Desine sperare, qui hic intras.

«Что вершит судьбу человечества в этом мире? Некое незримое существо или закон, подобно Длани Господней парящей над миром? По крайне мере истинно то, что человек не властен даже над своей волей».

«Берсерк», Кэнтаро Мииура.

«Кровь – валюта души, монета жизни».

«Хеллсинг», Кота Хирано.

«Он жаждал битвы во славу Господа, пусть даже она закончится его гибелью, больше, чем самого Царства Небесного».

«Жребий Салема», Стивен Кинг.

Desine sperare, qui hic intras.

Пролог.

      Ирландия. 1539 год.     По холодным коридорам подземелья церкви Святого Брендана двое рослых мужчин тащили закованную в свежеотлитые кандалы молодую женщину. Хромая на правую ногу, она шагала, опустив голову. Длинные чёрные как смоль волосы были сбиты в колтуны и растрёпанным полотном укрывали от чужих взглядов её лицо.                                             Девушка не помнила, сколько прошло дней с того момента, когда в её одиноко стоящий дом ворвались вооружённые люди. Кто-то держал вилы, кто топор, но больше всего ей запомнился серп, который кто-то занёс над лицом её маленькой дочки. Словно безумная, она бросилась под серп, перехватив его рукой и закрывая своим телом дочь. На земляной пол часто закапала алая кровь. Теперь этот порез уже не причинял боль. Она меркла на фоне того, что ей пришлось пережить за эти два, три, пять, чёрт знает, сколько дней. Но скоро всё кончится. Женщина чувствовала это.            Наконец перед ней отворилась деревянная дверь. Её грубо затянули в обставленную множеством свечей комнату. После прохлады коридора жар в комнате показался адовым пеклом. Девушка усмехнулась своим мыслям: "Когда же я успела умереть, раз так скоро оказалась здесь?".            - Анна Салливан, готова ли ты предстать пред честным судом Господним и всех присутствующих здесь? - Услышав этот голос, Анна покрылась холодным липким потом. Голос, что молил быть с ним, а после шептал признания в любви по ночам. Голос, частичка которого, кричала "Мама!", когда девушку за волосы волочили из дома.         Руки в кандалах мелко задрожали, пальцы с выдранными ногтями, пытались сложиться хоть в какой-нибудь знак, но девушка знала, что недостаточно сильна, иначе даже не позволила бы приблизиться к дому озверевшим крестьянам.            - Откройте ей лицо, - продолжил мужской голос. Чьи-то руки больно схватили Анну за волосы и задрали ей голову, чтобы она смотрела прямо перед собой. В её тёмно-зелёных глазах сверкала ненависть, губы были плотно сжаты. На лице стоящего перед ней мужчины не дрогнул ни один мускул. Ничто не выдало в нём любовника, который когда-то жался к её ногам, в надежде получить хоть каплю любви.           - Я повторю: Анна Салливан, готова ли ты предстать пред честным судом Господним и всех присутствующих здесь?           С трудом разомкнув ссохшиеся от обезвоживания губы, девушка прошептала:          - Да.          - Тогда внемле мне, ибо вера от слышания, а слышание от слова Божия.           Анна оглядела находившихся подле мужчины людей. Трёх крестьян она видела в городе, но никогда с ними не разговаривала, двух женщин она знала, обе были её соседками. Одна месяц назад приходила просить помощи для избавления от плода, которого она понесла не от законного супруга. У дитя уже начало биться сердце, в скором времени муж заметил бы изменения, поэтому нерадивая мать пришла к Анне. Девушка усмехнулась, глядя соседке в глаза. Та попыталась выдержать её взгляд, но не смогла и устремила взор в стену.         Конечно, Анна ей не помогла. Она была знахаркой, а не убивицей. "И ты решила натравить на меня церковь, чтобы я не раскрыла твою тайну", - осознание неприятно жгло.           