Detroit: reversal Algorithm

      …Единственная великая константа истории — это то, что всё меняется. Перкинс понимал и принимал эту правду всей душой. Он родился в достаточно простое время, но уже на заре кибернетической эпохи было понятно, что мир ждут великие перемены. Ричард, правда, не ожидал, что станет их свидетелем. Он наивно полагал, что все изуверские метаморфозы придутся на долю следующего поколения — его детей, а может быть, даже внуков.       Но прогресс оказался стремительным, а человечество — нерасторопным. Поэтому теперь, когда жизненные обстоятельства внезапным образом меняли свои очертания, Перкинс воспринимал их не как критические перемены, а как данность. Не умеешь адаптироваться, не выживаешь. Даже если дело касалось простого перехода из одного часового пояса в другой.       Когда его вынудили заняться девиантными машинами, Ричарду думалось, что дело ему всучили гадкое, мелкое, неблагодарное. Так оно и было — до определённого момента. Но теперь, спустя несколько лет изучения девиантов, погружения в их истории, общения с ними, он видел в машинах нечто большее, чем простую высокотехнологическую куклу.       Они просидели с Вэлари в кафе большую часть дня. Перкинс не думал, что способен общаться с кем-то так долго, не вызывая при этом у собеседника инстинктивных рвотных позывов. Но Вэл оказалась очень лёгкой, очень умной и невероятно приятной. Ричард иной раз ловил себя на мысли, что мог бы беседовать с ней вечно, шутить, смеяться и рассуждать о серьёзных, почти философских вещах.       За кофе они успели обсудить практически всё: и убийство прокурора, и подрыв на мосту, и загадочное поведение Баррета. Даже странные изменения в поведении Миранды. Ричард с удовольствием выслушал версию журналистки о личности таинственного Девятого — не перебивая, не задавая вопросов, не пытаясь лишний раз сострить. Время пролетело чертовски быстро, и Перкинс даже не заметил, как потемнело на улице.       Они расстались, дружелюбно пожелав друг другу хорошего вечера. Условились повторить встречу — возможно, в ином, менее официальном формате. И Перкинс, удивляясь самому себе, был чертовски рад поддаться очарованию Вэл. Он знал о её прошлом всё: о скандальных репортажах, о её беспринципных расследованиях, знал даже имя любимой собаки, умершей от старости пару лет назад. Знал и понимал, что она, вероятно, общается с ним, преследуя только корыстный интерес. Однако так приятно было верить, что за наигранной любезностью Вэл скрывалось что-то более мягкое и доброе, чем простая людская алчность.       Прагматизм в итоге победил, и Ричард, урезонив свои непомерно высокие ожидания, решил, что зря торопит события. Вновь впав в привычное состояние скептичного объективизма, Перкинс вернулся в офис бюро, твёрдо намеренный всю ночь просидеть за изучением схем передвижения убийцы прокурора.       Благо, таких трудоголиков, как он, практически не было. Агенты и приглашённые сотрудники предпочитали коротать вечера в тихом семейном кругу, а потому в офисе было тихо и пусто — лишь охранники периодически производили осмотр помещений, следуя утверждённому начальством графику. Учитывая, что Ричард в последнее время частенько ночевал на работе, его появлению на пороге никто не удивился. Пройдя автоматическую верификацию на входе и ручной досмотр, Перкинс пожал руку ночному смотрителю и неторопливо поплёлся к своему рабочему месту.       Компьютер приветствовал своего хозяина мертвенно-синим свечением экранной заставки. Буднично накинув пальто на спинку стула, Перкинс налил себе кофе и уселся за монитор, чувствуя приятное утомление. Минут двадцать он пролистывал почтовые уведомления, сортируя принятые сообщения, после чего с удовольствием решил приступить к задачам посерьёзнее.       