Стажёр

Барон Алексей Перов проснулся и машинально попытался перевернуться на бок — и не смог. Ремень, которым он был пристёгнут к полке, держал крепко. Он сразу вспомнил, где находится: нижняя полка купе поезда, следующего из Москвы в Петербург. Пристегнуться и даже приладить бортик на ночь — разумная предосторожность. Алексей отстегнул ремень, нащупал верёвочную лестницу, прикреплённую вчера в ногах, и, переставляя руки с перекладины на перекладину, подтянулся, сел. Сделал несколько упражнений, кряхтя, как столетний дед. Хотя, усмехнулся он, вспоминая ректора Меньшова — прошедшего все крупные войны двадцатого века и всё ещё бодрого, боевого колдуна, — столетние деды, пожалуй, кряхтят меньше, чем он, двадцатичетырёхлетний инвалид. Он размял ноги, морщась от боли в затёкших и повреждённых мышцах, и, помогая себе руками, спустил их на пол. Ещё одно маленькое унижение. Ещё одно в череде маленьких унижений, из которых и состоит его жизнь. Он возвращался в Петербург после окончания Академии. Особняк на Васильевском, сад с прудом, дивы, которым он когда-то дал приют, — всё это теперь казалось частью чужой жизни. Жизни до Академии, до бесконечных лекций, до той войны, что шла в каждом молодом человеке с самим собой. Когда-то, в детстве, он пережил аварию, что перевернула весь его мир. Мать погибла сразу, отец — через несколько лет, от последствий аварии, отягощеных депрессией, и как следствие, алкоголизмом. Семейный фамильяр, див Анастасия, осталась с ним — ухаживала, лечила, защищала, сдерживая жажду крови с невероятным упорством. Чтобы спасти мальчика от интрената, где он долго бы не протянул и алчных родственников, она притворялась погибшей баронессой Перовой, и целый город верил, что юный барон растёт под присмотром своей чудом выжившей матери. А когда обман вот-вот грозил раскрыться, на помощь пришёл граф Гермес Аверин — устроил дело так, что официальным опекуном стал дворецкий Артемий, человек, верный семье Перовых. Петербург лежал впереди и Алексей чувствовал, как в груди поднимается странная, смешанная волна — тоска, ожидание и тихое раздражение. Стук колёс убаюкивал, и в какой-то момент Алексей задремал снова — вполглаза, как это часто бывает в долгих поездках. Его разбудил лёгкий шорох — Вера тоже проснулась. Она сидела на верхней полке, склонившись над дорожной сумкой, собирала волосы в косу. — Опять не спал? — спросила она, не оборачиваясь. Голос мягкий, чуть сиплый от сна. — Спал, — ответил он. — Но поезда не для сна. — А для чего? — Для размышлений о бессмысленности жизни. Она усмехнулась, спрыгнула с полки — легко, как кошка. — До Петербурга осталось три часа, успеешь досконально обдумать всю свою судьбу. Он попытался улыбнуться, но только дёрнул плечом. Вера уже привычно подошла к нему, подала трость. Всё это — естественно, без суеты. — Не надо, — тихо сказал он. — Я сам. — Конечно, — так же тихо ответила она, но руку не убрала, пока он не поднялся. Эти её жесты — забота, доведённая до автоматизма, — были для него мукой. Он любил её — давно, мучительно, и без шансов. А она… она просто видела в нём друга детства, мальчика, которому нужна помощь. — Когда приедем, — сказала Вера, наливая ему чай из термоса, — твой Артемий наверняка уже будет на перроне. Он, кажется, умеет чувствовать, когда ты голоден или замёрз. — У Артемия особый дар, — усмехнулся Алексей. — Нюх на мои несчастья. Ему бы фамильяром быть. Они с вашим Анонимусом будто с одного конвейера. Даром что один див, а другой - человек. Она рассмеялась, Алексей посмотрел на неё и подумал, что ради этого звука он ещё живёт.