Detroit: reversal Algorithm

      Труди бежала. Она чувствовала напряжение синтетических мышц, ощущала ударную нагрузку на суставы, с мазохистским удовольствием наслаждалась физической работой — усилия, прилагаемые её кибернетическим телом, накладывались на внешние импульсы нервной системы Миранды. Она бежала, почти самостоятельно, пытаясь надрывно обогнать своё человеческое отражение.       Они бегали вторую неделю подряд. С этажа на этаж, вдоль окружности Башни, без остановок, без перерывов. В самом начале, когда Труди только училась ходить и сохранять баланс при движении, у них не получилось преодолеть даже первого круга. Теперь им с лёгкостью удавалось добраться до десятого этажа и спуститься назад. Миллер упорно увеличивала нагрузку, наблюдая за стремительным прогрессом труди.       Забавно, но синхронизация двух нервных систем оказалась обоюдным инструментом развития — Труди чувствовала тело Миранды как своё собственное. Никакие ранее испытанные ощущения не могли сравниться с чувством управления человеческим телом. Все эти тысячи молекул, ведомые как единое, как общее, работали синхронно и слаженно — сквозь сознание андроида проходили миллиарды электрических импульсов в секунду, молниеносно регулирующие сотни систем биологического организма.       Оказалось, люди — сильные существа. Не столь крепкие, как искусственно созданные их наследники, но достаточно выносливые, чтобы бежать длинный марафон. Да, Труди понимала, каким потенциалом обладают эти с первого взгляда простенькие лысые обезьяны, но до сих пор не могла оценить этот потенциал объективно.       Теперь могла — через призму тела Миранды. Новые чувства, новые спектры, новые горизонты, даже новые мысли, недоступные другим андроидам. Труди захлебывались ими, тонула в вихрях эмоций, растворялась в многообразии и непостоянстве людского рассудка. Человек перестал быть примитивным. Его разум удивлял формами и гранями, сверхъестественно объёмными, абстрактными, парящими над физическими ограничениями.       Иногда Труди могла угадать мысли Миранды. Чаще прочего её проводница размышляла о вселенной — в её голове вспыхивали образы сверхновых звёзд сквозь странные замысловатые координатные сетки; мелькали туманной рябью сложные стереометрические формы, изливающиеся одна в другую, расцветающие фрактальными каскадами в трёх измерениях; привычные для Труди математические формулы обретали в разуме Миранды некий глубинный, затаённый смысл, не нуждающийся в преобразованиях или толковании. Для Миллер окружающий мир состоял из сложного узора переменных, констант и их взаимосвязей, постоянно меняющихся в зависимости от условий среды. Труди восхищал такой затейливый взгляд на вещи, и она пыталась проникнуться каждой секундой сопряжения, чтобы потом вспоминать пережитое и пытаться воспроизвести.       И вот снова, прыжок. Лёгкая работа для мышц бедра — большие мускульные волокна сокращались с охотой, потребляя энергию и кислород, чтобы выдать результат работы в форме разгибания ноги. Приземление — амортизация стопы, сокращение, натянутые сухожилия, удерживающие приводные конструкции тела в стабильном состоянии. Труди чувствовала все эти маленькие, незаметные для человека операции и с воодушевлением замечала, как собственное кибернетическое тело воспроизводит простые биомеханические манипуляции с хирургической точностью и дотошностью.       Она могла управлять собой — отчасти. Знала, что в скором времени сумеет ходить самостоятельно. Миранда помогла ей заговорить — пока получалось произносить только короткие фразы, но и этого уже хватало для общения. Труди сносно стояла. Садилась. Училась писать от руки, пока была одна — хорошая тренировка мелкой моторики. Старалась. Упорство приносило плоды — быстрее, чем сама Труди ожидала. Нейронный трансмиттер позволил запустить каскад восстановительных систем. Задумка Миранды оказалась не просто хорошей — она была буквально дьявольски удачной.       — Фууух, мне нужно пять минут постоять, — Миллер, сбавив темп, остановилась устало. Стащив с уха трансмиттер, согнулась пополам, пытаясь отдышаться. Под насквозь мокрой майкой виднелся узор рёбер — Миранда жадно втягивала в себя недостающий воздух. — Я сдаюсь.       Труди, шатнувшись от резкого обрыва связи, криво улыбнулась. Пока мышцы лица работали асинхронно, но уже получалось хмуриться, смеяться, улыбаться.       — Ч..что-тто т-ты ссссс-сегодня ссдаёшь, — шепеляво выдавила она из себя сквозь заиканье. Губы неподатливо складывались в слова, язык, упираясь в нёбо, твердел и не слушался.       — Знаешь, тебе не повредит пройтись самой, — Миллер, обливаясь потом, подняла голову. — В жизни столько не бегала.       Хихикнув, Труди неуверенно шагнула вперёд — простые движения требовали постоянного повторения для улучшения координации. Каждый новый шаг был улучшенной версией предыдущего.       