На фоне навязывания протестантской веры от ненавистных англичан, католики стали вести себя резче и с подозрением относились к любому проявлению ереси, порочащему заветы Господни.         Анна понимала, что инквизиция скоро доберётся и до неё. Молодая красивая женщина, занимающаяся целительством и живущая одна на окраине. Да и к тому же родившая ребёнка. Никто никогда не видел её в обществе мужчины, поэтому уже тогда поползли сплетни, что ребёнок её нечист - от лукавого. Но сейчас этот лукавый стоял перед Анной в рясе священника. И никто, кроме девушки, не знал его истинной грешной и такой порочной натуры.           - Признаёшь ли ты, Анна Салливан, что занимаешься ведовством, колдовством, чёрной магией, связью с демонами и поклонением лжецу, отцу лжи? Признаёшь ли ты, Анна Салливан, что своими деяниями ты убила дитя в чреве этой женщины? - рука священника указала на соседку. Та скорбно сложила руки на животе, а по её щекам текли слёзы.         "Лживая сука". - Видимо она нашла способ избавиться от ребёнка, но решила убить двух зайцев - отвести подозрения от себя и заставить замолчать девушку, которая всё знала.            Анна тяжело вздохнула. Искалеченные рёбра заныли. Она понимала, что от её ответа не зависит ничего. Всё было решено за неё. И Анна знала кем. Она вновь посмотрела на священника. Ненависть. Злость. Всё это не шло в сравнение с тем, что она испытывала по отношению к нему.              - Да. - Она произнесла это, глядя ему в глаза. В её голосе не было и тени смирения, лишь застарелая боль.            - Мы - праведные христиане. Потому завещано нам: "прощайте друг друга, как и Бог во Христе простил вас". И мы дадим тебе шанс на искупление, которое найдёшь ты во служении Господу нашему. Согласна ли ты на это, Анна Салливан?         В глазах священника, словно отблеск от свечей, мелькнуло раскаяние. Это не укрылось от Анны. Но оба понимали: уже слишком поздно просить прощения.           - Да.           - Что ж. Я верю в искренность твоего слова. Но прегрешения твои настолько велики, что служения одной твоей души будет недостаточно.        "Не нравится мне это", - Анна непроизвольно дёрнулась к выходу, но на её плечо тут же опустилась тяжёлая рука, придавливая к полу. Вес пришёлся на больную правую ногу, девушка сдержала стон и гордо подняла голову. "Я знаю, что ты замыслил. Знаю, помню, как ты шептал, что я вечно буду твоей. Да будет так. Не я, так моя наследница повергнет вашу церковь в адский огонь, где вам и место. И узнаете вы тогда, гнев истинной ведьмы".        Тем временем священник продолжал:        - Силой, возложенной на меня Господом, верой в него, нарекаю - каждая первая дочь рода Салливан отдаётся во служение католической церкви, во имя искупления своих грехов и во славу Господа нашего Иисуса Христа.         Священник протянул руку и стоящий рядом с ним мужчина, вложил в неё золотой кубок и небольшой кинжал.         - Под взором Господа и этих людей, я проведу обряд, который скрепит род Салливан нерушимой связью с истинной церковью Христовой. Да будет так на небе и на земле. Аминь. Освободите её от кандалов.     Приказ был тотчас выполнен.       - Протяни мне руку для спасения своей заблудшей души, Анна Салливан. - Священник также подал ей руку, ожидая, когда она вложит в неё свою. Анна молча протянула руку, уже готовясь произнести заклинание. На мгновение мужчина едва заметно сжал её ладонь, но тут же вложил в неё кинжал.         - Разрежь мою плоть, пусти мою кровь, пусть она скрепит наше единство в вере и служении Господу нашему Иисусу Христу, аминь.        - С удовольствием, - так тихо, чтобы слышал только он, прошептала Анна и рассекла кинжалом протянутую им правую ладонь. Мужчина скривился от боли. Слишком глубоко. Заслуживал ли он этого? Священник знал ответ на этот вопрос. