       — У тебя рубашка в помаде, шея в засосах, а аромат духов моей кузины такой, что, кажется, ты вылил на себя весь флакон, — спокойно пояснил Эван. Его голос был лишён осуждения, но в каждом слове звучала подчёркнутая прямота — он говорил не ради поддёвки, а чтобы предотвратить возможные проблемы.       Том замер, внутренне растерявшись. Позволить эмоциям взять верх было недопустимо. Глубоко вдохнув, он вернул себе контроль, хотя его пальцы чуть дрогнули, когда он сунул руки в карманы.       — Как ты узнал? — спросил он ровным голосом, стараясь не выдать внутреннего напряжения.       — Зимой, когда вы с Авророй «украшали» класс Зельеварения, — ответил Розье с лёгкой усмешкой. — Вы были так увлечены, что даже не заметили, как я вошёл. Мне пришлось начать петь во весь голос, чтобы вы хоть как-то среагировали.       Том внимательно смотрел на Розье, оценивая каждое его слово. Впервые за долгое время он ощутил укол уязвимости — ощущение неприятное, почти чуждое. Он привык быть на шаг впереди, просчитывать каждый риск, держать всё под контролем. Но это — нет.       Он не ожидал, что кто-то догадается о его отношениях (если их вообще можно было назвать так) с Авророй, и уж точно не думал, что это случится так быстро. Всё должно было оставаться тайной. Личной, недоступной, защищённой.       Если правда всплывёт — это будет катастрофа: скандал, способный разом уничтожить безупречную репутацию Авроры и всерьёз пошатнуть его собственный, тщательно выстроенный образ.       — Розье, никто не должен знать об этом. Никто, слышишь? — Том подошёл ближе, его голос стал тише, но в нём звучала холодная угроза.       Эван не отпрянул, не опустил взгляда — наоборот, прищурился, оставаясь совершенно спокойным.       — От меня никто не узнает, — заверил он. — Я не намерен подставлять собственную кузину и друга. Но вам нужно быть осторожнее. Иначе не только я подмечу ваши синхронные исчезновения и гляделки посреди дня. И, честное слово, научитесь двери закрывать. Это же не так сложно.       Том сдержанно выдохнул, устало закатив глаза. Он знал, что Розье, несмотря на свою склонность к болтливости и излишнему любопытству, умел хранить тайны, особенно если речь шла о тех, кто ему по-настоящему дорог. Но теперь становилось очевидно: Эван будет наблюдать за ними внимательнее, чем раньше — с молчаливым участием и изрядной дозой непрошеных советов.       — Где Аврора? Ей нужно сказать. Там Пенелопа, дочь Мальсибера, рыдает, её никто успокоить не может. А Рудольфус… Он при Рабастане держится, но внутри, я уверен, едва не срывается. Ему сейчас нелегко, — голос Розье стал тише, взволнованнее, и в глазах мелькнуло неподдельное беспокойство.       — Она… — Том запнулся, но быстро взял себя в руки. Он не хотел выдавать их с Авророй тайное убежище. — Долго объяснять. Я сам ей скажу. Возвращайся в гостиную. Присмотри за Рудольфусом. Проследи, чтобы он ничего не натворил.       Эван кивнул, помедлив всего мгновение, и развернулся, направляясь в сторону гостиной.       Том задержался на месте ещё на пару секунд, приводя мысли в порядок. Он коротко выдохнул, отбрасывая остатки сомнений, и двинулся вслед за Авророй. Вечер обещал быть долгим.

