Notre-Dame de la Douleur

      Нового мальчика привезли в дождь. Он стоял в прихожей, и с его старого пальто на пол стекали лужицы. Он не плакал и не выглядел испуганным. Просто смотрел на вешалку, как будто изучал ее конструкцию.              Миссис Коул представила его коротко.       — Том Реддл. Будете жить вместе.              Драко наблюдал с лестницы. Новенькие всегда были событием. На них смотрели как на диковинных зверей. Слабых — травили. Сильных — опасались. Этот был каким-то... пустым.              В столовой Реддл сел один. Он не пытался ни с кем заговорить. Он ел аккуратно, не поднимая глаз. Шума вокруг него не было. Дети инстинктивно обходили его стороной, хотя он не сделал ничего угрожающего.              Гермиона тоже его заметила. Она несколько дней наблюдала, как он в одиночестве сидит на подоконнике в коридоре и смотрит в окно. Не на двор, а куда-то дальше.              — С ним что-то не так, — как-то раз сказала она Драко.              Они стояли в очереди за ужином. Она сказала это не глядя на него, в пространство. Это было их первое прямое обращение за неделю.              Драко пожал плечами.              — Со всеми здесь что-то не так.              — Не так. Он... не как мы.              На следующий день она подошла к Реддлу. Драко видел это из-за угла. Она что-то говорила, показывала на книгу в своих руках. Предлагала почитать вместе.              Том посмотрел на нее. Его взгляд был плоским, как поверхность воды. Он не улыбнулся. Не кивнул. Сказал всего одну фразу. Драко не расслышал, но видел, как спина Гермионы напряглась. Она отступила на шаг, потом развернулась и ушла. Быстро.              Вечером Драко застал ее за тем, что она с силой терла руки под краном в умывальной. Как будто хотела стереть с кожи что-то липкое.              — Что он тебе сказал? — спросил Драко, прислонившись к косяку.              Она выключила воду и повернулась. Лицо ее было бледным.              — Спросил, зачем я это делаю. Сказал, что я не получу за это ничего. Ни похвалы, ни дружбы. Сказал... что видит таких, как я. И мне не понравится то, что он в них видит.              Она посмотрела прямо на Драко.              — Он сказал это так, будто... будто резал лягушку на моих глазах. Без всякого чувства.              Драко почувствовал холодок под кожей. Он привык к жестокости. К крикам, к злости, к слезам. Это было понятно. Это было по-человечески. А в Томе была тишина. Пустота, которая поглощала все вокруг.              Он сам попытался на следующий день. Подошел, когда Том один чистил картошку на кухне.              — Не бойся тут, — сказал Драко. Глупо. Грубо.              Том поднял на него глаза. Взгляд был тяжелым.              — Я не боюсь, — ответил он. И снова посмотрел на картошку. — А ты боишься. Ее. И того, что с тобой будет, когда она перестанет быть интересной.              Драко отшатнулся, словно его ударили. Он не сказал больше ни слова. Просто ушел. Быстро. Сердце стучало где-то в горле.              Они с Гермионой больше не пытались заговорить с Томом. Они просто наблюдали. Молча. Иногда их взгляды встречались через комнату, и в этой мгновенной вспышке понимания было больше общения, чем за все предыдущие недели.              Они вдруг поняли, что их война — с ее правилами, с ее болью, с ее странной, искривленной привязанностью — была человеческой. Она была живой.              А Том Реддл был чем-то иным. Холодным камнем на дне реки. И они оба, не сговариваясь, решили держаться от этой пустоты подальше. Потому что их собственная, горячая и болезненная связь, вдруг показалась единственным, что у них есть в этом мире.              Том не ввязывался в драки. Не ябедничал. Он просто был. Сидел в стороне. Смотрел.              Однажды большой рыжий Эдди отобрал у младшего мальчика краюху хлеба. Все промолчали. Так было принято.              Том проходил мимо. Он остановился. Посмотрел на Эдди. Не зло, не сердито. Просто посмотрел.              — Отдай, — сказал Том. Тихо.              Эдди засмеялся. Он был выше и шире.              — А ты что сделаешь?              Том ничего не сделал. Он продолжал смотреть. Его взгляд был тяжелым и липким. Эдди перестал смеяться. Он поморщился, будто почувствовал дурной запах.              — Ладно, черт с тобой, — проворчал он и швырнул хлеб обратно.              С того дня Эдди стал обходить Тома стороной. Все его обходили.              Гермиона и Драко видели это. Они стояли в разных концах коридора, но оба видели.              Вечером они оказались рядом у раковины. Чистили картошку. Молча.              — Он страшный, — вдруг сказала Гермиона. Шепотом.              Драко не стал спорить. Он кивнул. Одним движением головы.              Они боялись миссис Коул. Ее ровный голос, ее холодные глаза. Но этот страх был понятен. Можно было предсказать, за что последует наказание.              С Томом было иначе. Непонятно, что он думает. Непонятно, что может его рассердить. Он был как глубокая яма в знакомом лесу. Шаг в сторону — и падение.              Как-то раз Том сидел на своем подоконнике и что-то шептал. Драко прислушался. Показалось, что Том разговаривает с пауком, ползущим по стене.              — Уходи, — шептал Том. — Они тебя раздавят. Всех раздавят. Или сожгут.              Паук замер, потом быстро побежал прочь.              Том повернул голову. Увидел Драко. Улыбнулся. Уголки его глот поднялись, но глаза остались пустыми.              Драко резко развернулся и ушел. У него по спине побежали мурашки.              Он рассказал об этом Гермионе. Не словами. Он написал на запотевшем окне в классе: «Он говорит с пауками».              Она прочла. Стерла ладонью. Написала рядом: «А они его слушаются?»              Драко посмотрел на нее. Пожал плечами. Не знал.              Больше они о Томе не говорили. Но теперь они следили за ним. Тайком. Оба. И в этом слежке была их странная, молчаливая договоренность.              Они враждовали друг с другом. Но против Тома они были вместе. Потому что Том был не из их мира. Он был чужой. И они это чувствовали кожей.