Стажёр

Алексей остался в купе один. Дверь за Верой мягко скользнула, и на секунду наступила тишина — только глухое постукивание колёс и редкое поскрипывание стенки. Он закрыл глаза, выдохнул и, чуть помедлив, начал утреннюю гимнастику — ту, без которой не мог обойтись. Сначала — шея. Медленно, с усилием поворачивает голову, пока где-то в глубине затылка не тянет тугой нерв. Потом — плечи, губы, язык. Он делает привычное движение: прижимает кончик языка к нёбу, проводит им вдоль зубов, растягивает губы в выученной, почти театральной улыбке. Звук выходит глухо — будто кто-то другой пробует говорить его голосом. — По-ле, — выдыхает он. — По-лено… По-лынь… полы-нья… Полон рот слов, а главного не сказать. Он повторяет слова снова и снова, добиваясь, чтобы звук «л» не сливался в неразборчивое мычание. Потом — «р». — Р… ры… рябина… — выходит с хрипом, губы дрожат, подбородок устало опускается. — Р… река… Кра...пива, тра...ва... Звуки как пчёлы, залетевшие в рот. Жалят почти нестерпимо. Память тела — упрямая вещь: язык хочет сворачиваться, мышцы тянут вбок, гортань сопротивляется. Логопед называл это «дисартрией после повреждения ствола мозга». Сам Алексей называл проще: мой проклятый язык. Он берёт с тумбочки маленькое зеркальце, проверяет угол рта, следит, чтобы губы не опускались — как учили. — Барон… Перов… Алексей… — произносит он медленно, разделяя каждый звук, как отдельный камень в мостовой. — Доброе… утро… Звучит почти правильно. Почти. Он тихо усмехается, но усмешка выходит кривой. Из коридора доносится голос Веры — звонкий, уверенный, живой. Она договаривается с проводницей о кофе и булочках, и в этом голосе есть то, чего у него самого нет: лёгкость. Вера всегда говорит за двоих. Она умеет угадывать его мысли по взгляду, по движению плеча. Алексей опустил зеркало, медленно выдохнул и дал рукам отдохнуть. В висках ещё пульсировала привычная тупая боль. Когда-то он просыпался и говорил без раздумий. Теперь каждое слово стоило труда, как будто он первый человек в мире, который его произносит. Поезд мягко покачивался, и от этого движения мышцы будто отпускало. За окном уже светало — полосы серого неба, редкие берёзы, дальние огоньки станций. Петербург приближался. Он машинально коснулся повязки на глазу, которую при Вере он никогда не снимал. Зачем ей смотреть в пустой и слепой глаз? Ему снились сны, где он снова видит обоими глазами — и он просыпался с обидой, словно кто-то жестоко пошутил. Голос Веры приблизился — звонкий, уверенный, как звон посуды на кухне, где пахнет хлебом и утешением. — Алексей, — позвала она из-за двери. — Всё готово, сейчас принесут завтрак. Он поднял голову, улыбнулся как мог. За дверью что-то мягко звякнуло, и Вера рассмеялась. Алексей поймал своё отражение в стекле купе — молодое, упрямое, чуть перекошенное — и подумал, что, пожалуй, всё не так уж плохо. Петербург ждёт, Вера рядом, и даже язык, этот упрямый кусок мяса, сегодня слушался. Он постучал костяшками пальцев по подоконнику — ритм поезда, ритм жизни — и тихо добавил: — По-ле. По-лынь. Пе-тер-бург. Дом. Поезд, вздыхая паром, притормозил у платформы, и Вера первой спрыгнула вниз, в своём ярком плаще цвета василька. Её родители уже спешили навстречу: Мария— тонкая, быстрая, бывшая русалка, всё ещё сохранившая некоторые особенности изменённых людей, и граф Василь Аверин — высокий, широкоплечий, чуть располневший и чуть поседевший. Мария первой заключила дочь в объятия, приговаривая что-то радостное и