***

      Рудольфус глубоко затянулся, чувствуя, как горячий дым заполнил лёгкие, обжигая их изнутри. Сначала была привычная горечь, заставившая его едва заметно поморщиться, но уже через секунду последовало странное, почти болезненное успокоение. Сигарета в его пальцах казалась единственным якорем в реальности, как будто этот едкий дым мог вытеснить тяжёлые мысли и заполнить пустоту, разъедающую его изнутри.       Он выпустил дым через нос, чувствуя, как он обволакивает лицо, создавая кокон, изолирующий от мира. Глаза жгло, но это была ничтожная цена за те несколько секунд, когда его разум становился пустым, как глухая комната, где нет ни звуков, ни образов.       Рудольфус запрокинул голову и упёрся затылком в холодную, шершавую стену. Тяжесть в теле была невыносимой, и он медленно опустился на пол, позволив себе расслабиться. Закрыв глаза, он снова погрузился в тот момент, о котором знал только по чужим словам и сухим строчкам письма.       В его голове это выглядело так: отец стоял в Гринготтсе — статный, строгий, всегда уверенный в себе. Те, кто рассказывал, не утруждали себя деталями, но воображение Рудольфуса дорисовывало всё с пугающей точностью. Вот появляются убийцы — их лица скрыты капюшонами, но их намерения читаются в каждом движении. Он видел, как они подняли палочки, слышал, как их голоса произнесли заклинания, а затем заметил блеск кинжала. Металл, казалось, искрился в воздухе, прежде чем погрузился в плоть.       Он не был там, но в его сознании отец пошатнулся, из его рта хлынула тёмно-алая кровь, и он упал. Тело ударилось о мраморный пол, звук этого падения эхом разносился в его голове снова и снова.       Вдалеке Рудольфус услышал шаги — уверенные, ровные, приближающиеся. Кто-то направлялся прямо к нему, но он не хотел открывать глаза. Ему хотелось оставаться в своём маленьком мире, наполненном дымом и тишиной.       — Розье, я же сказал, отъебись, — проворчал он, не открывая глаз и махнув рукой, будто отгоняя назойливую муху.       Ответа не последовало. Вместо этого — резкий, вполне ощутимый пинок по ноге. Глаза Рудольфуса распахнулись, и он уже собирался встать и врезать обидчику, но остановился, увидев перед собой не Розье, а Беллатрису. Она стояла, скрестив руки на груди, с приподнятой бровью и выражением, в котором упрёк сплетался с насмешкой.       — Я понимаю, когда меня путают с Авророй, — протянула она с нарочито возмущённым видом, — но с Эваном?.. Это уже слишком. Такое со мной впервые, между прочим.       Её взгляд скользнул вниз, задержавшись на сигарете в его руке. Беллатриса слегка поморщилась, но, к удивлению Рудольфуса, всё же опустилась на пол рядом с ним. Это движение было настолько неожиданным, что он замер, внимательно разглядывая её       Её пальто было расстёгнуто, открывая чёрное платье, подчёркивающее изгибы тела — строгое, но притягательное. Высокие сапоги до колен облегали стройные ноги, придавая каждому шагу уверенность и завораживающую грацию. Длинные, от природы вьющиеся волосы свободно спадали на плечи упругими чёрными локонами, добавляя образу живой, почти хищной красоты. Тёмные ресницы, подчёркнутые тушью, делали её взгляд гипнотическим, а ярко-алая помада придавала всему облику дерзости.       Беллатриса была красива. Не только сейчас — всегда. Для Рудольфуса она была воплощением идеала: прекрасная, уверенная в себе, в каждом слове, в каждом жесте. В ней сочетались сила и элегантность — так естественно и органично, что это невозможно было подделать. Она говорила всё, что думала, не тратя времени на угодливость или ложь.       Многие считали её грубой и холодной из-за этой откровенности. И отчасти были правы: её резкость могла ошеломить, прямолинейность — обжечь. Но Рудольфуса это лишь завораживало. Он видел за этой маской то, что другим оставалось незаметным. Это была не просто жестокость — это была честность. Её способ быть собой, каким бы неудобным он ни казался окружающим.       