Лаймовый тайфун

Когда в дверь постучались, Финн подумал, что ему послышалось. Он решил не открывать. Когда в дверь постучались во второй раз, Финн понял, что ему не послышалось. Поэтому он решил точно не открывать. Но стуки не прекращались. Перевернувшись на спину, Финн открыл глаза и вяло потянулся. Солнце било ему в глаза озорным лучом, как непоседливый ребенок, что слепит фонариком. Позавчера жизнь Финна разрушилась, но солнце все равно взошло. Смогло, посмело. И завтра взойдет солнце, и послезавтра оно тоже взойдет. Вайлет застыла у запертой двери. Вздохнув, она продолжила стучаться. Знала, что Финн по этим стукам, мягким и осторожным, поймет, что за дверью — мама. И по запаху тоже, но ответа не было. Он засел на своем чердаке, потому что никто в этом мире не мог разделить с ним последствия произошедшего. Когда Финн был маленьким, ссылку в его комнату Вайлет и Эмбри воспринимали как наказание, а теперь не знали, как выманить его оттуда. Мама не уходила. Финн тяжело вздохнул и присел, прижимая руку ко лбу. Запах мамы — дождливая лаванда — кружил у него под носом, нервировал и расстраивал. Не жалея передавать маме эстафету из таких же чувств, Финн подошел к двери, открыл замок и пропустил ее, возвращаясь назад на кровать. Он лежал на животе, а на глаза парню попался Полночь, протиснувшийся на чердак вслед за Вайлет. Кот запрыгнул на стул, сидел и смотрел на Финна, скривив морду так, будто тот задолжал ему денег. В ответ на это Финн ответил таким взглядом, будто Полночь стучался к нему в дверь, с библией в лапах и вопросом «Верите ли вы в Бога?» Вайлет молчала. Она бесшумно шла по синему ковру, устилавшему пол на чердаке, такому старому, что от него отрекся бы станок, на котором его ткали. Как Финн переехал на этот чердак больше четырнадцати лет назад, так из обстановки здесь менялась только мебель. К стенам и полу он запрещал прикасаться. Из новой жизни завелся бардак, хотя раньше Финн был очень чистоплотный. Пыль протирал раньше, чем она думала налететь, и кровать всегда заправлял. Теперь постельное белье скаталось в ком. Финн полюбил постоянно спать. У него это хорошо получалось. Финн любил сон, а сон любил его. Пока он молод, то может жить на полную катушку и спать сколько угодно. — Солнышко, посмотри, — тихо позвала Вайлет. Финн лениво приподнял голову, увидев маму у компьютерного стола рядом с тем, что никак не ожидал. — Молоко и печенье? — Финн увидел у мамы улыбку. Радостную и печальную, одновременно. Так только она умела улыбаться. — Зачем? — Ты забыл, что у всех кошмаров аллергия на молоко и печенье? Финн улыбнулся совершенно искренне. В присутствии мамы было не так страшно, как он ожидал. Удивительно. Но в разговоре он участвовать не собирался. Там, где можно не говорить, Финн всегда молчал, ограничиваясь сухими кивками и невнятным мычанием. Вайлет присела на краешек стола, сжимая ладони и смотря на сына. Жил и жил этот щуплый мальчик, и вдруг превратился в массивного парня, со своими особенностями, ошибками и достижениями. Но хорошо бы Финну вспомнить, что для мамы он навсегда останется маленьким солнышком, который стоит в грязном комбинезоне, прижимает к груди заляпанного шоколадом мишку и улыбается беззубой улыбкой. — Ты не видела мои наушники? — спросил Финн, когда взялся за молоко и, облизнув губы после быстрого глотка, добавил. — Последний раз я, вроде, был в них в вашей комнате. — Нет, их там не было, — отвечала Вайлет. — Я вчера убиралась и ничего не нашла. Финн досадно хмыкнул, взял одно печенье, с шоколадной стружкой, и сунул в рот, проглотив, почти не жуя. Наушники официально можно считать потерянными, раз мама их не нашла, потому что она может найти все, а если нет, то потеря — навсегда. — Есть какие-то новости, когда начнутся собрание и тренировки перед битвой? Финн поднял глаза на маму и заметил, как ее плечи вздрогнули. Она ответила: — Пока нет. Ждем. Финн кивнул и больше ничего не говорил. Вайлет что-то говорила, но он не слушал. Тогда она тоже замолчала и вышла из комнаты, тихо прикрыв дверь. Наверное, то время, когда дети тебя слушают не из вежливости и не потому, что надо — уходит первым. Разобравшись с целой горой печенья, Финн допил молоко до последней капли и вернулся на кровать, вцепившись в пустой стакан. Звонкий треск прорезал тишину, словно выстрел. По стеклу побежала трещина. Ругнувшись, Финн отставил стакан на стол. На экране включенного ноутбука его взгляд зацепился за часы. Время на цыпочках кралось к десяти утра. Финн побрел в ванную. Через час его ждал рабочий день. Как известно, рабочие дни наступали с завидной регулярностью, в независимости от обстоятельств. Финн работал в строительной фирме дяди Пола. Когда у него появилось желание самому зарабатывать, дядя оказался единственным, кто мог обеспечить парня работой в ближайшее время. Однако год у Пола тянулся за пять — у него не забалуешь, приходилось пахать, шпаклюя и вбивая гвозди с маниакальной добросовестностью, чтобы ничего не рухнуло. Но платил Пол щедро, поэтому Финн держался за эту работу. Только его расходы оказались больше, чем он рассчитывал, но по-другому с расходами не бывает. Родители говорили ему расслабиться и не бояться, что он не накопит достаточную сумму на университет, ведь их карманы были полны так же, как амбиции Финна. Он послушал их и стал бояться другого — куда податься, кем стать и как вообще теперь жить, когда на горизонте маячит серьезная битва с Вольтури, волк внутри раздирает