сбивчивое, потом — с не меньшим теплом и той же материнской решимостью — обняла Алексея. — Милый мой, ну прямо взрослый стал, — засмеялась она. — Подрос, плечи-то шире стали... Алексей, чуть смущённо, улыбнулся краем рта. Отвечать словами не стал — просто кивнул. Вера подхватила: — Мам, а ты знаешь, он на последнем экзамене поставил такой щит, что весь полигон дрожал! Даже профессор Бородин сказал, что таких щитов, просто запредельных, не видел у выпускников давно... И в спортзале он занимается не хуже прочих... Что поделать, подумал Алексей. Что ещё, кроме щитов нужно черепахе в мире Ахилесов? Мария ахнула, а Василь усмехнулся, хлопнув Алексея по плечу: — Это же Алёша наш, кто бы сомневался, — сказал он шутливо, но с гордостью. Алексей кивнул снова, иронично глядя в сторону — на туман, стелющийся над рельсами. Вера всё ещё щебетала — рассказывала, как они ехали, как Алексей сдал все экзамены, как блестяще управлял энергией. А он думал, слушая её вполуха, что всё это — правда, но лишь отчасти. Он действительно силён. Когда сидит. Когда успевает построить щит и не двигается. На экзамене это сработало. В настоящем бою он, скорее всего, просто не успеет развернуться. Но подруга говорила с такой верой, что он позволил себе поверить тоже — хоть на минуту. Он улыбнулся. «Ну и пусть, — подумал он. — Я и правда сила. Если сижу за чьей-нибудь спиной, если во время перетаскивают меня с места на место. Если не мешать мне думать». Да и в полиции от него никто героизма не ждёт. Гермес Аркадьевич рассказывал, что знал одного такого колдуна — боялся своих же дивов до дрожи. Запирался в кабинете, ел только ложкой, чтобы не пораниться, приказы отдавал письменно, чтобы, не дай Бог, голос не дрогнул. Карьеру так не выстроить. Но жить и работать можно. Они пошли к выходу, под мерное дыхание станции — свистки, гул, топот сотен ног, редкие выкрики носильщиков. Все подстроились в такт к неровным шагам Алексея, будто стараясь не выбиться из его ритма. Возле выхода у припаркованных автомобилей их уже ждали две фигуры. Анонимус — фамильяр Авериных, в неизменном сюртуке, белоснежных перчатках и с лицом, будто сошедшим с гравюры викторианской эпохи. И Артемий — человек, но выглядевший почти так же. Оба поклонились почти синхронно. Оба позволили себе искренние быстрые улыбки. — С возвращением, ваше сиятельство, — вежливо произнёс фамильяр, поклонившись Вере, затем с той же искренностью поклонился Алексею. Артемий почти синхронно повторил, сначала обращаясь к Алексею, а затем к Вере. Вера прыснула со смеху, глядя, как оба поклона вышли одинаковыми до смешного. Алексей коротко попрощался с родителями Веры — от него никто не ждал пространных речей. Вера порывисто обняла его напоследок — тёплая, пахнущая духами и кофе. — Может, к нам? Позавтракаем вместе? — спросила, заглядывая ему в лицо. Алексей попытался ответить, язык споткнулся о первые звуки: — Нн… нннет… Мне… отдохнуть. Потом, хорошо? Она кивнула, чуть прикусив губу, и снова обняла его — коротко, но крепко. — Конечно. Отдохни. Артемий помог Алексею сесть, крепко подхватив под локоть. Алексей перетащил левую ногу обеими руками внутрь салона, сел, положил трость на колени. За окном Вера махнула ему рукой — светлая, уверенная в себе и в своём будущем. Колдунья из пилотного выпуска, уверенная, что всё в её жизни будет правильно и хорошо. Алексей провёл ладонью по холодному стеклу и тихо сказал сам себе: — Дом. — Добро пожаловать домой, господин барон. Мы все по вам скучали.