Всё это делало её особенной, неповторимой. Она не искала признания и не стремилась соответствовать чужим ожиданиям — её сила рождалась изнутри, глубинная, неподвластная внешним обстоятельствам. Беллатриса была для него не просто женщиной — она была его стихией, его восторгом, вызовом и источником вдохновения. В ней не было ни покоя, ни уступок — только огонь, на который он, несмотря ни на что, всегда тянулся.       — Эван с Авророй наперегонки бросились тебя утешать, — продолжила Беллатриса, словно объясняя своё появление. — Но я заперла их в туалете.       Рудольфус прищурился и усмехнулся.       — Серьёзно заперла?       — Нет, — протянула она с преувеличенным сожалением, качнув головой. — Там было занято.       Её слова заставили его улыбнуться.       — Слушай, — сказала Беллатриса, и её голос изменился. В нём появилась непривычная мягкость — едва уловимая, но настоящая. — Я сразу предупреждаю: утешать и гладить по головке — это не ко мне. Но слушать я умею. Если хочешь — поговорим.       Он медленно повернул к ней голову, не скрывая лёгкого удивления. Эта редкая нотка заботы в её голосе звучала непривычно, почти чуждо, но не фальшиво. И, несмотря на всю его боль и усталость, она подействовала — напряжение в груди немного ослабло.       Он глубоко затянулся, задержал дым на секунду, а затем медленно выпустил его в сторону, осторожно, чтобы тот не коснулся Беллы.       — Отец жив, — начал он, голос звучал ровно, почти отстранённо. — Он в Мунго. Нам с Бастом приезжать нельзя, потому что это якобы небезопасно. Прислал к нам мракоборцев вместо сторожевых псов. Всё, — Рудольфус коротко усмехнулся и опустил взгляд на тлеющий кончик сигареты. — Это всё, что он написал в письме. Пара сухих строчек.       Он замолчал, собираясь с мыслями, но тишина продлилась недолго.       — Его чуть не убили. Кинжал прямо в спину всадили. Помощника, одного из немногих друзей, прямо на его глазах убили. А он что? Не успел очнуться — и за работу обратно. Завтра с утра, можешь мне поверить, он уже будет сидеть в своём кабинете, перебирать чёртовы бумажки, будто ничего не произошло.       Рудольфус бросил взгляд на Беллатрису. Она сидела рядом — молчаливая, спокойная, но в её взгляде читалась сосредоточенность. Она не просто слушала — она была с ним в этот момент, полностью и без остатка. Ни насмешки, ни жалости — только тихое присутствие и немой призыв говорить дальше. Она знала: сейчас ему не нужны советы или утешение. Ему нужно выговориться. И потому не перебивала, не вставляла реплик, не отводила взгляда.       — Рабастан расплакался, когда услышал об этом, — продолжил он, выдыхая дым с долгим, утомлённым вздохом. — Испугался, что отец может умереть. А я… я не знал, что сказать. Хотел его успокоить, но как? Сказать, что всё будет хорошо? А если не будет? Сказать, что всё хреново? Тоже не вариант. В итоге я просто обнял его. Стоял и молчал.       Он провёл рукой по волосам, пытаясь приглушить внутреннюю тревогу, сгладить напряжение, прилипшее к коже. Но это не помогло — беспокойство только плотнее сжало грудь, не отпуская.       — Когда мамы не стало, всё было так же… — голос Рудольфуса дрогнул, обнажив старую боль, которую он обычно хранил под замком. — Она болела долго. Почти два года. Сначала это было незаметно: она казалась такой же, как прежде. Уставала чаще, да, но всё остальное выглядела как обычно. Я бы, наверное, ничего и не понял, если бы не отец. Он тогда сильно изменился.       Он прищурился, вспоминая, как это было.       — Он её любил. Я это помню. Носил на руках — и в прямом, и в переносном смысле. Всегда был рядом, заботился. А потом… когда узнал о болезни… начал отдаляться. Всё больше времени проводил на работе или запирался в кабинете. Избегал её взгляда, почти не смотрел в её сторону. Ему было больно. Отчасти я могу его понять. Что может быть страшнее, чем смотреть, как человек, которого ты любишь, медленно угасает прямо на твоих глазах? Иссыхает… в прямом смысле этого слова. Но всё равно… — Рудольфус прикусил губу, — он фактически бросил её. Бросил нас.       