душу, а Табита готовится упорхнуть в руки запечатления его двоюродного брата. Ополоснув лицо ледяной водой, Финн вцепился побелевшими ладонями в раковину. Вперил взгляд в зеркало. Ему нравилась своя внешность, но не отражение. Оно на него не похоже. Секунды тянулись, собираясь в стайки минут, пока парень пытался хоть немного прийти в себя. Мама… Мама всегда говорила, что даже посреди непроглядного дерьма однажды случится история со счастливым концом. Финн цеплялся за ее слова, но проще было закрыться в себе. Там всегда хорошо. Там можно спрятаться, как улитка в раковину, где Финн будет все видеть и слышать, но ничего не чувствовать, пока на месте сердца у него не мышца, а колотая рана. Вернувшись в комнату, Финн яростно тер тело и волосы полотенцем, раз за разом вызывая в памяти образ Табиты. Она улыбалась, смеялась, очаровательно морщила нос или пыталась оттереть с щек пятна разноцветной краски. Табита — художница. Она грезила о том, что ее жизнь станет галереей собственных картин, а жизнь Финна состояла только из одного ее портрета. Так… комично. Финн натянул черные спортивки, серую футболку и синюю безрукавку, после чего рухнул на кровать, притянув одну ногу. Он бездумно ковырялся в своем телефоне, забивая свободное время перед работой. Разум снова оккупировала Табита с приятными воспоминаниями, которые они провели вдвоем. От тринадцати до семнадцати лет. Все худшие события в жизни объединяет одна особенность — в памяти твердо отпечатываются все счастливые моменты перед тем, как все рухнуло. Финн дернул бровью и поднял глаза, когда услышал новый стук в дверь. Почувствовал запах, который игнорировать было уже не так-то просто. В дальнейшем дверь в комнату вообще могла исчезнуть, а Финну это не надо. — Заходи. Эмбри зашел, заспанный и зевающий. На его лице было написано непреложное мнение — утро придумали довольные жизнью жаворонки, чтобы издеваться над нормальными людьми. Исходя из наличия на папе одних синих спортивок и шлепок на ногах, где он перепутал правый и левый, он проснулся недавно. Уже опаздывал, видать, торопился постоять над душой сына, пока тот не ушел. — Как думаешь, снег завтра не выпадет? — Эмбри придвинул крутящийся стул к кровати и присел в него. — В прогнозе сказали, что нет, — сухо ответил Финн. — Ждем тогда, — когда Финн хмыкнул, Эмбри окинул его взглядом и спросил. — Ты работаешь сегодня? — Да. — До скольки? — До пяти, — Финн спокойно поддерживал эту тему. Ему было проще говорить о работе, когда он не находил слов для всего остального. Но вопросы о ней у Эмбри иссякли, и на чердак упала тишина. Мужчина посматривал на своего сына и, когда перелавливал его взгляды, тихо вздыхал. Эмбри не нравились его глаза. Финн давно научился плакать без слез. Так гораздо удобней. — Слушай, — начал Эмбри, слабо улыбнувшись. — Однажды я отвернулся, а потом гляжу — а ты уже взрослый. — Давай не будем, — отвечал Финн, показательно смотря только в свой телефон. — Не хочу никаких разговоров, иначе снова тебя разозлю, как позавчера. Эмбри тихо цокнул языком. Но он не мог всерьез на него злиться, да и долго — тоже. Глупо это, злиться на семнадцатилетнего парня, у которого чувств так много, что мозг не может с ними разобраться. — Нам нужно поговорить, Финн. — Нам не о чем разговаривать, мы вообще говорим на разных языках, — ожидаемо, Финн открыл шлюзы острого сарказма. Вообще, парню было, что сказать. Ему просто не нужно, чтобы его слышали. Эмбри смотрел на мрачного сына и слышал в его голове похоронный марш. Интересно, сколько раз подростки успевают умереть до совершеннолетия? — Слышь, — Финн кожей чувствовал взгляд Эмбри и, ответив на него, процедил. — Я открыт только к обсуждениям битвы с этими итальяшками. Все. — Ты их не боишься? — Ха, — Финн искренне развеселился, запрокинув голову. — Я боюсь, что не разорву как можно больше этих уродов, которые решили покуситься на нашу семью. Больше мне нечего бояться. Так что, есть новости? Всматриваясь в глаза сына, Эмбри не увидел в них ни капли страха. Новостей никаких не было, и он покачал головой. Финн вернул глаза к своему телефону. В принципе, он всегда был бесстрашным. Еще в детстве Финн не натягивал одеяло на голову, боясь чудовищ под кроватью. Вместо этого он мог перевернуть матрас, чтобы чудовище показалось и вышло раз на раз, если у него есть какие-то вопросы. Эмбри позволил себе улыбнуться, но вернулся к важной теме, с которой пришел к сыну. Она даже снилась ему, и Эмбри так и не понял, что это был за сон — обычный или кошмар. — Я видел одно твое воспоминание в эфире, Финн, — серьезно начал Эмбри. — Зачем она ездила в женскую консультацию? — Сказала, что у нее задержка, — Финн ответил очень спокойно. — Она не беременна? Финн очень беспечно пожал плечами. Лицо его было непроницаемым. Эмбри перевел это так: «Без понятия, пап. Мол, не интересовался. Что будет, то будет, это, кажется, меня уже вообще не касается.» — Финн, не заставляй меня повышать голос. Мы будем разговаривать и, либо будем разговаривать нормально, либо… — Что? — резко перебил Финн, рявкнув и отбросив телефон в сторону. Взгляд Эмбри налился тяжестью, а его — пылал. — Прошу прощения, о-тец, что потерял контроль и выдавал в эфир все, что крутилось в моей голове, но к чему именно этот разговор? Ты думаешь, что я готовлюсь стать батей, раз так спокойно отвечаю? Да как бы я, блять, спокойно отвечал, будь оно так? Ты конченый? Не беременна она, все. Нет у нее никого, у меня нет, и нас