Notre-Dame de la Douleur

      Пыль танцевала в луче света от единственного окна подвала, медленная и безразличная. Миссис Коул поправляла скатерть на грубом столе, ее пальцы с выцветшими узлами вен разглаживали восковой налет. Движения были экономными, лишенными суеты.       Драко стоял, глядя в точку на стене позади Гермионы. Его правая рука, холодная и чужая, сжимала ее левую. Пальцы впивались в кожу у ее запястья, сначала просто фиксируя, потом — оставляя белые, а затем багровые отпечатки. Он чувствовал, как мелкая дрожь от ее тела передается ему по костям, становясь частью его собственной внутренней вибрации. Где заканчивалась она и начинался он, было стерто.       Гермиона не смотрела на него. Она смотрела на их сплетенные руки, превратившиеся в единый, неестественный узел из костей и напряженных сухожилий. Она считала трещины на потрескавшемся паркете. Сто двадцать седьмая была похожа на молнию, застывшую в дереве. Она сосредоточилась на этом.       Миссис Коул что-то напевала себе под нос, старую мелодию, от которой сводило зубы. Она подошла, и тень от нее накрыла их с головой. Гермиона почувствовала, как хватка Драко стала абсолютно железной, почти вывихивающей сустав. Его большой палец непроизвольно лег на бьющуюся жилку на ее запястье, ощущая частый, птичий пульс.       Не было свиста ремня, не было громких слов. Был только короткий, глухой звук — удар гибкой трости по плотной ткани платья. Гермиона дернулась, и ее кости треснули в тисках его руки. В ушах зазвенело, заглушая напев миссис Коул. Она вдохнула запах дешевого мыла, пыли и чего-то кислого — запах страха, который выделяли их поры.       Второй удар. Тело пыталось сжаться, но его хватка удерживала его в раскрытом, уязвимом положении. Ее свободная рука сжалась в кулак, ногти впились в ладонь. Она подняла взгляд и увидела его лицо. Оно было бледным и неподвижным, как маска, но мышца на его щеке прыгала мелкой, бешеной дрожью. Он не смотрел на нее. Он смотрел сквозь нее.       Когда все закончилось, миссис Коул перестала напевать.       — Неплохо, — произнесла она тем же ровным тоном, каким могла бы комментировать погоду. — Можешь идти.       Ее шаги затихли на лестнице. Драко все еще не отпускал руку. Он дышал ртом, коротко и поверхностно. Гермиона медленно повернула голову. Она посмотрела на его руку, все еще сковывающую ее, затем на его лицо. Ничего не говоря, она наклонилась и прижалась лбом к его костяшкам. Лоб был горячим, сухим. Костяшки — холодными.       В тишине подвала она слышала только собственное сердце в ушах и чувствовала, как костяшки его пальцев вдавились в ее сухожилия. Больше не существовало разделения на его хватку и ее боль — было одно цельное, живое ощущение.       Одним резким движением он вырвал руку. На ее запястье остался четкий, багровый след — точный слепок его пальцев. Он посмотрел на этот отпечаток, потом на ее лицо. Его глаза были пустыми.       Он повернулся и ушел, не оглядываясь. Его шаги отдавались эхом в пустом подвале. Гермиона осталась сидеть на полу. Она не плакала. Она снова посмотрела на свою руку, на новую метку, которая уже начинала сливаться со старыми. Она провела пальцами по контуру самого четкого отпечатка, повторяя его форму. Это не было утешением. Это было подтверждением. Они были двумя частями одного механизма, скрепленными болью. И ни одна часть не могла функционировать без другой.