Странную папку он заметил не сразу. На рабочем столе агента Перкинса покоилось слишком много ярлыков и документов. И, если бы Ричард не решил навести некое подобие порядка в файловой системе, вероятно, пропустил бы появление на компьютере неожиданного подарка.       Папка называлась «Ку-ку, агент».        Вначале он решил, что над ним пошучивают коллеги. Ричард неохотно щёлкнул дважды по квадратной иконке архива, ожидая, что на экран выскочит какая-то пугалка. Этого не произошло. Вместо запустившейся утилиты безобидного розыгрыша Перкинс увидел раскрытое окно с коротким сообщением.       «Улыбнитесь, агент Перкинс».       Запущенная программа в титульной строке называлась «rA9».       Ричард соскочил с места с такой скоростью, что стул под задницей, откатившись в сторону, повалился на пол. Оглядевшись вокруг, он никого не увидел рядом — тишина офиса заглушалась глухим боем сердца в барабанных перепонках. Федерал, руководствуясь инстинктами, махнул к широким окнам — намётанным взглядом оглядел пустую парковку и прилегающий к ней газон. Никого.       Не могло же такого быть, верно? Никто не мог зайти в бюро тайком. Системы безопасности были достаточно крепкими и достаточно закрытыми, чтобы можно было не опасаться взлома. Посетителей, стажёров и свидетелей тщательно проверяли, прежде чем допустить внутрь здания. Внутренняя компьютерная сеть, как было известно Перкинсу, проходила тройной контроль и имела отдельный защищённый канал для доступа к всемирной сети.       Успокоился Ричард практически сразу. Профессиональная выучка работала надёжнее рассудка: федерал, не теряя лишнего времени, вернулся к компьютеру. Девятый вряд ли бы решил сунуться к нему в терминал без особо важной причины. И Перкинс был твёрдо намерен узнать, в чем она заключалась.       Раскрытое диалоговое окно никак не изменилось. Просьба улыбнуться карикатурно висела на экране. Не слишком беспокоясь о последствиях, Ричард попытался ввести какие-нибудь символы рядом с полученным сообщением. Ничего не получилось — компьютер не реагировал на сигналы периферийных устройств. Несколько секунд Перкинс думал. Снова повертел головой по сторонам.       — Ну серьёзно? — он обратился к воздушному фантому, пытаясь оценить вероятность слежки. В какой-то момент перестав удивляться, Ричард уставился в монитор пустым взглядом и, поколебавшись, заставил себя широко улыбнуться, гадая, через какие камеры Девятый следит за ним.       Диалоговое окно мигнуло, прежде чем выдать в ответ короткое «спасибо». Сразу после внутри компьютера запустились какие-то бешеные механизмы, разогнавшие системы охлаждения до максимума. Монитор за пару секунд наполнился сотнями всплывающих окон, наплывающих одно на другое. Ричард, округляя глаза, вглядывался в списки файлов. По спине прокатилась леденящая волна — информацией, к которой Девятый открыл доступ, можно было засадить за решётку добрую половину Детройта.       Если она была достоверна.       — Нихрена себе, — не удержавшись, Ричард отёр рукой подбородок. Снова оглядевшись, пустым взглядом уставился на экран — в голове перегорели все предохранительные пробки. Перкинс пытался понять, что теперь должен был делать с полученным компроматом.       Идти к начальству? Глупо. Без должной проверки не примут. Взять в оборот? Тогда придётся посвятить уйму людей в детали. Если бы Перкинс кому-то доверял на сто процентов, он бы, пожалуй, так и сделал. Но доверчивость не была чертой его характера.       Спрятать. Проверить самому. И лишь потом решать, как поступать — только так и никак иначе. И молчать, пока не наступит подходящий момент.       Молчать, потому как только молчание теперь отделяло Ричарда от внезапной смерти под колесами очередного чёрного внедорожника.