теперь тоже, как бы, нет, что теперь обсуждать? Переживу. Нормально все у меня, не надо ко мне лезть и заводить ваши разговоры. Они вам нужны, а не мне. Эмбри молчал ровно минуту. Это была самая длинная минута в жизни Финна, в которой он смотрел на папу, злобно и не моргая, а тот смотрел в ответ спокойно, очень спокойно, как большой и мудрый кот, взявший на прицел бешено метящуюся моль. — Нормально все у тебя, — Эмбри повторил услышанную фразу. Финн всплеснул руками, очень ненормально восклицая: — Да! — Прости, сын, но я тебе не верю. Никто тебе не верит. Все говорят, что на эмоциях ты можешь что-нибудь выкинуть. Финн громко фыркнул, скрещивая руки на груди. Людям его породы мало дела до того, что о нем говорят. Пара одноклассников, вот, тоже заговорили, что он заболел, раз вчера пропустил школу. Отписали сообщения с пожеланием поправиться неизвестно от чего. Финна всегда раздражало, когда им интересовались те, к кому он еще не привык и даже не собирался. Снова он затаил гробовое молчание, но нашел себе дело, взялся за рюкзак и доставал из него тетради с учебниками, буквально швыряя на стол. Просто, чтобы занять хотя бы руки, пока папа не довел его до ручки. — Что ты делаешь, Финн? — А не видно? Автомат ищу, — саркастично отозвался Финн. Стопка тетрадей и учебников на столе пополнялась, пока не развалилась и все не упало на пол. Чертыхаясь, Финн прибирался, продолжая. — В этом рюкзаке автомата нет. Пороюсь в других, чтоб как можно быстрей что-то выкинуть. Не успею же, еще с тобой надо попиздеть, печенье мамаши сожрать, и все это мне нахуй не нуж… — Закрыл рот, — резко оборвал Эмбри. Финн посмотрел на него и увидел, что теперь лицо папы исказилось злобой. — Мамаша? Я правильно услышал? Финн съежился, опустив глаза и уже не так активно прибирался. — Вырвалось. Я не хотел. — Финн, тебе не удается быть настолько скрытным, насколько тебе кажется. Я понимаю, что ты не хочешь разговаривать. Понимаю, что ты чувствуешь себя неважно, но, раз ты уже начал так выражаться о своей маме, то либо у нас будет разговор, либо я запру тебя под домашним арестом. — Бога ради, — буркнул Финн, едва слышно. — Делай, что хочешь, пап. — От души, Финн, — вдруг сказал Эмбри. Финн непонимающе нахмурился. Эмбри потер ладонями виски, добавив. — Здорово, что ты снова зовешь меня папой. Финн почувствовал себя неприятно. Мир вокруг ощущался так, будто в нем для него больше не было места. Эмбри слегка склонился вперед, ставя локоть на колено. Лицо он опирал на ладонь, смотря на сына, а глаза того изображали блуждающее косоглазие. Эмбри понравились его слегка покрасневшие щеки. Как будто Финну стало стыдно. Хотя бы чуть-чуть, что уже — отлично. — Я должен знать, сын, не собираешься ли ты что-нибудь сделать Тейту. Это важно. Он не виноват в случившемся. Никто не контролирует запечатление. — Если тебе интересен Тейт, зачем ты интересуешься моими делами? — вяло огрызнулся Финн. — Это напрямую относится к твоим делам, — отвечал Эмбри. — Ответь, что творится в твоей голове. Давай забудем, что я твой папа. Представь, что я просто друг, с которым можно поорать. Ругайся, не запрещаю, демонстрируй свой богатейший словарный запас. Признаюсь, что я и половины слов знать не знал. Где ты их берешь вообще? В уголках губ Финна промелькнула усмешка. Он застыл возле компьютерного стола, убирая руки в карманы спортивок. Хмурый, смуглый. С большими-большими глазами, в которых плескались то ночь, то темный шоколад, в зависимости от его настроения. Растрепанный, щекастый, с ямочкой на подбородке. Очень похожий на Эмбри даже в нынешнем его возрасте, только без маленьких морщинок в уголках глаз и без терпкой мудрости прожитых лет. Из всех детей, Финн был самой точной копией Эмбри, но, кажется, отчаянно пытался это забыть. Стихи он писать перестал, наушники носил все реже, спокойствию удава предпочитал всплески нездоровых загонов, вздернутый подбородок и грубое: «Это не ваше дело!» Да, Финн всегда сам себе был последней инстанцией. Его дела — его дела, его проблемы — его проблемы. И для Финна существовало только одно видение реальности — его собственное. Все, что этому противоречило, все, что шло против его воли, вызывало в нем бурю протеста. Даже лицо у Финна было такое. По нему сразу видно, что он всегда идет против ветра. — Поговори со мной, сынок, — вздохнул Эмбри, когда Финн затянул томительную паузу. — Хоть немного. Легче станет, правда. Финн набрал воздуха в легкие и, шумно выдохнув его, позволил своему благоразумию снова опустить все шлагбаумы. — Я правда вообще не хочу разговаривать с тобой, пап, и с кем-то еще. А если начну, то могу наговорить лишнего. Не хочу, чтобы твое мнение обо мне стало еще хуже, чем сейчас. Эмбри очень снисходительно улыбнулся. — Мое мнение о тебе не изменилось. Я только негодую, что мы разучились понимать друг друга. Зря я тогда моргнул, сын. Слишком быстро вы растете. Но, что ж… Ничего не поделаешь. Когда-нибудь я привыкну к ситуациям, когда, например, недавно заходил в твою комнату, хотел найти в столе пустой блокнот, а наткнулся на пачку сигарет. Раньше читал твои стихи, а теперь — предупреждения о раке легких. Не бесись, Финн, мне просто был нужен пустой блокнот. Финн глубоко вздохнул и пожал плечами. Эмбри кивнул ему взглядом на кровать, предлагая присесть, но Финн покачал головой. Тогда Эмбри снова заговорил, после чего Финн фыркнул, очень по-взрослому, чтобы папа лишний раз не прознал, что он его внимательно слушает, а