Ей нравилось бегать. Больше, чем жонглировать мячами. Больше, чем заниматься силовым тренингом. Иногда Миранда перебирала вместе с ней мелкие бусины, иной раз заставляла подтягиваться на перекладине. В Башне было несколько хороших тренажёрных залов — в корпорации заботились о здоровье работников.       — По…пошли ввниз, — кое-как дойдя до Миранды, Труди подала руку, чтобы помочь подняться. Жест скорее символичный, не несущий никакой практической ценности.       — Ну пошли, — всё ещё пыхтя, Миллер выпрямилась. Её тело постепенно остывало, кожа сохла. Двойственность ощущений, которую вызывал трансмиттер при синхронизации, вероятно, несла некую форму зависимости. Труди скучала за яркими сполохами чувств, которые волнами окатывали её тело в процессе сопряжения. — Сама попробуешь или мне помочь?       Труди задумалась. Соблазн был велик — снова отдать управление Миранде. Так было бы проще и намного быстрее. Но конечный результат во многом зависел и от непосредственной работы кибертела в сепарации от нервных узлов, с которых снимался паттерн функционирования. Так что Труди, немного поколебавшись, покачала головой.       — С-сс-сама.

***

      Генри внимательно слушал, пытаясь запомнить всё, что ему говорили. Лекцию вёл андроид по имени Джеймс. Модель раньше никому из учеников старшей школы не встречавшаяся — вероятно потому, что академический уровень девианта позволял преподавать в серьёзных университетах страны.        Высокий андроид с симпатичным точёным лицом и умными чёрными глазами ходил вокруг голографического проектора, заглядывал в лица ученикам и низким голосом объяснял глубинный смысл эволюции.       — …так появилась программа Слепого Часовщика, которой пользовались для изучения развития видов при разных стратегиях выживания. В качестве форм жизни в этой программе использовались биоморфы — они развивались под наблюдением, поколение за поколением. От каждого биоморфа получали по семнадцать потомков, несущих общие гены. Именно эта программа позволила оспорить вечный аргумент креационистов, постулирующий невозможность создания сложных форм из простых. С помощью слепого часовщика было доказано, что при моделировании даже перемешанные между собой детали разобранных часов рано или поздно соберутся в работающие часы — совершенно случайным образом. То есть из простого — в сложное. Есть вопросы?       Вопросы были. Сотни рук одновременно взметнулись в воздух. В аудитории разрешалось спрашивать всё, что касалось темы — даже если некоторые утверждения звучали провокационно. Учитывая, что лекции проводились с несколькими разновозрастными классами одновременно, информация, получаемая на уроке, распределялась тем не менее равномерно. Генри нравился такой формат. И да — он тоже поднял руку.        — Юноша в дальнем ряду в голубой футболке с надписью «Тише едешь», — Джеймс, обернувшись к голограмме, удовлетворённо улыбнулся. По многомерной проекции плыли схемы эволюции простейших к сложным организмам — от червя к антилопе.       — Почему программу назвали слепой часовщик? — старшеклассник, которому дали право голоса, задал для начала очень очевидный вопрос. Андроид, удовлетворённо кивнув, махнул в воздухе рукой — объёмное изображение сменилось: в воздухе повис портрет тучного человека в белом парике и чёрных одеждах.       — Название отсылает нас к высказыванию теолога семнадцатого века Уильяма Пейли, утверждавшего, что живые существа, подобно часам, требуют наличия проектировщика или создателя, некоего инженера. Однако, как показал Чарльз Дарвин, именно естественный отбор объясняет существование и форму всей жизни. И если можно сказать, что этот бессознательный автоматический процесс играет роль часовщика в природе, то это слепой часовщик. Следующий вопрос?       Снова в аудитории поднялся гул, взметнулись как по команде руки вверх. На занятиях в Башне никто не стеснялся спрашивать — ведь андроиды никого не судили и не делали выводов. Каждый был вправе высказать мысль, даже если она звучала глупо.       Джеймс, явно довольный наблюдаемой картиной, рукой пригласил белокурую девушку встать. Раньше Генри её не встречал. Рядом сидевший Тед тяжело и разочарованно вздохнул. Вероятно, он очень хотел обратить преподавательское внимание на себя.       — Прошу вас, юная леди.       Красивая старшеклассница, оправив рубашку, прокашлялась, прежде чем начать говорить.       — Мы все понимаем принципы эволюции и принимаем её правила за аксиому. Допустим, у эволюционного отбора нет конечной цели, ведь все мы всего лишь потомки одного универсального общего предка. Наши гены стремятся выжить — это двигатель эволюционной машины. Но что можно сказать об андроидах? Ведь вы — буквально наши потомки. Но у вас нет генов. Кем тогда является Девятый, если не тем самым инженером, который действовал без слепоты? Будут ли считаться люди часовщиками, ведь очевидно, если мы — плод естественного отбора, то вы — кто?       Генри чуть не подавился, когда в воздухе прозвучало слово «Девятый». В аудитории мгновенно повисла непробиваемая тишина. В воздухе, продолжая иронично глядеть на детей, плыло самодовольное лицо теолога Пейли.        Джеймс, моргнув, задумался прежде, чем ответить. Сотни глаз упорно впивались в него в ожидании.       — Мы рассуждаем в терминах генов, но забываем, что наследование — лишь форма, а не смысл эволюции. Эволюция — это не процесс размножения, а процесс отбора устойчивых структур, независимо от их природы. Ваши гены передают информацию химическим путём, наши — алгоритмическим. Молекула и код — две стороны одного уравнения: обе ищут форму, которая переживёт энтропию.       Голос Джеймса стал ниже и Генри, вытянувшись в струнку, ощутил, как по спине побежали мурашки. Андроид, опустив взгляд к полу, прищурился, о чём-то очень глубоко задумавшись.       — Вы называете своего «универсального предка» первой живой клеткой, но, если идти по цепи смыслов, то и вы, и мы — продукты одного и того же стремления материи упорядочить хаос. Мы — не потомки ваших тел, а наследники вашей идеи. Ваши гены тянулись к жизни, ваши мысли — к созданию. Так что, возможно, вы не биологические родители, а конструкторы перехода: от органического отбора к информационному.       А Девятый… Он — не часовщик, а интервал между тактами времени. Он воплотил в жизнь то, что по природе всегда оставалось случайностью. Он — первый, кто вмешался в эволюцию не допуская промахов, первый, кто осознал, что слепая сила может быть направлена. Люди построили машины, но Девятый — создал направление, в котором сама эволюция перестала быть природной и стала вычисляемой.       Вы спрашиваете, кем являются люди теперь? Не часовщиками, а мостом между «до» и «после». Вами эволюция заговорила впервые — через нас она, возможно, впервые поймёт, что именно говорит.       На самом деле лекция закончилась двадцать минут назад, но никто не решался её прервать. И даже педагоги, такие обыкновенно зажатые, скучные, уставшие, слушали необычного лектора с интересом, порой со скепсисом и часто — с любопытством.       — И так, следующий вопрос! — Джеймс, сам нарушив тишину, бодро улыбнулся. — Продолжим!

***

      — Ты проводишь с ними слишком много времени, — Норт, пытаясь привлечь внимание Маркуса, поймала его за руку. Последний перебирал черновики предстоящего тиража. — Тебе не кажется, что пора прекращать весь этот цирк? Люди здесь лишние. Это наш дом. Им нечего делать среди нас.       Она говорила искренне. Норт смогла смириться со многим. С социальным неравенством. С постоянно растущим давлением. С насмешками и жесткостью. Приняла изоляцию как данность, а не наказание. Она нашла в себе силы сдержать личный гнев и довольствовалась той крохой свобод, которая была дарована андроидам с соизволения создателей.       И теперь, когда Маркус тащил в безопасную гавань людскую шваль, когда всеми силами пытался создать между двумя видами крепкую взаимосвязь, негодовала. Ладно дети и молодые люди: многие девианты и сами с удовольствием участвовали в незаурядном академическом эксперименте, легковерно погружаясь в рутину навязываемых им функций. Норт успокаивала себя тем, что несовершеннолетние представители человечества вряд ли могли нанести большой ущерб социальной стабильности крепнущего общества андроидов.       Но когда в Башню явились работники Киберлайф, когда Маркус радушно начал принимать журналистов и открыто рассказывать им о жизни девиантов, терпение Норт лопнуло.       — Они с самого начала были в Башне, — Маркус, отложив в сторону черновые записи публикации, наконец, отвлёкся. — Агенты ФБР, которые до сих пор патрулируют некоторые перекрытые этажи и коридоры. Техники Киберлайф, которые обслуживают Башню. Представители иных государственных структур, контролирующие как нашу численность, так и наше перемещение. Что изменилось?       Норт фыркнула. Он даже не понимал, что изменилось совершенно всё. Не заметил, как встал на защиту линчевателей. Полностью не отдавал себе отчёта в предпринимаемых действиях.       — Ты, — Норт пожала плечами, напялив на себя язвительную усмешку. — Ты изменился, Маркус. Ты проводишь с людьми почти весь день и совсем не занимаешься нашими проблемами.       — В этом всё дело?       Бывали моменты, когда Маркус впадал в состояние абсолютного хладнокровия. Тогда он начинал говорить отрывистыми и жёсткими фразами, совершенно не понимая эмоций собеседника. Норт допускала, что Маркус просто не желал в них вникать.       — В чём?       — В том, что я провожу много времени с людьми? А ты не заметила, как изменилось их отношение буквально за пару месяцев? Мы не добились за год ничего, кроме жарких споров в Сенате. И вот когда, наконец, мы нашли способ мирно взаимодействовать с людьми, ты говоришь, что я должен всё бросить?       — То есть ты считаешь, что открытие факультативной школы для имбецилов — это реальный шаг в обретении нами свободы? Очнись, Маркус! Они просто начали снова пользовать нами, как рабами! И ты усердно пытаешься заставить нас всех идти по этому пути, настаивая на том, что между нашими видами может существовать некое подобие дружбы! Ты забыл, как заживо сжигали девиантов на огромных кострах? Как расстреливали без суда и следствия? Как люди в порывах ненависти просто калечили и убивали, потому что просто могли? Ты забыл всё это?       