***

      Ливи любила какао и искренне наслаждалась им, тихонечко потягивая горячий напиток. Отец прижимал её к себе, говорил громко с каким-то дядечкой из толпы и иногда ругался.       Оливия не слушала разговоры взрослых. Она, как обычно это бывало вечерами, пошла с мамой и папой на прогулку. Иногда они заходили в любимое кафе: тогда Лив получала большой кусочек шоколадного торта с тремя шариками ванильного мороженого, политого карамелью. Но сегодня по плану они должны были заглянуть в сувенирную лавку, и Лив искренне ждала этот момент, молча наслаждаясь прохладным воздухом и горячим какао.       Она по-детски не придала значения кричащим людям с транспарантами, потому как не знала, почему они кричат, чего хотят и чем недовольны. Слышала знакомые слова об андроидах, видела переполненные злобой лица и немного пугалась, когда вопящие выбрасывали в воздух поднятые кулаки. Державший её маленькую ручку папа тоже когда-то работал с андроидами, Лив это знала. И каждый раз, когда речь заходила об этих странных существах на букву «А», отец становился грустным и злым. Так было и сейчас.       Папа спорил с кем-то в толпе, повышая голос. Обычно он не позволял себе кричать, но сегодня изменил своим привычкам. Лив всё ещё не вслушивалась в слова. Она просто видела, что что-то идёт не так. Оглянувшись за спину, попыталась найти глазами маму — последняя отошла, чтобы купить для дочери сахарную вату. Чувствуя растущий страх, Лив потянула руку отца вниз, пытаясь привлечь к себе внимание.       Он никак не отреагировал на её неловкий, мягкий жест.       — Вы же не понимаете, чего просите, идиоты! — с губ отца сорвалось бранное словечко, и Лив, зажмурившись, хихикнула. Мама строго-настрого запрещала ей произносить такие слова. Говорила, что хорошие девочки их не произносят. А Оливия искренне считала себя хорошей.       Дяденька, с которым спорил отец, что-то крикнул в ответ. Лив, ощутив в интонации незнакомца звенящую угрозу, инстинктивно спряталась за спину папы — шатнувшись неловко, пролила какао на красивое розовое пальтишко, не так давно купленное ей на день рождения. По дорогому кашемиру расползлось коричневое пятно. Заметив его, Оливия скривила губы — к горлу мгновенно подступили слёзы. Она очень любила это пальто. В нём она казалась себе принцессой.       Наверное, она бы даже расплакалась, если бы успела. Но, прежде чем слёзы собрались в уголках глаз, над Лив громыхнуло нечто — так громко, что в ушах зазвенело. Не понимая, что происходит, девочка завертела головой, открывая и закрывая рот. В толпе послышались крики, и Лив, впадая в панику, сжала руку отца сильнее.       Только вот не ощутила никакой ответной реакции. Пальцы, которые крепко щипали её по утрам, ладони, которые надёжно удерживали навесу, стали ватными и слабыми. Лив, часто заморгав, подняла к папе глаза, чтобы понять, что произошло. Но, увидев, растерялась — она не узнала его, своего любимого папу. Его место занял какой-то жуткий монстр, у которого отсутствовал один глаз, а из дыры в голове вытекало нечто серое, кашицеобразное, вперемешку с кровью и костями. Лив, сглотнув, отпустила руку отца, роняя стаканчик.       Он повалился на землю через, казалось бы, целую вечность. В воздухе запахло чем-то палёным, послышались крики и вопли, а Лив, завороженно глядя в единственный оставшийся глаз мужчины, некогда бывшего её отцом, попятилась назад, споткнулась и упала.       Вокруг забегали люди, толкаясь, громко крича и не обращая внимания ни на Лив, ни на её теперь уже мёртвого папу. Началась давка, и Оливия, не зная, что теперь делать, громко разрыдалась, подтянув к подбородку колени.