не просто притворяется. — Помню, что мне в молодости тоже было тяжело. Я убегал в лес, валил половину молодого ельника, а в своей комнате разъебывал все, что мне попадалось на глаза. Мама ругала, друзья кудахтали над ухом утешения, подбадривания. Но мне стало лучше только тогда, когда я перестал все держать в себе. Выговорился. И с плеч, как будто, спал целый Эверест. Попробуем? В любом случае, ты всегда можешь выпрыгнуть в окно. Финн чувствовал себя так, будто папа выжал его, как одежду, и кинул в стирку на отжим. Он стоял на силе воли, а не на своих ногах. С папой… С ним стоит поговорить? Он же все равно всякий раз, пока где-то закопаны тайны, продолжит браться за лопату. — Если честно, я хочу убить его. Шею свернуть, башку пробить, разорвать в щепки, — говорил Финн, рухнув на кровать. — Но я… Я понимаю, что он не виноват. Понимаю. Но ничего не могу поделать со своей злостью. Мне страшно снова его увидеть. Сорвусь и наброшусь, пап. Какого черта вообще… Ну, какого черта… Я с тринадцати лет за Таби бегаю, а он с ней лишним словом не обмолвился, он… Он даже имя ее часто переспрашивал. «Как зовут твою подружку, Финн? Это, как… Тамара, да?» Он никогда на нее не смотрел и никогда бы не посмотрел, если бы не наши Духи. Это несправедливо. Это, блять, несправедливо, что она досталась ему! За что? Почему? Как вообще, как?! Они не похожи, ни в чем, у них нет ничего общего, но, какого-то хуя, Духи решили, что они созданы друг для друга! Пальцами щелкнули! Я ненавижу их! Я его ненавижу, за то, что он решил, впервые решил посмотреть на нее, а не переспросить гребаное имя! Неужели у нас… У нас… У нас никогда не могло что-то получится? Финн надеялся, что ему не ответят. Вопрос вырвался сам собой, и ответа он не хотел услышать. Есть вопросы, на которых не хочешь услышать честный ответ, даже если тебе уже целых семнадцать лет. — Знаешь, Финн, ты можешь в это не поверить, но я тоже никогда не смотрел на твою маму. Имя тоже не мог запомнить и даже не переспрашивал его, потому что она мне вообще была неинтересна. Не потому, что с ней что-то не так. Я просто не видел ее. Был слепым, — Финн открыл рот, выслушав такое. Взгляд Эмбри стал завороженным, и на губах расцвела улыбка. — Да, наши Духи правда щелкают пальцами. Не поспоришь. Но они не навязывают чувства, которые не были нужны. Духи просто показывают тебе именно того человека, которого ты должен любить. Можешь любить так, как это только возможно. Все, как у обычных людей, только у них нет таких помощников, которые помогут открыть глаза. Волку и нареченной необязательно быть похожими. Иметь какие-то общие интересы, цели, желания. Они могут смотреть на жизнь по-разному, противоречить друг другу, быть полными противоположностями. Но они всегда дополняют друг друга. Делятся всем, чего не хватает, забирают все, от чего нужно избавиться. Скажем… Скажем, как ты, Финн, сейчас очень часто огрызаешься, а потом успокаиваешься. Орешь, молчишь, пишешь стихи и махаешь кулаками. Но все это делает тебя одним целым. Так и запечатление. Если наступит, например, ядерная зима, то вдыхать последний кислород ты захочешь с одним человеком. Тебя не будет волновать, что у вас нет ничего общего. Тебе будет лишь важно, чтобы это был именно этот человек, и никто другой. Тейт потом поймет, что всегда был слеп. — Не поймет, — Финн прикрыл глаза, тяжело задышав. — Его интеллект такой же острый, как пакет с мокрым попкорном. — Вам нужно поговорить, — Эмбри пропустил шутку. — Вы можете так возненавидеть друг друга, что потом уже забудете, как можно относиться друг к другу иначе. У тебя будет своя судьба, сын. У нас слишком большая вселенная, никто не может жить в ней в одиночку. — Ты, кажется, обесцениваешь все, что я чувствую, — процедил Финн, нервно выбивая чечетку подошвой кеда по полу. — Ни разу не спросил, что сейчас у меня на сердце. Эмбри цокнул. Какая чушь, как говорится. Каждый ребенок — это трансплантация его сердца. — По-своему опыту скажу, что мне никогда не нравилось, когда меня спрашивали о глубоких чувствах. А тебя можно спросить? Финн хмыкнул, сгорбившись. Разговор с папой, кажется, вышел за рамки дозволенного. Не было смысла останавливаться, когда уже поздно. — Спрашивай, что хочешь. — Хорошо, — Эмбри взял небольшую паузу и очень осторожно спросил. — Как ты в нее влюбился? Финн призадумался. Наверное, Табита просто заблудилась в его сердце. Выбраться не смогла. Это же так на нее похоже, ведь она отличалась топографическим кретинизмом, и могла заблудиться даже на эскалаторе. — Она была первой девчонкой, кто обратил на меня внимание. Финн остановился на этой правде, потому что никакой другой у него не было. Эмбри остался не доволен. Слишком скудно, как говорится, для великой любви. — Это не любовь, а привязанность. — Да ну? Реально? — Финн снова начал огрызаться. — И с чего ты это взял? — Помнишь, я говорил, что мне не нужно запечатление, чтобы любить только твою маму? — Помню. — Теперь спроси меня, как я ее полюбил. Округлив глаза, Финн внимательно препарировал папу взглядом. Тот скользнул на стуле ниже, вальяжно растянулся и закинул одну руку за голову. — Ну и как ты ее полюбил? — Не знаю, — Эмбри пожал плечами, улыбаясь от уха до уха. Очень ребячески. — Просто полюбил. Не знаю, за что ее любить, сын. Мне не нужна причина. Спроси любого, кто правда любит. Никто тебе не ответит — почему. Нет ответа. И любовь — она либо есть, либо ее нет. Даже если ты в чем-то уверен, Финн, это