Notre-Dame de la Douleur

      Он ушел в четверг. Не сказав ни слова. Просто оставил на комоде в своей комнате ключ от дома Грейнджеров и телефон, купленный Маргарет. Больше — ничего. Ни записки. Ни вещей. Как будто растворился.              Маргарет позвонила в полицию. Составили заявление. Гермиона сидела на кухне и смотрела, как кружится пыль в луче света над столом. Она не плакала. Не задавала вопросов. Она просто перестала говорить.              Прошла неделя. Полиция развела руками. Семнадцатилетний парень ушел по своей воле. Дело закрыли.              Гермиона ходила в школу. Отвечала на уроках. Делала домашние задания. Но все это было автоматом. Без Драко ее мир потерял звук. Не было того, кто сидел с ней ночами, когда ей снились зеленые стены. Не было того, кто одним взглядом мог остановить паническую атаку. Не было того, кто был молчаливым соучастником ее жизни.              Однажды она зашла в его комнату. Маргарет не стала ее останавливать. Комната была пуста. Пахло пылью. Она села на пол в том месте, где обычно сидел он, прислонившись спиной к его кровати.              Тишина давила на уши. Она попыталась представить его здесь. Но не получалось. Без него комната была просто комнатой. Без их общей истории — просто пустым пространством.              Она открыла его шкаф. Там висело несколько рубашек. Она взяла одну — темно-серую, ту, что он носил чаще всего. Прижала к лицу. Пахло им. Мылом и чем-то еще, что было присуще только ему.              Она сидела так долго. С рубашкой в руках. Потом поднялась и вышла. Не для того, чтобы плакать. А чтобы понять.              Она поняла одну простую вещь. Ее свобода оказалась клеткой. Клеткой, в которой не было второго узника. А без него терялся смысл самого заточения. По утрам она просыпалась с ощущением, будто у нее ампутировали конечность, и она по привычке тянулась к чему-то, чего больше не было.              Она не хотела его вернуть. Она хотела понять. Почему он ушел. И что она будет делать теперь, когда их война наконец закончилась, оставив ее одну на опустевшем поле боя.              Она начала искать его не на второй и не на третий день. Спустя две недели. Когда поняла, что тишина в соседней комнате стала физической болью.              Она не позвонила полиции. Не стала расспрашивать одноклассников. Она пошла туда, где не была четыре года.              «Вулрин Хоум» стоял таким же серым. Те же облупленные стены, та же ржавая калитка. Но таблички на воротах уже не было. Окна первого этажа были заколочены.              Она постучала. Дверь открыла незнакомая женщина в растянутом свитере.              — Приют закрыли полгода назад, — сказала она. — Сейчас тут архив.              Гермиона вошла внутрь. Пахло по-другому. Пылью и старыми бумагами. Но под этим запахом сквозил тот, старый — дезинфекцией и тленом.              Она поднялась на второй этаж. Их спальня теперь была заставлена стеллажами с папками. Она подошла к окну. Трещина в стекле была той же.              Женщина смотрела на нее с недоумением.              — Вы кого-то ищете?              — Нет, — тихо ответила Гермиона. — Я просто проверяю, на месте ли стены.              Она вышла на улицу и села на остановке. Автобусы сюда больше не ходили.              Она не нашла его здесь. Но нашла кое-что другое — понимание. Он не мог вернуться сюда. Значит, он пошел в другое место. Единственное другое место, которое они знали.              Она встала и пошла пешком к станции. Ей нужно было в город. Туда, где они бывали только вместе — в библиотеку, в парк, в кафе с дешевым кофе. Она искала не его. Она искала следы их общих маршрутов. Их общих привычек.              Искала не чтобы вернуть. А чтобы собрать осколки их общей жизни и понять, что из этого она сможет взять с собой в новую, одинокую жизнь, которая ждала ее за порогом.