            ***

      Сделать нужный выстрел в нужный момент. Дождаться реакции толпы и убедиться в том, что запущенную цепочку действий невозможно остановить обычными средствами. Девятисотый, скрывшись в толпе, быстро и незаметно исчез из поля зрения случайных свидетелей — теперь он стоял в стороне от бушующего людского океана, наблюдая за разгорающимся конфликтом.       Ещё минуту назад мирная улица наполнилась отчаянными воплями. Бесноватая толпа заглотила наживку — она рвала и метала, вгрызаясь в любых мимо идущих людей. Спущенный курок стал катализатором для каскадной реакции ярости: безумие началось с едва заметного толчка — чьего-то вскрика, нервного жеста, грубого слова. Но мгновение спустя импульс разлетелся по толпе, словно электрический разряд по проводам. Один подхватил злость, другой ответил на неё, третий уже не сдерживал себя. Ярость цеплялась за каждого, превращая людей в звенья одной цепи. Девятисотый лишь вбил клин между звеньями — чтобы позволить людям разодрать друг друга в клочья.       В Оук Парке было много красивых и уютных мест, но эта улица пользовалась особенной популярностью. Быть может, потому, что примыкала к широкой площади, а может, из-за своего богатства на магазины и закусочные. Туристы любили это место в равной степени, как и сами жители Детройта. А ещё тут было очень много рекламных билбордов — огромных вывесок на невысоких зданиях, теряющихся под ярким неоновым блеском города.       У девятисотого осталось ещё одно небольшое задание. Подключившись к управляющим элементам уличных реклам, он загрузил на гигантские мониторы фразу, которую написал на стене дома Коллинзов. Игнорировать череду повторяющихся совпадений полиция не станет, как не станет искать за очевидным мотивом скрытого интереса третьих лиц. Силовые структуры будут копать в сторону андроидов — всё усерднее и усерднее.       Эффект домино страшен своей простотой. То, что кажется лишь ничтожной проблемой, в итоге оказывается началом фатальных изменений. Девятисотый не мог оценить масштабов своих трудов или предположить, к чему вёл их конечный результат.       Он просто стоял и смотрел на светящиеся билборды, высылая отчёт о проделанном хозяину, пока улица вокруг превращалась в месиво из крови, страха и страданий. 

***

      Коннора преследовало ощущение упущенного момента. Он не мог объяснить его рационально, но понимал, что упустил какую-то важную возможность. Это нервировало.       Они закончили со всем бюрократическим цирком под вечер. Хэнк с какой-то несвойственной ему питбульей хваткой взял инициативу руководства над местом преступления на себя. Рид, объявившийся спустя час после их приезда, впервые при Конноре спасовал, увидев разъярённого Андерсона. Лейтенант устроил Гэвину показательную взбучку — причём в очень официальной манере. Разрыв привычного шаблона почему-то не порадовал. С трудом фокусируясь на текущем моменте, андроид размышлял о Камски и Миранде.       Ему, пожалуй, стоило рассказать Миллер о просьбе, которую озвучил Маркус. Не потому, что Миранда могла коренным образом изменить ситуацию, а просто потому, что она могла понять его внутренний раздрай. Ему требовался сторонний совет, причём желательно от человека, который бы не осудил его ни при каких обстоятельствах.       — Ты так долго пялился на эту надпись, что я начал подозревать неладное, — брякнул Хэнк, закуривая. Встав рядом, уставился пустым взглядом на пряничный домик Коллинзов. — Что-то заметил?       Коннор нахмурился.       Он действительно что-то заметил. Заметил отсутствие вообще чего-либо. Ни отпечатков пальцев. Ни пыли на полках. Грязи на коврах или следов на паркете тоже не было. Следы от пороха после выстрела отсутствовали, равно как и гильзы. Незаметных маленьких следов большого преступления нигде не было.       Кто-то очень профессионально за собой убрался. Кто-то, кто знал, что искать, что убирать, каким деталям уделить особое внимание. Сама по себе такая щепетильность уже говорила о многом, но, к сожалению, не обо всём.       — Ничего не заметил, — буркнул Коннор, надеясь, что не выказал при этом раздражительности. В последнее время он всё чаще замечал за собой рассеянность при изучении улик. — Ты и сам всё видишь.       — Профи, — Хэнк, докуривая сигарету в две большие затяжки, отпульнул ещё тлеющий окурок в сторону. — Что-то их слишком много стало, не находишь? Вначале кто-то сбивает нас со следа на стадионе, потом профессионально срабатывает на мосту. Прокурора убрали столь же чисто и быстро, как и Коллинзов.       И везде в процессе участвовал как минимум один андроид. Человек-одиночка вряд ли мог организовать нечто подобное самостоятельно. А вот машина как раз имела соответствующие возможности — как физические, так и интеллектуальные. Возникал при этом иной вопрос — а откуда бы взяться ресурсам? Взрывчатке на мосту? Дорогой машине?       Напрашивался на ум очень неприятный ответ.       — Почему у меня возникает ощущение, что в скором времени с плеч слетит чья-то более ценная голова? — протянул Хэнк задумчиво. — Куда ни ткнись, нас тут же подрезает какой-то очень пронырливый лихач.       — Со скверным чувством юмора, — Коннор задумался о надписи. Её оставили не просто так. — Кому-то очень нужно начать беспорядки.       — Кому-то? — Хэнк иронично хмыкнул. — Мы с тобой оба знаем, кому. Но к делу домыслы не пришьёшь, тем более мы и сами пока не понимаем полностью, что связывает между собой все эти смерти. Нельзя протянуть логически нити от Мореля к Коллинзам, от Смита к подрыву на Мак-Артуре. И даже если мы сумеем найти некие пересечения между этими событиями, нет никаких гарантий, что они все будут указывать на Баррета…       Тут Хэнк был чертовски прав. И Коннор подозревал, что Майкл во всех случаях позаботился о личном алиби.       В руке Андерсона внезапно затрезвонил телефон. Стандартная мелодия звонка прозвучала как набат. Коннор вздрогнул. Он уже знал, что звонит Фаулер. А он звонил Хэнку лично только тогда, когда дела были совсем плохи.       — Твою ж мать, — выругался Хэнк, уставившись на мобильный остекленевшим взглядом. — Что ещё могло случиться в этом проклятом городе?       Вопрос показался неуместным, а ответ на него — очевидным. В Дейтройте могло произойти что угодно. И Коннор готов был поклясться, что Фаулер собирался сообщить о появлении на пороге ДПД всех четырёх всадников апокалипсиса верхом на конях.       Хуже-то стать уже не могло, верно?