не означает, что все так и есть. Скажем, ты видишь воздушные шары в небе. Да? И думаешь, что их упустили. А на самом деле они просто разлетелись. — По-английски, пап! — гаркнул Финн и стукнул кулаком по кровати. — Вы с Табитой просто разлетелись, — ответил Эмбри. — Я не обесцениваю твои чувства, сынок. Я просто хочу тебя убедить, что все к лучшему. — ПАПА, — разъяренный Финн вскочил на ноги, ткнув пальцем в сторону Эмбри. — КАКИЕ, БЛЯТЬ, ШАРИКИ?! Эмбри молчал какое-то время, но сумел подобрать нужные слова. Финна обезоружил уже первый вопрос: — Как ты отреагируешь, если она начнет тебе отказывать в сексе? Брови парня столкнулись в переносице. Он резко отвернулся к стене, как от пощечины. — Зачем ей отказывать? — Это неважно, Финн, просто откажет и все. Как ты отреагируешь? — Ну, удивлюсь. Расстроюсь, — подумав, ответил Финн. — А теперь представь, что Табита, скажем, через какое-то время бросит рисовать и соберет свою рок-группу. Волосы обрежет, перекрасит, вообще сделает ирокез. Что ты скажешь на это? — Это на нее непохоже. Ха… Я перестану ее узнавать. — Это плохо, если ты перестанешь ее узнавать? — допытывал Эмбри. — Вот твоя мама, например, в шестнадцать лет и сейчас — два разных человека. Если бы я не вырос за ней, то тоже бы перестал ее узнавать. — Ну, блин, — фыркнул Финн, поджимая губы. — Ясно, что все люди меняются, но если бы Табита изменилась, нынешняя мне бы нравилась больше. — Не любовь, — цокнул Эмбри. — Повторюсь. Если любишь человека, то он нравится тебе любым. Никаких «если», Финн. Воздух в легких Финна закипел. Сердце билось с такой силой, что положи сверху монетку, и она будет подпрыгивать. Финн сделал шаг к Эмбри, склонившись. Его взгляд навис исподлобья. — Зато у Тейта любовь. Да? Любовь? — Будет именно она, — спокойно ответил Эмбри. — Тебе нужно отступить. Глаза Финна расширились, и лицо побелело. Все мускулы бешено перекатывались под кожей, взмокшей, как банка газировки, забытая на солнцепеке. Эмбри сохранял ледяное спокойствие. Он даже не дрогнул, когда кулак сына навис над его лицом, но не спешил обрушиться. Финн жадно глотал воздух. Из его груди рвались хриплые рыки; она поднималась и опускалась так быстро, будто волк внутри веселился. Он покусывал ребра, наполнял слух Финна рычанием, но не выходил. Эмбри видел, как Финн дрожал от ярости, как его лицо дергали судороги, а в глазах не было ничего, кроме животной агрессии. Маргарет застыла в дверях, наблюдая за ними. Ее не почуяли и не услышали. Маргарет немного нервничала. Она не любила конфликты, поэтому, когда ждала их, всегда начинала есть конфеты. Тогда для реакции на конфликты не оставалось места. Вообще во всех непонятных ситуациях нужно есть конфеты. Но когда Маргарет увидела, как брат отводит кулак в сторону и резко направляет его к папе, она испуганно вскрикнула. Блестящий фантик от съеденной конфеты упал на пол, и девочка зажала рот ладонью, опустила голову и прикрыла глаза. Удар Финна не успел настигнуть лица Эмбри. Отреагировав на шум, он мгновенно опустил руки по швам. Финну потребовалось меньше пары секунд, чтобы он очнулся. Ныне ничего, кроме тревоги, не было в его глазах. Эмбри не успел подняться со стула, как парень подскочил к Маргарет, в движении опрокинувшись на корточки и аккуратно взялся за ее ручки, открывая лицо. — Пэгги, все хорошо, — Маргарет посмотрела на брата, и тот, вздохнув, прижал ее к себе. — Извини, я не хотел тебя напугать. — Ты чуть не ударил папу, — с ужасом отозвалась Маргарет. Финн в ужасе расширил глаза. То, что началось гневом, закончилось стыдом. Но Эмбри продолжал держать спокойствие. В глубине души он не сомневался, что кулак Финна промахнется, специально, а если и нет — сын не настолько потерян, чтобы в нем разочароваться. Финн вздрогнул, почувствовав руку папы на своем плече. — Я на тебя не сержусь. — Хорошо. Извини… Эй, Пэг, чего пришла? — Я по делу! Финн кивнул. На ноги он поднялся вместе с Маргарет, взяв ее на руки. Такая же пушинка, какой была в свои один, два, три и четыре годика. И так далее, по нарастающей, ведь не было у младшей сестренки того возраста, в котором Финн не носил ее на руках. Он всегда о ней заботился и берег. Что говорить, если Финн тотчас пришел в себя, едва услышал испуганную Маргарет. Когда он присел с ней на кровать, она тут же разместилась рядом с ним, поджимая под себя ноги. — Финн, так больше продолжаться не будет, — запричитала девочка, смерив брата таким недовольным взглядом, какой он никогда у нее не видел. — Все, баста! Не знаю, что у тебя случилось, но я как раз пришла, чтобы ты мне все рассказал! Что случилось, Финн, какие у тебя проблемы? — Ты еще слишком маленькая, чтобы о таком спрашивать, — хмыкнул Финн. — Что поделать, я для многого еще слишком маленькая. Папа, — Эмбри вопросительно дернул бровью, когда Маргарет нашла его взглядом. — Можно Карл зайдет к нам на обед? Финн искренне засмеялся, чувствуя на сердце легкость, когда папа расширил глаза с такой неслыханной просьбы. — Пэгги, я тебе говорил, что никаких мальчишек у тебя быть не может! — Так можно? — уточнила Маргарет. — Нет, нельзя! — Хорошо, — Маргарет пожала плечами. — Тогда я спрошу маму, а ты потом поймешь, пап, что Карл — очень милый. И очень смелый. Представляешь, вчера в нашей школе сработала пожарная сирена. Все бежали от пожара, и только он — на пожар! Дальше он нашел меня в кафетерии, очень быстро, будто унюхал мой след! — Так, лапонька, — сердито начал Эмбри, кивнув рукой