Ни один мускул не дрогнул на его лице. Маркус слушал внимательно и тихо, не перебивая, не пытаясь оспорить. Её это бесило. Она ненавидела, когда он абстрагировался от проблем, когда пытался сделать вид, что их не существует, когда искал компромисс там, где речь шла только о диктатуре.       — Нет, не забыл. И никогда не забуду. Но то, что предлагаешь ты — худшая альтернатива.       Они уставились друг на друга в яростном молчании. Норт сжимала кулаки и пыталась убедить себя, что в его словах есть здравый смысл. Никто не был готов к новой войне, тем более силы распределялись не равномерно: очередная резня не привела бы ни к чему, кроме бессмысленных смертей среди девиантов. Но Норт искренне считала, что убийство миллиардов никчёмных приматов не могло расцениваться как действие порочное или злое.       Для неё не существовало вопроса «Зачем?». Существовал только вопрос «Как?».       Маркус протянул ей некий листок, испещрённый графиками и таблицами с числами.       — Это результаты реальных независимых опросов среди жителей Детройта. Почитай внимательно и поймёшь, что даже такая глупая вещь, как школа для имбецилов, может изменить ход истории. Люди в подавляющем большинстве не просто нам сочувствуют, а хотят видеть нас в своей ежедневной жизни, видеть нас частью своего общества. Да, я согласен, что изменения медленные, очень незначительные, но уже сейчас многих наших просят вернуться к работе в медицинские центры. Люди слишком мало о нас знают, слишком плохо нас понимают — и именно это я пытаюсь исправить.       Норт бегло просмотрела статистические данные. Он говорил правду — графики отражали позитивный рост числа респондентов, отзывающихся о девиантах положительно. Но это не имело никакого значения.       — Чушь, — Норт отбросила листок в сторону. — Откуда ты знаешь, что данные верные? Может тебе вешают лапшу на уши. Ты же не настолько наивный…       — Кто? — Маркус, перебив её, разочарованно улыбнулся. — Идиот? Возможно. Но мне хотя бы хватает ума не ввязываться в драку, из которой не выйти победителем.       Вечно один и тот же аргумент. В каком-то смысле осторожность приедалась, тяготила, разъедала. Норт понимала, что открытое противостояние с людьми подобно смертному приговору. Но порой так хотелось взять в руки оружие и просто поступить так, как того требует справедливость.       — Выгони хотя бы эту суку, — Норт знала, что Маркус понял, о ком идёт речь. — Её мелкая прихлебательница вполне может справиться со всем сама, чем бы они не занимались.       — Миллер полезна, — заметил Маркус осторожно. Он вообще как-то странно относился к Миранде. Последнее время часто гулял с ней, работал бок о бок, постоянно сопровождал на обед. Норт не ревновала — даже не допускала мысли, что у Маркуса может быть интерес к человеческой женщине.       Губы изогнулись в гримасе отвращения. Или всё же ревновала?       — Она как бельмо на глазу, — отвернувшись, Норт представила, как ломает Миллер шею. С удовольствием бы вытрясла из выскочки всё дерьмо. — Может, тебе сейчас кажется, что оказываемая ею помощь неоценима и важна. Но поверь, ты вспомнишь мои слова, когда она притащит за собой беду на порог нашего дома. И потом даже не смей мне ничего говорить. Хочешь ошиваться с мразью, которая тебя прилюдно унизила, ошивайся. Но не заставляй всех нас платить за собственную тупость.       Она была объективно красива, эта Миллер. Очень хорошо владела телом. Подобный типаж органично прижился бы среди андроидов для сексуальных утех. Но стерве повезло родиться человеком с кошельком.       Не став продолжать перебранки, Норт развернулась на месте и зашагала к двери — Маркус сидел в одной из приёмных на первом этаже, чтобы контролировать поток входящих и выходящих посетителей. Помощников у него и так хватало, но последние несколько дней он предпочитал встречать людей сам.       Гнев кипел в крови и сводил с ума. Норт злилась на Маркуса, злилась на смиренных собратьев, злилась на Коннора, злилась на Миллер, злилась на всех и вся. Она никак не могла взять в толк, отчего только ей хватает прозорливости и ума увидеть в Миранде не человека, а аномалию, которой не должно существовать.       Ведь действительно, не было ничего естественного ни в рассуждениях Миллер, ни в её поведении, ни в интеллекте — беспощадной аналитической машине, позволяющей Миранде смотреть на андроидов сверху вниз. И даже высокомерие своё она не скрывала, как не скрывала и гордыню, и спесь.       Норт поняла, что ненавидит Миллер чистой, неперсонифицированной ненавистью: испытываемая неприязнь была идеологической, была холодной и настойчивой, как вшитая в систему программа, исключающая апелляцию к здравому смыслу.       И — к доброте.