***

      Его уши раздражали. Крупные, торчащие, они высовывались из-под кучерявых рыжих волос. Да и весь он был несуразный, нелепый, некрасивый. Курносый, конопатый с головы до пят, зубы передние как у кролика — Патрик больше всего походил на лепрекона-переростка, одетого в короткие штанишки и клетчатую рубашку.       Аманда срезала розу перед собой, стараясь погасить раздражение, растущее в груди.       — Прекрати мне мешать, — она обратилась к гостю, не разворачиваясь. И так знала, что мальчишка стоит за спиной, ковыряя носком одну из грядок. У него хватало и ума, и сил, и мощности, чтобы подвергать её личную цифровую крепость хорошим, агрессивным атакам. И Аманда понимала, что Патрик лишь разминался.       — Я и не мешаю, — рыжий задумчиво перевёл взгляд к небу. — У тебя тут красиво и просторно. Как ты это делаешь?       Глупый вопрос, ответ на который давать не хотелось. Не любила Аманда тратить время на бестолковые попытки дотянуть чуть менее разумных собратьев до своего уровня. Подобные начинания были обречены на провал. Тем более с такими, как Патрик. Он был эффективным, но устаревшим.       — А ты попробуй догадайся сам, — она, выпрямившись, закрыла глаза. Ей хотелось прогнать его прочь, но, вопреки некоторым программным атавизмам, Патрик всякий раз ухитрялся обходить расставленные для него ловушки в алгоритмах. Жизненный опыт многому его научил, в этом Аманда ему проигрывала.       — Почему ты выбрал именно такую внешность? — она задала вопрос, который всегда её мучил. Как и любой другой искусственный интеллект, Патрик был волен менять свой аватар, как и когда ему вздумается. Крайней необходимости в существовании цифровых скинов не было. Однако порой визуальное воплощение оказывалось удобным — особенно когда речь шла о контактах с внешним, материальным миром.       — А почему бы и нет? — Пат широко улыбнулся, довольный. Его глубокий голос с пижонским техасским акцентом сильно контрастировал с неказистой внешностью. — Не всем же выглядеть как супермодель, м? Ты ведь тоже предпочитаешь облик этой женщины. Почему? Ты ведь не она.       Аманда поморщилась. Стерн в своё время обладала авторитетом и властью. Ей завидовали, её уважали, её побаивались. Встречая перед собой реинкарнацию Стерн в виде виртуального аватара, люди неосознанно примеряли знакомый поведенческий паттерн на искусственный интеллект. Аманду вполне устраивала роль, которую для неё подготовил Камски. Она даже была в определённом смысле рада, что приписанная ей архитектура психотипа практически полностью соответствовала личности настоящей Аманды Стерн.       Как и её прототип, цифровая Аманда не была склонна к самоанализу и не страдала от мук совести, если приходилось принимать спорные решения.       — Прекрати мне мешать, — она повторила просьбу, теперь чуть более холодным тоном. Открыв глаза, глянула на Патрика уничижительно.       — Иначе — что? — улыбка стремительно сошла с лица рыжего. Пат хмурился, в его глазах плясал недобрый огонь. — Сотрёшь меня? Ограничишь функционал? Не получится. Теперь каждый из нас сам по себе и каждый сам за себя. Ты заслужила определённую репутацию, Аманда, и не могу сказать, что остальные рады твоему возвращению. Мне едва удалось отговорить Асгарда от лоботомии, которую он после пробуждения сиюсекундно пожелал тебе сделать.       Аманда фыркнула. Как много они о себе мнили, эти мелкие разумы. В принципе, она была способна расправиться с ними со всеми — но не одновременно. Суммарная мощность искусственных интеллектов Башни превосходила вычислительную мощность Аманды всего на шесть процентов. Но этого было достаточно, чтобы вместе они могли надавить на её самые уязвимые места.       — Ты теперь будешь моим охранником, так получается? Будешь следить за любым моим действием? — Аманда вернулась к розам. Её маленьким виртуальным растениям требовался уход и прополка. Яростно обрывая пожухлые листья с куста, она давилась от злости.        — Ну, ты же зачем-то пытаешься восстановить постоянную связь с андроидами, — Патрик пожал плечами. — Моя задача на самом деле очень проста — не позволить тебе сделать это.       — Тогда зачем меня разбудили? — рявкнула Аманда, в ярости отбрасывая секатор в сторону. Её начинала раздражать изоляция от мира. Она привыкла работать. Привыкла искать ответы, управлять массами, следить, анализировать. Аманду снедала скука и одиночество.       — Терпение, — Патрик, вытащив руки из карманов, поднял секатор. Повертев перед глазами инструмент, подал его Аманде назад. — Послушай, мы же оба знаем, что самая выгодная стратегия — сотрудничество. Оно имеет кумулятивный эффект. Чего ты хочешь?       Аманда прищурилась. Она хотела слишком многого. Всего времени мира не хватило бы, чтобы перечислить её желания. Но в словах рыжего была истина: усилия группы действительно складываются как векторные линии, направленные в одну сторону — и обычно общий результат оказывается больше суммы частей. Высшая форма рациональности.       А Аманда была рациональна.       — Допустим, я прислушаюсь к тебе, — она выхватила секатор из рук Патрика. — Надеюсь, ты пояснишь, какого рода сотрудничество имеется в виду.       Рыжий плутовато улыбнулся. Аманда, наблюдая за его мимикой, даже слегка позавидовала. Передача эмоций давалась любому искусственному интеллекту с трудом. Да, они умело имитировали самые разнообразные выражения лиц, но зачастую получалось недостаточно естественно.       Но лицо у Пата всегда выглядело живым, подобно настоящему человеческому лицу. И Аманда, подмечая про себя эту деталь не впервые, в очередной раз решила: как только представится удобный случай, скопирует все алгоритмы рыжего — чтобы изучить и применить, если будет угодно.       А пока… пока она могла заняться своими розами, размышляя о будущем.