на красно-белые кеды на ногах Маргарет, которыми теперь она беспечно трясла. — Эти ножки еще слишком маленькие, чтобы кому-то было дело до их следов! — Но папа, уже есть дело, — хмурилась Маргарет. Опустив взгляд к своим кедам, она спросила. — Можно я пойду гулять с Карлом в них? — Ты не пойдешь гулять с каким-то Карлом! — Тогда можно я пойду гулять в этих кедах? Эмбри покачал головой. Маргарет имела в наличии не меньше тридцати пар разной обуви и при этом не умела правильно обуваться в дождь или в снег. Девочка обиженно надула губы. Эмбри отметил, что рукава ее свитера коротковаты. За полгода она вытянулась, и свитер этого не заметил. Не заимев успеха в попытках разговорить Финна, Маргарет сама вынесла заключение, в чем корень его проблемы. — У тебя очень большое сердце. В нем слишком много места для разных переживаний, волнений, тревог. Вот у других, например, сердце поменьше, оно чисто кровь перекачивает, только этим занимается, а у тебя по-другому. — У меня ненормальное сердце? — спросил Финн. — Нет, у тебя нормальное сердце, очень правильное сердце, — говорила Маргарет. Финн кивал, улыбаясь. — У папы такое же сердце, например. Папа, но ты тоже выглядишь так, будто у тебя что-то случилось. И у мамы. Мне не нравится, как вы выглядите. И почему ты хотел ударить папу, Финн? — Не переживай, лапонька, — Эмбри сидел на стуле и, вытянув руки, подозвал Маргарет вклиниться между ними. Она подошла и улыбнулась, потому что папа улыбался. — Мы мальчишки, иногда у нас такое рукопожатие. — Кулак? — Да, бывает. — Нет, пап, ты меня обманываешь. Я думаю, что Финн был на взводе и плохо контролировал своего волка, а ты чуть не попал под удар. Я уверена в этом, почему вы не можете сказать мне правду? Эмбри хмыкнул, покачав головой. Финн собирал свои вещи в барсетку — ключи от дома и машины, кошелек, жвачку, сигареты. На возмущенную речь Маргарет он отозвался смешком, а потом спросил ее: — Пэг, у тебя нет зажигалки? — Ей девять лет, Финн, — ответил Эмбри, цокнув. — И долго она будет этим прикрываться? — У меня нет зажигалки, Финн, но если тебе нужен огонь, то его очень просто получить. Учитывая, что у тебя очень горячая кожа — ты должен растирать ладони, очень быстро, и не прекращая до тех пор, пока между ними не вспыхнут искры. Да, это не огонь, но искры будут. — Я всегда говорил, что она давно может разгадывать кроссворды только ручкой, — только ответил Финн. Эмбри чмокнул дочь в висок. Близкие Маргарет называли ее слишком развитой для своего возраста, а учителя в школе — наглой соплячкой. — Пэгги, интересный факт перед моим уходом, — Финн задержался в дверях, щелкнув пальцами. — Давай, пока я снова не начал деградировать. — Факт? Так, ну… — Маргарет призадумалась на долю секунды. И начала. — Молоточек, которым невролог стучит по коленкам, это не просто молоточек. На самом деле это линейный инструмент для исследования действия гармонического резонанса, на периферическую зону и с воздействием на группу сердечного нерва. — Слава Богу, что теперь я это знаю. Эмбри никогда не перестанет диву даваться младшей дочери. У него и Вайлет была словарная копилка, куда Маргарет складывала бумажки со сложными словами. Когда копилка наполнялась, они просили дочь их пожалеть. На прощание Финн помахал Маргарет. Но когда она помахала в ответ, парень потерял улыбку, отводя взгляд на Эмбри. Лучший способ для Финна выразить свои мысли и чувства — превратить их в стихи, но бумаги под рукой не было. Оставшись один на один только с собой, он сделал правильное решение. Подошел к папе и, прикрыв глаза, крепко его обнял. Эмбри рвано выдохнул, с хрипом прося: — Финн, помягче, ребра мне сломаешь. — А, да, — Финн ослабил хватку. — Прости, пап. По… Пока, до вечера. Отстранившись, Финн юркнул из комнаты. Эмбри улыбался, сунув руки в карманы спортивок. Видя, что папа расслаблен, Маргарет тут же этим воспользовалась, встала напротив и запрокинула голову под его теплый взгляд, спрашивая: — Пап, есть еще причины, от чего между вами пробежала кошка? — Ничего серьезного, лапонька, — Маргарет взвизгнула, когда папа резко подхватил ее и, подкинув в воздух, поймал и добавлял. — Признаюсь тебе, википедия на ножках, что иногда мне не нравится быть папой. — Папа, это нормально, — говорила Маргарет, пока Эмбри выносил ее из комнаты в коридор. — Тебе необязательно должно все время нравится быть папой. К сожалению, некоторым это абсолютно не нравится. В Сиэтле недавно один папа спрыгнул с моста. Новость опубликовали на городском портале. Это ужасно, что он спрыгнул! — Никто не виноват, что этот человек спрыгнул с моста, — отвечал Эмбри, спускаясь с Маргарет с лестницы. — И мост тоже не виноват. — Что? — Мост не виноват, что с него прыгают. Эмбри вздохнул. И не поспоришь. Финн еще задержался в доме. Его желудок возмущенно заурчал, отказываясь переваривать только пару килограмм печенья. Оказавшись на кухне, парень атаковал холодильник, открывая дверцу и зарываясь по уши в его внутренности. В рот Финна летело все без разбору — кусочки сыра, колбасы, виноградины, анчоусы, овощи. Вайлет поняла, что сын сам не заметит ее в ближайшее время, потому подала голос. — Хочешь поесть нормально? — Нет, — Финн чуть не поперхнулся куском пармезана. Откашлявшись, он закрыл холодильник и отошел к фильтру с водой. — Я уже ухожу на работу, так, быстро перекусил. — Будешь работать на голодный желудок? — Выйду на обеденный перерыв пораньше, — отвечал Финн. Выпив воды, он увидел на