Он провёл рукой по волосам, пытаясь убрать мешавшую чёлку, но это движение выглядело скорее как жест раздражения.       — Ему было так жаль себя, что он даже не думал о ней. Не замечал, что она нуждалась в нём. А я был с ней. Каждый день, каждую минуту, пока она была жива.       Он затянулся снова, дым обжёг горло, но это помогло ему продолжить.       — Это было тяжело. Страшно. Мне было всего десять, но я уже понимал: она умирает. Скоро её не станет. И я хотел быть с ней как можно дольше. Пока ещё можно. Я просыпался каждое утро и первым делом шёл к ней. Мы лежали в кровати, разговаривали, смеялись… Она обнимала меня, и в эти моменты всё казалось чуть легче. А когда ей стало совсем плохо, когда она почти не могла пошевелиться — я всё равно приходил. Сидел рядом. Смотрел на неё. Просто был рядом.       Он замолчал. Повисла тишина. Беллатриса лишь смотрела, позволяя ему самому решить — говорить дальше или остановиться.       — Она умерла утром, — голос стал тише, почти шёпотом. — Я проснулся, как всегда, пошёл в её спальню. Хотел разбудить. Дотронулся до руки… А она… она уже не проснулась.       Он закрыл глаза, пытаясь прогнать эти воспоминания, но они возвращались с пугающей ясностью.       — Баст тогда не отходил от меня. Он не понимал, что значит «мама умерла». Он всё ждал, что она откроет глаза, что всё будет, как прежде. Ходил за мной хвостом и всё спрашивал: «Где мама? Почему она не встаёт?»       Рудольфус потёр виски, пытаясь унять головную боль от воспоминаний.       — На следующий день после похорон отец отправил нас в Голландию, к родителям мамы. Сказал, что у него много дел и он не сможет заниматься нами. Даже не спросил, чего мы хотим. Просто решил. Как будто мы — вещи, которые можно убрать с глаз долой. Я умолял его, — голос едва дрожал, как будто те слова — детские, отчаянные — всё ещё не отпустили его. — Умолял не отправлять нас. Просил позволить остаться дома. С ним. Пусть бы уделял нам хотя бы пять минут вечером, когда возвращался с работы. Хоть мимолётно. Мне бы хватило. Мне просто хотелось, чтобы он обнял нас с Рабастаном. Чтобы сказал: «Я здесь. Я с вами. Я вас не брошу», — его голос стал почти шёпотом. — Но он этого не сделал. Ему было проще отослать нас подальше. Убежать от нас, от своих детей, как он убегал от мамы, когда она болела.       Он взглянул на Беллу. В его глазах стояла боль, тихая, упрямая, застарелая.       — Знаешь, мне кажется, он умер в тот день, когда узнал, что мама больна, — произнёс Рудольфус. — Словно что-то сломалось внутри. Он стал тенью самого себя. Может, поэтому, если бы он умер сегодня, ничего бы не изменилось. Может быть, для нас он уже давно не жив…       Рудольфус снова прожил самые страшные моменты своей жизни. Воспоминания, которые с годами не поблекли, а лишь вросли в него, превращаясь в постоянный источник боли. Эта боль стала для него привычной, почти частью его самого. Но почему-то сейчас, впервые за долгое время, он почувствовал что-то другое — странное, тихое облегчение. Высказав всё Беллатрисе, он словно сбросил часть груза, который носил внутри себя.       Белла впервые пошевелилась за всё время его рассказа. Молча, без слов, она накрыла его ладонь своей. Её пальцы — мягкие, но уверенные — начали медленно, почти незаметно, поглаживать его кожу. Этот жест, неожиданный и простой, согрел его, как редкий луч солнца после долгой зимы.       — Быть старшим ребёнком в семье — отвратительно, — заявила она с уверенностью, которая не допускала возражений. — Родители почему-то убеждены, что ты обязана быть примером, обязана следить за младшими, заботиться о них, как будто ты не ребёнок, а нянька. Но почему? Мы ведь такие же дети, у нас те же страхи, те же желания, — её голос стал мягче, и эта искренность придала словам особую силу. — Я не жалуюсь. Я привыкла. В каком-то смысле мне даже нравится. Я люблю своих братьев и сестёр. Иногда, конечно, хочется их прибить — это нормально, — она усмехнулась, но тут же посерьёзнела: — Но я их действительно люблю. Без них я бы, наверное, давно с ума сошла.       