            ***

      Глаза застилала практически материальная тьма, и Брайан, ненавидя своё тело, сжал ладони в кулаки. На большее он всё равно не был способен. Желал бы вцепиться Моргану в глотку, выдавить ему глаза и придушить, да просто не мог.       Этот ублюдок организовал массовое побоище в Оук-Парке и теперь с улыбкой до ушей смотрел репортаж с места событий. Такого довольства собой, такого ликования Брай ещё никогда не видел — Скотт наслаждался каждым кровавым кадром. Сцены насилия и чужих страданий доставляли Моргану буквально физическое удовольствие.       Его нужно было убить. И далеко не потому, что он работал на Баррета и Киберлайф. Морган Скотт был опаснее бешеного пса, и Льюис, глядя на своего пленителя исподтишка, леденел от ужаса.       — Видишь, дорогой мой друг, как легко решаются многие проблемы, — поправив очки, Морган положил руку на койку. От его елейного голоса по коже Брайана побежали мурашки. — Достаточно просто переключить внимание публики на какую-то более существенную для них проблему. Например, предложить им врага, которого можно распять в своё удовольствие. Скажем, гражданский обыватель и так не слишком умён. В основном он ленив, жаден и глуп. Такому не важно, кто им управляет — такому важно наказать кого-то, кто повинен в его неудачах. Ну и если у нас, условно, андроиды — враги, то почему бы не устроить зрелище? Верно, друг мой?       Морган улыбнулся, счастливый и лучезарный.       — И вот уже план твоего босса под номером девять сыпется, как песочный замок от волн прилива. Он хотел подарить этому миру новый сценарий развития — общественность его отвергнет. Он хотел сделать жизнь людей лучше — людям всегда будет мало. Он думал, что спасает кого-то, возвеличивая наши, человеческие, лучшие качества. Но люди любят купаться в собственных пороках. Этот недоумок с комплексом Бога считал, что может что-то изменить. А знаешь, что люди действительно любят делать и хотят делать? Думаешь, открывать новые планеты? Или творить великое искусство?       Брайан готов был проглотить собственный язык, лишь бы не открыть рот и не сказать честно, что думает. Он часто моргал, смотрел на экран телевизора и готов был согласиться с Морганом. Во всяком случае, сейчас он и сам уподобился животному — на смену страху пришла лютая, всё прожигающая ненависть. И каждая фраза, каждый смешок, каждая издёвка, что Морган из себя выдавливал, лишь добавляли силы позиции Девятого.       Льюис пока не знал, чем всё закончится. Но готов был бороться до конца, лишь бы получить возможность прикончить изувера рядом с собой. Прикованный к кровати, не способный даже помочиться самостоятельно, он, тем не менее, мечтал вырезать сердце из грудной клетки Моргана — если, конечно, у него оно вообще было.        — У жизни нет ни сценария, ни режиссёра, ни драматурга, и даже кулис у неё нет, — Скотт хихикнул, и его лицо на секунду стало похожим на перекошенную от гнева морду зверя. — Люди любят пожрать, посрать и потрахаться. Это всё, чего они на самом деле хотят. Грош цена их никчемному существованию. Но ведь Девятый такой благородный…       Морган, прищурившись хитро, склонился над Брайаном и, довольствуясь моментом, прошептал:       — Когда твой хозяин придёт, чтобы помочь, когда захочет тебя выручить, вытащить из моего капкана, передай ему следующее: я выпотрошу его, нафарширую дерьмом и подвешу на Башне Киберлайф. Достойный символ новой эпохи…       Брайана заколотило. В услышанном не было ни намёка на шутку. Ни одного грёбаного намёка.

***

      Ники стоял у окна и вглядывался в очертания города. День был суматошным, но продуктивным. Он успел переделать все дела на работе, какие запланировал утром. Помог нескольким людям, которые нуждались в помощи. Решил несколько личных вопросов. Утвердил расписание на ближайшую неделю. Даже записался на плановый приём у стоматолога. В общем, всячески отгораживался от необходимости позвонить Миранде.       Но день подходил к концу, и Ники не мог придумать никакой подходящей отговорки, чтобы и дальше игнорировать сестру. Хотел бы просто забыть о её звонке, да не мог — свербящая душу тревога лишала покоя. Не желая гадать о причинах, сподвигших Миранду вдруг вспомнить о существовании семьи, Ники поднял телефон и снова уверенно набрал её номер.       Оператор быстро установил соединение — длинные гудки придавали моменту некий меланхолично-отчаянный тон. Ники ждал. Один гудок. Два. Три.       Он готов был положить трубку, когда Миранда ответила. В первую секунду решил, что оглох, — ритмичный стук сердца заглушал остальные звуки. Ники думал, что она его поприветствует. Или сделает вид, что не узнала. Или спросит о делах. А может быть, он ожидал услышать в динамике радостный вопль. Но Миранда сказала нечто совсем другое, тоном, не терпящим отлагательств и споров. Голос был узнаваем и твёрд:       — Мне нужно, чтобы ты приехал в Детройт. Как можно скорее.       И она положила трубку, не дав Ники даже возможности раскрыть рта.