тумбе белый хлеб, ароматный и свежий. Хлеб в доме всегда был белым, очень белым. Можно не сомневаться, что он сполна заплатил все налоги и не имел судимостей. Отрезав себе пару ломтей, Финн быстро все проглотил, но все еще оставался в доме. На кухне, где мама своим: — Люблю тебя, солнышко. Вынудила его окаменеть. Сглотнув непонятный ком в горле, Финн развернулся к ней. Мама сидела за столом, беспечно закинув на него ноги и читала книгу — «Гарри Поттер и Узник Азкабана». То есть, перечитывала. Вроде как, перечитывала в тринадцатый раз. Из всей серии эта книга ей нравилась меньше всего, поэтому всего в тринадцатый. — Тоже очень люблю тебя, мам. Вайлет округлила глаза в неподдельном удивлении не только с того, что сын это сказал, а еще вернулся и поцеловал ее щеку. Но выскочил из кухни так, будто за ним шла погоня из всех любопытствующих лиц, кто увидел его в такой момент. Сердце Вайлет радостно заерзало в груди. Когда на кухню вошел Эмбри, она придержала его поцелуй вопросом: — Ваш разговор вышел удачным? — Почему ты так думаешь? — ответно спросил он. Фыркнул, убрав ладонь Вайлет, мешающую ее поцеловать. Смакуя его поцелуй, женщина отвечала: — Я уже забыла, когда он говорил, что тоже меня любит. И даже поцеловал меня перед уходом. — Ты знаешь, Вэй, что у него сложный возраст. — Я просто удивилась, — Вайлет широко улыбнулась, когда Эмбри чмокнул ее в уголок губ и усадил на свои колени, обнимая и прикладывая голову к плечу. — Так разговор у вас получился? — Можно сказать, что да. Самое главное, что он меня слушал. Все будет хорошо, Вэй, иначе быть не может. Везде… Все будет хорошо. Тяжело вздохнув, Эмбри взял руки Вайлет и, расцеловывая кисти, слушал от нее сбивчивое: — Пока не пришли Вольтури, больше всего я волнуюсь о нашем сыне. Мне больно за него, любимый. Очень жаль, что ему придется расстаться со своей девушкой. Ладно. Все, ха… Не будем пока об этом, все, — Вайлет запричитала, когда острый нюх Эмбри унюхал нежелательные слезы и, пылко расцеловывая ее лицо, мужчина не давал прорваться ни одной. Вскоре Вайлет фырчала и крутилась на его коленях. — Все, все, я спокойна. А тебе сегодня нужно проверить холодильник. — Что с ним? — Оттуда неприятно пахнет, и я не знаю почему. Ничего тухло… — Если смешать ванильную эссенцию с содой, то в холодильнике всегда будет приятно пахнуть, — Маргарет вошла на кухню и встала рядом с ними, сощурившись. — Вы знаете, что такое эссенция? — Пэгги, с кем ты разговаривала? Эмбри прекратил посмеиваться, услышав такой вопрос от Вайлет. Она подала его крайне серьезным тоном и встала на ноги. Склонившись над Маргарет, Вайлет вперила руки в боки, а девочка скрестила свои за спиной. С ответом она не спешила. Вайлет, цокнув языком, поправила один ее высокий хвостик, говоря: — Я слышала, что ты с кем-то разговаривала в гостиной. С духом, так? — Конечно, мам. Я не могу разговаривать сама с собой, — непринужденно отвечала Маргарет. По лицам Вайлет и Эмбри пробежала тень. — Лапонька, мы снова попросим тебя объяснить, с какими духами ты разговариваешь. — С четырех лет, Пэгги, мы хотим что-то от тебя услышать. — Но я же говорила, что эти духи — незлобные. Они очень добрые. Дружелюбные. Они меня любят, а я люблю их, — говорила Маргарет. И свернула тему. — А можно я завтра не пойду в школу? Хочу поспать подольше, потому что сегодня я проснулась рано. Будь ее воля, Маргарет бы и близко не подошла к школе, ведь в школе полно детей, а в детях полно монстров. Родители ничего не ответили, лишь рассыпались в надоевших повторах представить им духов, с которыми Маргарет так подружилась. Конечно, она не собиралась этого делать, потому что не знала, что это за духи. Бри и Берк никогда не называли своих имен, не говорили, что они ее родственники. Кем Маргарет их назвать? Разумеется, что просто дружелюбными духами, коими они были. Но родителей это не устраивало. Стояли они, выдерживая выразительное молчание и серьезные взгляды. Маргарет нервничала. Конфеты у нее закончились, потому она стряхивала со своего свитера невидимые крошки. Вскоре их стало так много, что хватило бы на целый невидимый батон. — Маргарет! — девочка вздрогнула. О, нет… Маргарет… И от папы… — Если ты дальше будешь молчать, нам придется отвести тебя к Эдварду. Он читает мысли. — Извини, — включилась Вайлет, мягко приобнимая дочь. — Пэгги, нам правда важно знать, с какими духами ты общаешься. И теперь тебе лучше с ними не общаться. Пэгги, послушай, с сегодняшнего дня ты не должна контактировать с духами, даже если тебя никто не видит. — Игнорировать их? — изумилась Маргарет. Родители кивнули. — Но почему? Почему, если меня никто не видит? — Потому что только ты можешь никого не видеть, лапонька. Маргарет замерла, пока ее окружали родители. Оба присели перед ней на корточки, не отводя взгляды ни на секунду. Уверенность, тревога, давление в их голосах были настолько ощутимыми, что могли скататься в ком, который Маргарет смогла бы использовать, как мячик. — Пэгги, ты очень умная девочка, поэтому мы рассчитываем, что ты поймешь и сделаешь так, как мы просим. В резервации возникла проблема — теперь, до определенного времени, ты не должна никак выделяться тем, что ты шаманка. Ни с кем не разговаривай, не задерживай ни на ком взгляд так, будто только ты кого-то видишь. Личности, с которыми мы вступили в конфликт, смогут понять, что в тебе есть эта сила. — Никаких разговоров, — продолжал Эмбри. Он звучал гораздо суровей, чем Вайлет. Маргарет