Она замолчала на секунду.       — Мой отец любит нас. По-своему. Не так, как я бы хотела, но любит. С Сириусом и Регулусом он строже — они наследники, продолжение рода, на них надежды, ожидания. Он требует от них больше. А с нами, с девочками, он мягче. Позволяет капризничать, балует подарками, исполняет желания. Так, наверное, он пытается компенсировать своё отсутствие, ведь бóльшую часть времени он либо в Министерстве, либо в командировках.       Беллатриса слегка нахмурилась, глядя куда-то в сторону.       — А вот мама… С ней всё сложнее. Она всегда рядом, но в то же время кажется, что её нет. В детстве она много времени уделяла нашему воспитанию: учила хорошим манерам, этикету, как грамотно и красиво писать, играть на инструментах — всему, что, по её мнению, должны уметь выходцы из благородных семей. Она была строга и требовательна, но в этом её отношении было что-то непоколебимо… правильное, что ли. Вот только она никогда не интересовалась нами по-настоящему. Не спрашивала, что нам нравится, о чём мы мечтаем. Ей было всё равно на наши увлечения, на нас самих. Главное — чтобы мы вели себя достойно, соответствовали её идеалам. А наши чувства… это всегда было вторично.       Её голос дрогнул, но она тут же справилась с собой, проговорив дальше ровно, спокойно:       — Возможно, я не права. Возможно, это просто мой взгляд. Не знаю… Но любви от неё я никогда не ощущала. Долг, ответственность, дисциплина — да. А вот любовь… нет. Поэтому я стараюсь дать её младшим. Столько, сколько могу, — она чуть улыбнулась, почти незаметно. — Пусть не всегда выходит так, как хотелось бы. Но я стараюсь.       Она сцепила пальцы в замок, на мгновение задумалась, словно перебирая в голове собственные слова.       — Мы не всегда получаем любовь от других, — сказала она тише, в её голосе появилась задумчивая нотка. — Но дать её кому-то… Это всегда в наших руках. Когда ты живёшь ради кого-то, ради их улыбки, их спокойствия, это… помогает. Помогает не зацикливаться на собственных чувствах, боли, переживаниях. Всё это отходит на второй план.       Её слова были тихими, но в них слышалась глубина — опыт, боль и усилие, которое никогда не выставлялось напоказ.       — Семья — это сложно, Руди. Она выматывает тебя до предела, выжимает все соки, отнимает последние силы. Но разве есть что-то ценнее?       Слова прозвучали с такой уверенностью, с такой тихой решимостью, что Рудольфусу стало чуть легче. Они не принесли утешения, не стерли боли — но дали ощущение опоры. Эту истину он всегда знал, где-то глубоко, но никогда не позволял себе признать. А теперь она прозвучала — спокойно, без лишнего пафоса, но с такой искренностью, что от неё невозможно было отмахнуться.       Их ладони всё ещё соприкасались, и от этого Рудольфус ощущал едва уловимое тепло, которое медленно разливалось по телу, смягчая внутреннее напряжение. Он позволил себе слабость — ту, на которую раньше никогда бы не решился. Медленно, почти неуверенно, он наклонился и опустил голову ей на плечо.       Он знал, как она относится к прикосновениям: чужие руки вызывали у неё раздражение, почти неприязнь. Беллатриса редко позволяла кому-то приблизиться слишком близко. Но сейчас всё было иначе. Она не отстранилась, не напряглась. Напротив, её спокойствие будто говорило, что всё в порядке. Что он может остаться.       Её волосы мягко касались его кожи, оставляя за собой лёгкий щекочущий след, который был одновременно нежным и успокаивающим. От них исходил аромат вишни и розы — сладкий, чуть терпкий, насыщенный. Этот запах проникал в сознание, заполняя каждую его клетку, лишая возможности думать о чём-то ещё. Он был опьяняющим, глубже и сильнее любого алкоголя.       Рудольфус закрыл глаза. Он не хотел думать о времени, о внешнем мире, о своих переживаниях. Всё это вдруг стало неважным. Он чувствовал её тепло, её запах, и этого было достаточно. Сейчас, в этот момент, он мог бы провести так вечность — с ней, рядом.