風

на побережье в утренний час было светло и очень тихо. море шелестело о чём-то своём. заметив меня, оно взволнованно качнулось, мокрыми пальцами прибоя дотянулось до моих кроссовок. приходя сюда, я любил болтать с ним, и сегодня оно снова по привычке попыталось завязать диалог, таким вот жестом словно бы спрашивая, как у меня дела. — прости, океан, я сегодня по делу. море, как будто извиняясь за беспокойство, вновь коснулось носков ботинок и успокоилось — словно почуяв, что мне сейчас было не до него. а я всё же ещё немного попялился на волны, видя перед собой не солёную воду, покрывавшую песок, а отражения былых дней. дня, когда мама с папой привели меня на берег. тогда я впервые увидел море и был поражен тем, какое же оно необъятное. повзрослевший я мельком бросил взгляд в даль океанскую — теперь она казалась мне ещё шире и просторнее, чем раньше, но почему-то эмоций это больше не вызывало. дня, когда я после ссоры с родителями сбежал сюда совсем один — в тот день, выслушав мои горести, море стало на пару капель полноводнее и на несколько промилле горше. дня, когда мы с хикару… нет, нет, нет, не надо про него. «дурак», — сказал я себе. «хватит убегать. хватит прятаться». сердце съёжилось до размеров рисового зёрнышка, но такого дрянного и промерзшего, что кашу из него было не сварить. в глазах защипало. я собрался с силами и достал из рюкзака то, ради чего пришёл. — здравствуй, свет мой. — я улыбнулся серому полиэтиленовому мешочку с наклейкой, на которой значилось: «ЯБЛОКИ ГОЛДЕН ВЕС. 1,143 КГ. 419 ЙЕН». в моих руках на морском ветру шуршал индо хикару — вернее, одна вторая его часть. другая половина сейчас находилась в доме индо, где, скорее всего, его мать, безутешная женщина, сейчас мешала этот прах со слезами. конечно, я очень долго не решался сделать это (хоть и должен был), ведь поначалу мне просто не хотелось признавать, что мой свет погас. первое время я действительно не верил. убедил себя, что ты всё ещё в нашем мире, да вот только прячешься где-то далеко, за горизонтом. оттуда не возвращаются птицы и самолёты, а я знал, что ты вернёшься, ведь ты не птица, и даже не самолёт, а всего лишь свет очей моих, индо хикару. но я так и не нашёл тебя ни в одном из наших секретных мест. я честно, с закрытыми глазами считал до десяти, вот только в прятках ты всегда был куда лучше меня, и я не сумел найти тебя даже в этот раз. впрочем, в один день, устав прятаться, ты сам пришёл ко мне. твоя потускневшая от горя матушка принесла мне ту самую серую сыпучую половинку. сказала, что ты бы хотел, чтобы она была у меня. я баюкал сверток по ночам, прижимал к себе и выплакал над ним целое средиземное море. мой милый. мой бедный маленький хикару. вслед за отрицанием пришёл страх расставания. ведь это было всем, что у меня от тебя оставалось. действительно — всё, во что превратилась безнадёжная любовь моей коротенькой жизни, сейчас покоилось в пакетике из-под яблок. однажды я спросил у тебя, где бы ты хотел умереть. в тот летний день мы сбежали с уроков, махнув рукой на проверочную по математике, а затем долго тряслись в электричке лишь для того, чтобы оказаться на берегу. море улыбалось водными бликами так, что в глазах пестрило. мы уселись на песке, и достали по картонной коробочке с персиковым соком. у твоей не оказалось трубочки. — блин, как же это мы в магазине не заметили… надо было другой взять, — вздохнул ты. в итоге, мы решили пить из одной трубочки по очереди. сначала осушили мой сок, потом и твой. я надеялся, что ты никогда не узнаешь, о чём я думал в тот момент. и ты не узнал. допив сок, мы на некоторое время примолкли. — хикару… — тихонько позвал я, прерывая молчание. — ты не думал о том, где хотел бы умереть? почему-то я ожидал, что ты ответишь очередной шуткой, но твой голос звучал неожиданно твёрдо и серьёзно: — что за вопрос, йошики? опять твои депрессивные мысли? — нет… просто я вот недавно задумался над этим, да в голову ничего не пришло. наверное, я просто не хочу умирать. — я тоже не хочу. — горько вздохнул ты, машинально перебирая между пальцами песчинки и глядя куда-то вдаль. — но, наверное, раз нужно выбрать… тогда прямо здесь, рядом с тобой. у моря… вспомнив тот день, я горько ухмыльнулся. в те солнечные дни смерть казалась чем-то далёким и ненастоящим. а теперь ты, став серой пыльцой цветков, что распускаются только в печах крематория, лежишь на моих ладонях. тебя нет. ты — просто горка пепла. но даже так, я помню живого хикару. живого хикару, желавшего умереть в этом месте. и кто я такой, чтобы оставить это его желание неисполненным? дрожащими руками, я развязал мешочек. слёзы превращали мир вокруг в акварельную мокрую мазню, в абсурдный мир разбитого твоей смертью