вздрогнула плечами, куснув губу. — Бесед, приветствий, прощаний, взглядов. С этого дня ты не шаманка, а самая обыкновенная девочка, только очень умная и смелая. Ведь смелая, правда? Ты не боишься того, что услышала? — Не могу точно сказать, — прислушиваясь к внутренним ощущениям, отвечала Маргарет. — Наверное, что боюсь. Не знаю от чего, но вы нас защитите? — Конечно. Вайлет поцеловала одну щеку Маргарет, а Эмбри — вторую. Девочка расплылась в улыбке, обняв их обоих. Она забылась, когда увидела на столе брошенную книгу мамы. — Ты читаешь «Гарри Поттера»? — поинтересовалась Маргарет. Вайлет кивнула с улыбкой, а Эмбри отошел и щелкнул чайник. — Можно читать на планшете. Тогда не нужно будет хранить много книг в шкафах. — Мне нравятся настоящие книги. Обложка, закладка, страницы. — Книга — это текст, его можно читать на планшете. Так она не перестанет быть книгой, как суп не перестанет быть супом, если его есть не из тарелки. — Я согласна, Пэгги, но предпочитаю бумажные книги, — щерилась Вайлет, щелкнув дочь по носу. Рыская по тумбам в поисках чистой тарелки, Эмбри не обнаружил ни одной. Тогда его взгляд упал на посудомойку. — С вечера не ставила, Вэй? — Забыла. — Ничего, — Эмбри открыл дверцу посудомойки, достал оттуда одну тарелку и начал мыть вручную, добавляя. — Не проблема. — Мы можем завести побольше посуды, чтобы всегда была чистая, — предложила решение Маргарет. Эмбри выронил тарелку в раковину, услышав дальше. — Папа, а теперь Карлу можно прийти к нам на обед? — Нет, нельзя! — Ладно, — Маргарет вышла из кухни. Вернулась она через пару минут. — А теперь можно? Ну, ладно, — ответ Маргарет получила от перекошенного лица папы и, подойдя к хихикающей маме, спросила. — Мама, можно мой друг Карл зайдет к нам на обед? — Не смей соглашаться, Вэй, — Эмбри угрожающе скрестил руки на груди. — Никаких Карлов в этом доме. — Тогда мы можем пообедать у бабушки с дедушкой, в другом доме. Так нормально, пап? — Все, — со смехом включилась Вайлет, уводя дочь из кухни. Подталкивая ее в прихожую, она говорила. — Иди к ним в гости, Пэгги. — Точно? — уточнила Маргарет. Вайлет кивнула, и она поцеловала ее в щеку, уже из прихожей выкрикнув. — Спасибо, мам! Эмбри вышел в гостиную, когда позавтракал. Дополнительно он проглотил все возмущения в адрес любвеобильной младшей дочери, потому что не хотел лишний раз тревожить нервы Вайлет, а его собственные уже давно были натянуты. Эмбри нашел Вайлет у окна. Они задержали взгляды на мгновение, и хотя она казалась спокойной и собранной, он видел боль в ее глазах. Каждая его частичка жаждала прогнать ее — и, подойдя, Эмбри прижал Вайлет к себе, накрывая ее ласковыми объятьями. Его губы прижались к ее макушке, а когда она тяжело вздохнула, руки обвили крепче, будто она могла взмыть в воздух и улететь. Вайлет чувствовала, что Эмбри тоже больно. Он тоже встревожен. Сердцем чувствовала, этим безошибочным компасом, который никогда не ошибался. Все их дни до встречи с Вольтури будут тревожными чуть более, чем полностью. — Любимый, мне пора. Эмбри не удивили такие слова. Он знал, что за ними стоит. Блеск глаз Вайлет запомнится ему так же, как первый снег в конце октября, спускающийся на землю тихо и вкрадчиво, будто боясь им помешать. Эмбри задержал взгляд на окне. Белоснежная россыпь снежинок, без конца и края. Небо сыпалось на их дом. — Я надеюсь, Вэй, что мы найдем другой выход, и тебе не придется возвращаться в мир духов. — Я оставила там слишком много. Не прикоснулась даже к половине своей силы. Нам будут нужны все ресурсы, — Эмбри выдохнул в губы Вайлет, когда она приподняла голову. На его губах осела ее фраза. — Мне хватит сил, если я снова встречу там свою мать. Больше она мне никогда не помешает. Эмбри поджал губы, когда Вайлет вернула свою голову на его плечо. Несмотря на то, что она говорила уверенно, ее сердце все равно колотилось так, будто в ее груди была дверь в единственный оставшийся на свете бункер в разгар ядерной зимы. Между ними повисла тишина, но не напряженная, как обычно. Вайлет сделала ее заинтересованной, игривой, когда Эмбри почувствовав ее юркие ладошки, пустившиеся оглаживать его торс, живот, плечи и ключицы. Искорки, разжигающие пламя. — Пэгги ушла? — Ты знаешь ответ на этот вопрос. — Двойняшки в садике? — И на этот знаешь, — Вайлет отошла от Эмбри на шаг, с притворной обидой надув губы. — Ты меня не хочешь? — Я просто должен быть уверен, что в доме никого нет и не будет в ближайшие часы, — вдруг Эмбри посмотрел на Вайлет с насмешкой, будто собирался надуть пузырь жвачки. И перекинул вопрос. — А ты меня хочешь? Вайлет так выразительно закатила глаза, что на рентгеновском снимке зрачки можно было принять за почечные камни. В тот момент, как Эмбри резко закинул ее на руки и унес по лестнице, визжащую, Бри вздохнула и исчезла в сумрачном мире. Получается, что Вайлет была уверена в своем решении. Бри наблюдала за ней исподтишка, отвлекаясь лишь на Маргарет. Женщина улыбнулась, вспомнив, как перед уходом из дома девочка ее заметила и, проследив, что Вайлет на нее не смотрит, помахала ей ручкой. Для нее Бри была чудесной, что неудивительно, ведь она любила скрывать от младшей внучки свои дурные стороны. Многие бабушки вообще редко рассказывают внукам, какими были до того, как стали бабушками. А еще поговаривают, что многие бабушки усиленно заботятся о внуках, потому что этим искупают вину перед своими детьми. Но это, как говорится, уже совсем другая история.