風

ветер, смешанный с дождём, мокро целовал моё лицо и всё, до чего мог дотянуться. это ощущалось, как нечто непристойное, как что-то на грани между осквернением плоти и очищением от всех грехов. словно бы до этой секунды я и не жил никогда, а вот сейчас, в начале ноября, весь продрогший и с мокрым лицом, начал жить. лишь сейчас я по-настоящему родился. как и любому новорождённому, хотелось кричать. не от боли, холода или страха, а от удовольствия, что мутными узорами расплывалось по телу, рисуя завитушки на моей коже где-то под одеждой. каждая завитушка — твоё нежное касание. это ощущалось таким правильным, и в то же время — странным. я вдыхал тебя, мой ветер, и каждая кислородинка проникала внутрь меня. я дышал тобой. просто не мог иначе. ты наполнял меня изнутри, и я впервые не чувствовал себя пустым. вскоре, кислород подхватили клетки крови, митохондрии начали работать с удвоенным рвением. моё тело словно бы знало, что происходило, будто мозг сообщил каждой клеточке: её хозяин безумно влюблён. влюблён, и сейчас танцует вместе с опавшими листьями в руках своего возлюбленного, танцует, кружит в вальсе с ветром, своим милым ветром хикару. и даже сердце, прислушавшись, начало стучать в такт моим неловким шагам: раз-два-три, раз-два-три… этот танец с моим ветром был намного интимнее, чем любое соприкосновение оголённых тел. ветер целовал мои иссохшие губы, проникал в рот, я вновь и вновь вдыхал его свежие порывы, что на вкус были как осень. моё тело горело от жара, светилось, как лампочка, — я чувствовал себя свободным, совсем как ты, хикару. а ещё, ощущал я себя самым любимым и желанным на свете — опьянённым тем, что ты, самый светлый и восхитительный на свете, выбрал меня, а не кого-то другого. очередное дуновение закружило меня сильнее прежнего, и коричнево-жёлтые листья стали складываться в мои крылья. я стал икаром, зацелованным, мокрым икаром — воска чтобы скрепить свои крылья у меня не было, правда, но не беда — соединил я листья между собой самым-самым крепким обещанием любить тебя до скончания дней, и осенним ангелом взмыл ввысь, подхваченный твоими мягкими ладонями. ты унёс меня выше домов, крепко держа за руку, а я покружил над нашей деревней, над морем, над всей страной, да посмеялся над крохотными людишками — у них не было такого преданного, любимого хикару, как у меня. не летать им над землёй, ведь ещё давно (хотя по людским меркам — совсем недавно), на берегу моря, хикару вернулся и признался мне, что никого, кроме меня, он так сильно не любил, и никого не хотел целовать так страстно в ноябрьскую ночь. мне было сложно ему поверить, ведь я казался себе самым обычным, ничем не примечательным человеком. однако верить в то, что тебя любят и тобой дорожат, было неимоверно приятно. в конце концов, к чему ветру, такому честному и доброму ветру, как хикару, меня обманывать? я летел в небесах всё выше и выше. твои воздушные пальцы отколупывали с небосвода мелкие звёздочки, и те летели следом за мной шлейфом из голографических блёсток, а я смеялся от радости. сердце было флюгером, и трепетно ловило каждое твоё касание. лёгкие же обернулись парусами, и ты, мой хикару, распирал их изнутри — и на их тяге я всё летел, летел. хотелось превратить твой сладкий кислород в песню. хи-ка-ру. хи. звучит, как блики оранжевого заката, как обрывок тёплого летнего ветра, в который я кутаюсь, как в полотенце, сидя на золотом песке у золотой же речки. как лепесток подсолнуха, как бабочка-крапивница, как жёлтые блики на синей воде. как свет. как солнце. как память. ка. звучит, как удар сердца, как щебет птиц, которые льнут к твоим ладоням, а ты поднимаешь их ввысь. как неровность на поверхности кожи, которую хочется беспорядочно ласкать и гладить, как что-то неидеальное. как что-то, во что хочется влюбиться, и ради чего стоит жить. как любовь. как маргаритка. как чувство. ру. звучит словно бы журчание ручья, словно бы шелест велосипедных шин. словно бы грохот влюблённых в прибрежные скалы морских волн, звук, с которым они отдают себя на закланье великой любви. как отпечатки ночной любви на коже. как смех. как стакан воды. хикару. мягкое, пушистое и тёплое благословение. моя песня, песня о любви, что разнесётся по небу, и приблизит наступление восхода на пару часов. песня, что останется в веках, и которую ты будешь насвистывать даже после моей смерти. песня про тебя, про моего хикару — огромный массив воздуха, циклон, несущий крохотную пылинку по имени йошики всё выше и выше, за облака, за границу атмосферы, за звёзды. там ты станешь солнечным ветром. а я — космической пылью. и станет понятно — наши старые тела умерли, но души продолжат держаться друг за друга сквозь миллионы лет; любовь моя не остынет. я, всё так же влюблённая в тебя космическая пыль, соберусь в планету, и ядром мне станет образ твой. сформирую атмосферу, буду вращаться вокруг солнца и собственной оси, а твои порывы снова будут целовать меня, оставляя на местах своих прикосновений месторождения румянца — северные и южные сияния. но все эти космические превращения — когда-нибудь, уж точно не сегодня. сегодня нам с тобой было достаточно и простого танца на моём заднем дворе. «я люблю тебя» — снова и снова срывалось с губ. я словно бы пытался в тот миг высказать тебе всё, что так хотел, но не сказал до самой твоей смерти. как же мне повезло, что твоя душа вернулась ко мне, и я мог признаться ей в своих чувствах сотни, а то и тысячи раз, оставить ставни открытыми на ночь и позволить тебе сделать с моим спящим телом всё, что вздумается. даже, если это закончится больным горлом. я шептал: «я люблю тебя», а ты подхватывал те слова, пытаясь раствориться в моей нежности, стать ею. ты рвал их на ошмётки — звуки собственного голоса долетали до меня обрывками: «теб…» «лю…» «я». поначалу мне казалось, что ты делаешь это случайно, попросту не совладав со своей силой потенциально десятибалльного шторма. но позднее я догадался — ты всего лишь пытаешься ответить мне теми же словами. просто теперь не умеешь говорить, вот и всё. мои остальные слова вперемешку со смехом тоже взлетали в воздух — и я мог их видеть. смешинки похожи на семена тополя, слова любви — на лепестки цветущих деревьев. все они летели вверх, липли к мокрому от мороси небу, и там маскировались под звёзды, а с каждым твоим воздушным поцелуем начинали гореть чуть ярче.