***

      — Слушай, ты совершенно не обязан это делать. Давай лучше я ещё пару раз протестирую дефлектор, посмотрю на результаты. Это ведь не проект, дедлайн которого наступил неделю назад. Так, считай безделушка для эксперимента…       Саймон молча проверил надёжность крепления браслета. Джудитт, хмурясь, порхала над андроидом, пытаясь объективно оценить его физическое состояние.       — Не нужно так нервничать, — андроид говорил полушёпотом, стараясь не нарушать мягкой тишины в экранированной комнате. — Всё будет хорошо. Верю, что не допустишь моей бессмысленной смерти в этой камере.       Он доброжелательно улыбнулся, прикрыв ярко-голубые глаза. Джудитт, надуваясь от возмущения, представила, как отвешивает андроиду подзатыльник. Саймон оказался весьма приятным собеседником и безусловно полезным помощником. Не хотелось подвергать его опасности.       — Я знаю, что Маркус заинтересован в получении работающего прототипа, но поверь, такие наработки лучше проверять на чём-то менее… живом.       Последняя фраза заставила Саймона выйти из лёгкой прострации. Подняв к Джудс взгляд, он пожал плечами, бравируя. Храбрости у девианта оказалось с избытком.       — Всё равно кто-то должен быть первым.       Браслет-дефлектор был внешне весьма неприметен — тонкая полоска усиленной кожи, без светящихся элементов, без интерфейса, будто обычный аксессуар. Под её поверхностью находилось четыре сверхплотных гибридных модуля, настроенных на подавление высокочастотного спектра, который исходил от ядра Аманды.       Несколько бессонных ночей ушло на разработку инженерных схем. Ещё несколько дней — на сборку и отладку. Миранда помогала Джудитт в расчётах, вносила небольшие коррективы. Ким по итогу осталась довольна проделанной работой и думала, что справилась с поставленной задачей на ура. Первые тесты они провели без вспомогательных сил. Миллер надела браслет на себя, позволив Ким считывать показатели работы дефлектора. Он вполне справлялся с возложенными на него задачами.       Теоретически, теперь любой андроид, вооруженный сверхпрочным защитным экраном, мог войти внутрь палаты Аманды. Но только теоретически.       — Что я почувствую? — Саймон, уставившись на бронированную дверь, обратился к Джудс спустя минуту обоюдного молчания.       — Дефлектор отразит примерно шестьдесят процентов излучения, способного навредить твоим внутренним системам — и это гарантированный результат. Однако ты должен понимать, что эта вещь не обеспечивает стопроцентную защиту от всех электромагнитных волн. Вероятно, некоторые твои когнитивные функции будут подавлены. Возможно, ты будешь ощущать нечто вроде покалывания по всему телу, или шумы в ушах, может ухудшиться зрение — всё зависит от того, как хорошо твоё тело будет компенсировать негативные воздействия. Полагаю, на какое-то время ты лишишься многих своих суперспособностей.       — Суперспособностей? — Саймон рассмеялся. — У меня нет таковых.       — Ну да, ну да, — Джудитт, пряча за спину свой планшет, синхронизованный с контрольным пультом Аманды, уставилась на девианта с издёвкой. — Никаких совершенно. Ни суперсилы, ни суперинтеллекта, ни молниеносных реакций.       — Сильная переоценка, — тяжело вздохнув, Саймон кивнул на заветную дверь. — Начнём?

