Notre-Dame de la Douleur

      Миссис Коул объявила проверку. Вещи должны были лежать идеально. Книги — под углом в девяносто градусов. Одежда — сложена в стопки.              У Гермионы в тумбочке нашли карандаш. Простой, серый. Не ее. Кто-то подбросил.              Миссис Коул взяла карандаш. Повертела в пальцах.              — Воровство, — сказала она ровным голосом. — Опять.       Гермиона стояла с прямой спиной. Губы сжаты.              — Это не мое.              — Он лежит у тебя.              Драко наблюдал с порога спальни. Руки сжались в кулаки. Он знал, кто подбросил. Питер, из старшей группы. Он мстил за ту самую лужу с молоком.              Миссис Коул повернулась к Драко.              — Проводи ее в кабинет. Подождешь меня там.              Это был приказ. Обычный. Ритуал.              Драко шагнул вперед. Его ноги стали ватными. Он подошел к Гермионе. Взял ее за локоть. Его пальцы обхватили кость. Он почувствовал, как она напряглась.              Он повел ее по коридору. Шаги гулко отдавались в тишине. Она шла рядом, не глядя на него.              Они вошли в кабинет. Пахло воском и пылью. Драко отпустил ее локоть. Рука немела.              Она отошла к стене. Прислонилась к ней. Смотрела в окно.              Драко остался у двери. Он должен был ждать. Держать. Смотреть.              Он смотрел на ее затылок. На непослушные волосы, выбивавшиеся из пучка. Она не плакала. Не просила. Она просто ждала.              В ушах зазвенело. Он вспомнил Тома. Его пустой взгляд. Его слова: «Ты боишься, что она перестанет быть интересной».              И вдруг он понял. Понял до тошноты. Он не может. Не может снова стоять и смотреть. Не может быть частью этого. Потому что если он сейчас возьмет ее за руку, когда миссис Коул достанет линейку... что-то сломается. Навсегда. Не в ней. В нем.              Дверь открылась. Вошла миссис Коул. В руке — та самая линейка из красного дерева.              — Подойди, Драко.              Он не двинулся с места.              Миссис Коул нахмурилась.              — Я сказала, подойди.              Он покачал головой. Один раз. Резко.              Тишина в кабинете стала густой. Давящей.              — Что это значит? — голос миссис Коул оставался ровным, но в глазах вспыхнула искра.              — Нет, — выдавил Драко. Слово вышло хриплым, чужим.              Он не смотрел на Гермиону. Он смотрел на миссис Коул. И впервые не видел в ней страха. Видел только преграду.              Миссис Коул медленно опустила линейку.              — Выйди. Отправляйся в спальню. Мы поговорим позже.              Драко развернулся. Он толкнул дверь так, что она ударилась о стену. Он не оглянулся. Он шел по коридору, и сердце колотилось где-то в висках.              Он знал: он сделал это не для нее. Он сделал это для себя. Потому что ее боль была его болью. Его собственностью. И он не позволил бы...никому другому к ней прикасаться. Даже если это стоило ему всего.              В спальне он сел на кровать. Руки дрожали. Он сжал их, чтобы остановить дрожь.              Позже, ночью, он услышал шаги. Кто-то проскользнул в комнату. На его одеяло упал смятый комок.              Он развернул его. Внутри лежала половинка яблока.              Он посмотрел на яблоко. Потом на темный силуэт в дверях.              Она ничего не сказала. Просто ушла.              Он откусил кусок. Яблоко было кислым. Но слаще любого наказания.              Он лежал в темноте и жевал кислую мякоть. Шум за стеной стих. Значит, миссис Коул закончила с ней. Без него.              Он представил, как это было. Гермиона одна в кабинете. Линейка. Молчание. Но теперь — без его руки на ее запястье. Без его участия.              Ему стало плохо. Пусто. Как будто у него отняли часть самого ритуала. Его боль была неполной без его соучастия.              Дверь в спальню скрипнула. Он не повернулся. Знавал ее шаги.              Она села на соседнюю кровать. Та, что принадлежала больному мальчику, которого забрали в лазарет.              — За что? — спросил он в темноту.              — За карандаш. Два удара.              Он сглотнул. Два. С ним было бы три. Он всегда добавлял один от себя. Сжимал сильнее.              — Больно?              — Как всегда.              Они помолчали. В приюте ночью было тише, чем днем. Слышно было, как мыши скребутся за стеной.              — Почему ты так сделал? — ее голос был ровным. Без злости. Без благодарности. Просто вопрос.              Он повернулся на бок. В темноте видел только смутный овал ее лица.              — Не твое дело.              — Мое. Меня били.              — Меня нет. И не будут.              Она не ответила. Потом встала. Кровать скрипнула.              — Питер будет мстить, — сказала она уходя. — Тебе.              — Пусть попробует.              Дверь закрылась. Он остался один. С кислым вкусом во рту и с новым чувством — страхом. Не перед миссис Коул. Не перед Питером. Перед тем, что завтра ему снова придется встретиться с ней взглядом. И не знать, что в этом взгляде теперь.