***

«спой мне колыбельную. прошу тебя.» — попросил я тебя в ту ночь, натанцевавшись и плюхнувшись на кровать.

и ты спел. твой голос — если прислушаться, совсем такой же юный и беззаботный, как до твоей смерти, — свистел в открытых нараспашку ставнях, шелестел бумажками у меня на столе. став ветром, ты давал мне всё, чего я так желал — наконец позволяя личностям цудзинаки йошики и индо хикару слиться воедино, перестать существовать по отдельности. ты касался так тепло, так нетерпеливо и откровенно, а я стыдливо раскрывал перед тобой душу и колени, давая эйфории поглотить мой обветренный разум. тело покрывалось мурашками, простыня — пятнышками моих стонов, вздохов и всхлипов, которые, если приглядеться, складывались в «光». это было приятно, и вовсе не грязно. было бы грязным с кем угодно, кроме моего хикару.

***

так минуло много лет, но мой ветер по имени хикару следовал за мной повсюду. он любил воровать мои панамки и кепки, любил играть с мусором и со шторами в моём доме. был ли этот ветер, увязавшийся за мной с далёкого морского побережья, где я развеял твои останки, действительно тем хикару, тем человеком, которого я знал, или же просто искажением моего тронувшегося ума? может, я и правда давно слетел с катушек, и теперь думаю, что любовь есть не закрывать окна на ночь, покупать бесчисленные колокольчики фурин и с рассеянной нежностью запускать воздушного змея каждое лето? даже, если я сошёл с ума, я думаю, это к лучшему. ведь променять здравый рассудок на любовь моего доброго, шелковистого, в любое время года тёплого ветра хикару — по-моему, очень выгодная сделка.