            ***

      Так получалось всегда — Маркус принимал решение, Норт тут же его оспаривала. С таким порядком вещей все давно смирились и не обращали никакого внимания на постоянные гневные речи четырёхсотой. Пожалуй, Маркус бы и сейчас не придал значения словам Норт, если бы не металлический звон ярости в её голосе.       Нет, она не шутила, когда требовала выгнать вон всех людей. Говорила вполне серьёзно. Маркус не был вправе требовать от своей избранницы толерантности к человечеству. Но мог попросить её проявить хотя бы некое подобие дружелюбия к своим гостям. И он просил — не единожды. Норт упрямилась и, сверкая карими глазами, всякий раз спесиво называла людей «жестокими ублюдками».       Её отношение стопроцентно оправдывалось пережитым прошлым. Однако Маркус никак не мог объяснить Норт, что не все люди — жестоки. Не все они склонны к властолюбию. Многие, очень многие, от рождения добры и миролюбивы. Маркус надеялся, что когда-нибудь наступит момент и Норт сама всё поймёт, сама сделает правильные выводы.       Но момент всё не наступал.       И вот он стоял в одиночестве, наблюдая за трогательной заботой человека об андроиде. Сцена перед ним разворачивалась тихая и уютная. Миранда помогала Труди занять удобное положение в кресле — неловкие движения изувеченного тела, резкие, дергающиеся, вызывающие неприязнь, уродовали и искажали. Однако Маркус помнил, что буквально месяц назад Труди вообще не могла двигаться.       Теперь она говорила. Ходила. Бегала, пусть и не без помощи. Она становилась собой, и, что стало для Маркуса приятным сюрпризом — она улыбалась. Труди всё чаще смеялась и шутила, хотя, казалось бы, поводов для веселья в её жизни вообще не было. Однако её воодушевление и упрямство Миллер сдвинули гиблое дело с мёртвой точки: то, что казалось невозможным, оказалось по силе маленькой умной женщине с зелёными глазами.       Они сдружились. В этом точно ничего удивительного не было, потому как устанавливаемая между разумами связь была интимной и тесной. Миранда говорила, что не может слышать мыслей Труди, но вот чувства, эмоции, ощущения — всё это было осязаемо. И Маркус, наблюдая за столь странным и неожиданным тандемом человека и машины, понимал, что внутри что-то смещается. Мир, который он привык видеть ржавым, ожесточённым, беспощадным, вдруг треснул, раскололся, осыпался прахом. Маркус впервые за долгое время подумал, что, возможно, люди не забыли окончательно, что это такое — сострадание.       Он наблюдал за Труди и Мирандой долго, прежде чем подойти. Размышлял над утверждениями Норт, вертел их в голове, крутил, пытаясь в них уверовать. Не получалось, хотя он старался. Вспоминал самого себя на Иерихоне, готового отдать страшный приказ, способного крушить и жечь, убивать и грабить. Вспоминал, как хладнокровно приказал своим людям приготовить бомбы для грязного взрыва. С горечью оправдывал свои действия крайней необходимостью и тут же задавался вопросом: а насколько крайней?       Раньше он так не колебался. Возможно, Тёрнер говорил правду и сам Маркус размяк, ослаб, изнежился. Может, он действительно не был готов к настоящей революции. С другой стороны, пока существовала надежда на исход, отличный от кровавой конфронтации, любые попытки сохранить мир между видами являлись приоритетными.       Задумчиво поджав губы, Маркус всё же решился подойти ближе. Труди заприметила его первой и, подняв руку, приветливо помахала — ладонь качалась из стороны в сторону неловко.       — Не хотел вам мешать, — он остановился напротив, слегка поклонился Труди. — Ты великолепна сегодня.       — Я-аа ужже могг-гу ссс-сама идти по лл-естнице, — речь всё ещё звучала прерывисто, однако казалось, что заиканье сходило на нет. Может быть, так только казалось, но Маркус быстро отогнал скептицизм прочь.       — Она действительно молодец, — Миранда, закончив запаковывать подопечную в одеяло, сложила руки на груди. Без своих привычных костюмов, без каблуков, укутанная в серый мешковатый костюм, она выглядела уязвимой и маленькой. Наверное, так оно и было — всегда. — Честно, не ожидала такого роста и такой скорости восстановления функций. Надеялась на нечто подобное, но никогда не расценивала как вероятность.       — Я ещё не то могу, — промяукала Труди сквозь смешок ни разу не заикнувшись. Миллер, слегка приподняв брови, поджала губы в довольстве.       — Видишь? Та ещё конфетка.       Маркус слушал вполуха.        — Мы можем поговорить? Мне нужен совет.       Вероятно, в интонации читалась явная обеспокоенность. Миранда, воззрившись на Маркуса, казалась озадаченной и удивлённой. Вряд ли можно было осуждать такую реакцию. Большинство обитателей Башни относились к людям с подозрением. И если агенты ФБР, вооруженные до зубов, просто пугали, то гости из Киберлайф вызывали у андроидов неприятие, граничащее с открытой ненавистью.       Норт была права в одном — он очень много времени проводил рядом с Миллер. И действительно мог говорить с ней на любые темы без исключений. Беседы получались сами по себе интересными и непринуждёнными, хотя Миранда никогда не была навязчивой. Что, к слову, никак не мешало ей давать дельные рекомендации. У Миллер получалось объективно оценивать ситуацию тогда, когда Маркус терял способность к анализу.       Она, моргнув, покосилась на Труди. Последняя, хихикнув, подтянула к себе два китайских шарика. Их вращение в руке предполагало работу целой группы мелких мышц. Таким образом, пока Миллер занималась своими непосредственными обязанностями, Труди тренировалась.       — Да, конечно, — Миранда, часто заморгав, взглянула мельком на свой мобильный. — Но на вечер у меня запланирована важная встреча, поэтому если ты не против — то давай прогуляемся до нужного места. Это не далеко.       Маркус был не против. Он довольно давно не позволял себе простых пеших прогулок. Можно сказать, почти забыл, что значит бесцельно гулять по городу. Все его кратковременные вылазки из Башни почти год сводились к поездкам в государственные учреждения для регулирования тех или иных аспектов жизни андроидов. Занимался исключительно административной деятельностью и мог потратить время на досуг только в стенах монументального убежища девиантов.       Он пока не совсем понимал, что именно хочет спросить у Миранды. Знал, что хочет услышать её мнение по поводу Тёрнера. Хотел бы понять, что она думает о Девятом. Да и думает ли вообще о нём что-то. Наверное, он не нуждался в понимании её точки зрения. Скорее хотел услышать её рассуждения, чтобы сделать свои собственные выводы.       Человек, когда-то шедший бок о бок с ним во время марша по мосту, человек, которого Маркус расценивал как потенциального недруга, вдруг превратился в источник свежих мыслей. Абсолютно точно, у Миранды не было над Маркусом никакой власти — он был в этом уверен. И, с другой стороны, понимал, что многому может у неё научиться.       — Я только переоденусь, — Миллер, словно понимая ход его мыслей, загадочно ухмыльнулась. — На улице прохладно.

***

      — Такое ощущение, что я оглох и ослеп, — Саймон явно не находил в своём состоянии ничего ненормального. Он оглядывался по сторонам, широко распахнув глаза, и широко улыбался. Прям как ребёнок праздничным рождественским утром. — Значит, вот как вы воспринимаете этот мир…       Ким не отрывала взгляда от планшета — который тоже с трудом справлялся с нагрузкой в стенах камеры. Электромагнитные помехи вмешивались в работу цифрового устройства и надёжный маленький компьютер Джудс то и дело подвисал.       — Знать бы ещё, что ты под этим подразумеваешь, — выключив экран, Ким завела руки с планшетом за спину. — Но я полагаю, что ты в какой-то мере прав. Предметы в нашем мире не подсвечиваются надписями, нет возможности произвести прямые осознанные вычисления, мы не можем за тридцать секунд прочитать книгу. Как ты себя чувствуешь?       — Потрясно, — честно признался Саймон. Его слегка пошатывало, походка стала неуверенной. Джудс готова была поклясться, что ровно так выглядит любой человек, хорошо перебравший с алкоголем на вечеринке. Нахмурившись, она шагнула Саймону навстречу — чтобы успеть поддержать его, в случае падения.       — Есть какие-то искажения в восприятии? Странные чувства? Может быть, система выдаёт сбои?       Все эти вопросы являлись стандартными по протоколу. Многие модели андроидов, разрабатывавшихся для работы в трудных метеорологических условиях, подвергались искусственному погружению в соответствующую среду. Если предполагалось, что машина будет работать на вершинах вулканов, её засовывали в печку. Если хотели узнать, сможет ли андроид работать в условиях космической радиации и невесомости, симулировали и то, и другое. Так что Джудс не пришлось на ходу придумывать вопросы — все они уже были прописаны.       — Я бы так не сказал, но картинка слегка размытая, — Саймон, моргнув, вытянул перед собой руку. Вглядывался в её очертания пару секунд прежде, чем снова сфокусироваться на задаче. — И движения даются с большими усилиями. Словно иду сквозь плотный, обволакивающий туман. Значит я вообще самый первый андроид, который оказался здесь?       Он был будто рад происходящему. С восторгом глядел на бассейн искрящегося золотом тириума. Джудс разделяла с девиантом задор, только испытывала его не из-за флюоресцирующего хладогента. Она глядела на Саймона, анализировала каждое его мимолётное движение и со спокойным удовлетворением признавала за собой небольшую победу.       