зеркала. ветер крепчал. а я вытер глаза рукавом куртки и шепнул: — прощай, свет мой. люблю тебя. — и взмахнул рукой с пакетом из-под яблок. на крыльях октябрьского ветра ты свободно взмыл ввысь — я видел, как останки личности индо хикару улетают вдаль. наверное, часть тебя смешалась с песком, часть — упала в море. остальное же, как мне тогда показалось, слилось воедино с холодным ветром, и засвистело в ушах. в этом свисте я услышал (а вернее, очень хотел услышать) «и я тебя, йоши.» вот и всё. я задрожал всем телом и повалился на песок. глаза превратились в два вулкана, слёзы сжигали роговицу и раскалёнными потоками лавы безостановочно лились по щекам. воды в организме уже оставалось мало, и оттого казалось, что каждая слеза была каплей из мёртвого моря. наверное, в тот миг я и сам хотел стать мёртвым морем. если бы только я пошёл тогда с тобой, возможно, сейчас действительно был бы мертвецом. а может быть, мы оба сейчас были бы живы. моё тело корчилось и изгибалось в рыданиях. мне казалось, что я просто не перенесу такой боли — никогда больше не слышать твоего смеха, не видеть улыбки, не ерошить эти дурацкие светлые волосы. я умирал без тебя. может быть, я и действительно бы умер тогда, но в тот самый момент кто-то коснулся моих плеч, словно бы обнимая со спины. вздрогнув и обернувшись, позади я обнаружил лишь всё такой же пустой пляж. никого не было. «должно быть, просто мышечный спазм» а в лицо подул ветер. тёплый. он, словно поток воздуха от фена, пытался высушить моё мокрое лицо, растопить вечную мерзлоту в груди. его попытки были тщетны, конечно — от того, как нежно он гладил меня по распухшим и красным щекам, как ласково утешал, слёзы лились лишь сильнее. — хикару… — прохрипел я. грудную клетку сдавило, сердце из рисового зёрнышка стало огромным шершавым кирпичом. а ветер по-детски обрадовался, услышав это имя, закружил вокруг меня. мелкие песчинки взмыли в воздух, и я стал центром крохотной песчаной бури. — эй, хикару, хватит! щекотно же… — засмеялся я, отплёвываясь от пыли. он тут же притих, а я доверительно шепнул: — я скучал… в ответ ветер закрыл мне глаза, поцеловал влажным морским воздухом каждое веко, словно ставя волшебную печать: «больше ни одной слезинки!». признаться, я о таком и мечтать не смел: ласковые касания ветра действительно напоминали поцелуи. я покраснел, как рак (как будто лицо и без того было недостаточно красным), и по-глупому хихикнул. почему-то у меня не возникло ни единого сомнения: мой хикару наконец вернулся — ну и что, что он теперь ветер? — всё такой же неугомонный непоседа. в тот миг ко мне пришла истина. даже для меня это было тайной до того дня, а сейчас я, пожалуй, поделюсь этим секретом с тобой. оказывается, в моей груди есть мельница. ветреная. до твоей смерти, ты регулярно засыпал туда фотоны — зёрнышки света, и сам же дул на лопасти, как на вертушку, перемалывая свой свет в мелкие крупицы моего счастья. я бережно собирал их, и пытался готовить хлеб — но вместо каравая всегда выходила неуклюжая первая влюблённость… должно быть, у меня с самого начала был неправильный рецепт. долгие месяцы штиля, что принесла твоя смерть, привели к голоду, и заставили меня изрядно исхудать — ведь даже безнадёжная влюблённость была лучше, чем осознание, что ни одного светового зёрнышка моя мельница больше не перемелет, ни разу больше не подует ветер по имени хикару. но ты вернулся. видимо, одна из молитв, затерявшихся в ночной тишине моей комнаты среди мокрых носовых платков и таблеток для сна, всё же была услышана. именно так: лишь когда я пришёл по-настоящему прощаться, ты вернулся. — ты же больше не бросишь меня, хикару? ветер возмущённо, даже слегка обиженно ткнулся в лицо, а затем залез ко мне под куртку и устроился за пазухой, как пригревшийся котёнок, словно говоря: «шутишь, что ли? ни за что на свете, йоши». потом я лёг на песок и долго-долго слушал его шёпот, который мешался с моим собственным сердцебиением. он рассказывал обо всём на свете: о геенне огненной, о том, куда дуть уютнее — на запад или на восток, о секретах, что ему поведали морские птицы, да о грядущих циклонах и антициклонах. затем же, мы с ветром тобой стали играть в игру — кто больше раз признается в любви, тот и побеждает. меня мало волновало то, что при твоей жизни нашим счётом в этой игре было 0:0. уж очень хотелось верить в то, что смерть стирает ограничения и разбивает маски вдребезги. по крайней мере, в своих чувствах я не сомневался. а в твоих… даже если сомнения и были, я старался их игнорировать. мне просто хотелось хоть ненадолго почувствовать счастье. в тот день в состязании вышла ничья, но я пообещал себе, что обязательно ещё отыграюсь. за все те шестнадцать лет, что ты жил, а я молчал.