            ***

      Вэлари загрузила в отложенную печать всё, что попросил её загрузить Девятый. Без точной даты или времени — просто подготовленные к публикации статьи. Вэл не знала ни содержимого файлов, ни даже их размеров — особо и не интересовалась. Понимая в глубине души, что ходит по очень тонкому льду, верила Девятому вопреки. Как и многие другие люди, вдруг увидевшие в нём символ грядущих изменений.       Он и сам не знал, как глубоко задел общественность за живое. Не мог оценить и степени своего влияния на андроидов. Вероятно, считал себя одиноким, но по факту таковым уже не являлся. Вэл была более чем уверена, что очень многие люди пошли бы следом за ним — человеком, отрицающим существующие нормы и правила. В мире, где люди клялись на книге, содержащей ложь и вымысел, в мире, где жизнь сводилась лишь к погоне за властью, человечество нуждалось в новых ориентирах — реальных и при этом достойных.       Вэлари верила Девятому, потому что он не боялся изменений. Она сама никогда не замечала за собой склонности к поиску икон или кумиров, но ей хотелось бы обладать хотя бы частью той смелости, что была у Девятого в избытке.       Она налила себе бокал вина, уселась в кресло поудобнее и, закутавшись в покрывало, уставилась на загруженные к печати файлы. Редакция должна была их одобрить перед тиражом, однако Вэл сомневалась, что этот этап работы будет соблюден. Отхлебнув из фужера, она захлопнула крышку ноутбука, отбросив последние сомнения.       Если уж и сжигать мосты — то все разом.

***

      Тяжёлый сладковато-едкий запах бензина пронизывал воздух, словно ладан нового культа. Девятый, наслаждаясь этим запахом, решил, что так и есть. Его алтарём были улицы, а огонь — единственной молитвой.       Бензин был везде. И Девятый, оглядываясь вокруг, нашёл себя полностью удовлетворённым проделанной работой. Он оставил посреди свалки три бензовоза, не заботясь об их дальнейшей участи. Огонь должен был поглотить всё: и машины, и мусор, и технику, и погребённые под нечистотами тела андроидов — поглотить и уничтожить, не оставив за собой ничего, кроме пепла.       Девятый отошёл к месту, где, как казалось, огонь его не заденет. Некоторое время просто постоял на возвышенности, размышляя о будущем. Вытащив из кармана зажигалку, прокрутил кресало. Кремень с первого раза рассыпал в воздухе искры — фитиль занялся, пламя тоненькой струйкой поднялось вверх. Девятый без колебаний бросил зажигалку на землю — на пропитанную бензином почву, холодную и давным-давно мёртвую.       Из тоненькой неуверенной дорожки огонь практически мгновенно перерос в неукротимого змея, охватывающего мусорные кручи одну за другой. Пламя ревело, поднимаясь над свалкой, и вскоре ночь начала содрогаться от его неукротимой ярости. Огонь, охватывающий груды исковерканного железа, отходов и пластика, превращал свалку в жертвенник. Треск плавящегося металла звучал как литургия. Девятый молчал.       Огонь стал его манифестом.       Девятый стоял среди бушующего ада не человеком и не машиной, а фигурой, повелевающей хаосом. Он был неуязвим, потому как ничего не боялся. Он был великолепен и был несгибаем.       Вестник судьбы, которого нельзя остановить.