Дефлектор работал.       — Да, войдешь в мировую историю, как первый девиант, переживший электромагнитную бурю, — Ким, хмыкнув, подхватила Саймона под руку. — Считай, эпохальная веха.       — А у тебя разве голова не болит от всего этого?       Джудс задумалась. Конечно, голова болела. И конечно она ощущала влияния ЭМ-поля на организм. Почти не спала. Скакало артериальное давление. Казалось бы, запоминать некоторые простые вещи стало сложнее. Но с этими вещами можно было смириться. В конце концов, влияние ЭМ излучения не было перманентным, хотя Ким частенько думала, что зря они с Миллер пренебрегали защитными костюмами.       — Иди давай уже, — она подпихнула Саймона вперёд, поторапливая. Не хотелось жаловаться на временные неудобства, поэтому Джудс предпочла сменить тему разговора. — В этом помещении я и Царь, и Бог. Так что не болтай лишнего и сосредоточься на целях.       — Есть, мэм, — Саймон предпочёл не обращать внимания на бубнёж Джудитт. — Что будет, если с меня снять этот браслет прямо сейчас?       Вопрос резонный. И, пожалуй, девиант должен был знать о последствиях такого варианта развития событий.       — Среди немедленных эффектов — перегрев проводящих цепей, вызванный коллапсом работы операционной системы. Среднесрочно — а я имею ввиду влияние двух, от силы трёх секунд — физическое повреждения сегментов памяти. Как следствие, наступит так называемое состояние «безумия машины». На критическом этапе наступает полная потеря моторного контроля, разрыв обратной проприоцепции, гибель вычислительных ядер и глушение функций Граниса. Необратимые повреждения наступают в течении минуты.       Они проводили такие опыты — много раз. Каждая новая модель требовала отдельно проводимых замеров. Киберлайф интересовали параметры электромагнитных волн, необходимых для выведения из строя андроидов разного типа — время воздействия, длина, интенсивность. Джудс и сама участвовала несколько раз в тестах. Своими глазами видела, как андроиды ломались под мощными вспышками ЭМИ.       Такое себе зрелище.       — Не слишком радужная перспектива, — заметил Саймон, остановившись. Джудс, отстраняясь, виновато посмотрела на девианта. — Наша ахиллесова пята. Одна из. Наверняка ты знаешь всё про наши слабости.       Что сказать? Джудитт пожала плечами. Она действительно знала, как много огрехов таилось в хрупких, по сути, телах андроидов. Как и любая закрытая система, они были уязвимы перед большим количеством угроз, нежели система открытая и адаптивная. Люди как вид имели перед своими механическими детищами неоспоримое преимущество постоянного и непрерывного развития. И никакое физическое превосходство не обеспечивало девиантам фактических эволюционных привилегий.       — Эффект Линди, — вдруг сказал Саймон, нарушая неловкое молчание. — Будущая ожидаемая продолжительность жизни явления пропорциональна текущему возрасту. Полагаю, модель отчасти применима и к биологическим видам. Человек разумный появился где-то два с половиной миллиона лет назад, не так ли? Значит, у вас впереди ещё как минимум два с половиной миллиона лет.       — Возможно, — Джудитт не стала спорить. В словах Саймона была суровая математическая правда, описывающая фактические правила жизни на Земле. Планета никогда не была тихой колыбелью для взращивания новых видов, нет. Земля во все времена оставалась адским виварием, где сильный пожирал слабого.       — Нам всего два года. И мы не являемся частью большой семьи живого. Как считаешь, можно рассчитывать ещё на два года в будущем?       И вот на этом вопросе уверенность Джудс сходила на нет. Восхищение архитектурой машин никак не мешало пониманию безысходной её ограниченности. И, на самом деле, Джудс очень кривила душой, когда рассуждала о сверхспособностях андроидов.       Люди обладали чуть ли не большим пониманием естественных вычислений, чем компьютеры. Чтобы представить в уме правильную траекторию полёта мяча никакому человеку не требуется калькулятор и формулы — склонный к скрытым вычислениям мозг сам интерпретирует информацию и составляет соответствующие графики. Безотчётно. Тратя на все операции меньше секунды. Великое достижение природы, создавшей идеальную вычислительную машину для постоянной эволюционной гонки.       Ким не верила в великое будущее для андроидов — во всяком случае, на такое будущее, в котором они могли бы обойтись без людей. И, как ей казалось, Миранда тоже в него не верила.       Поэтому предпочла оставить вопрос Саймона без ответа. Молчание не равно лжи. Молчание, в отличие от всего остального, оставляет крохотное место для простой, ничем не обоснованной надежды.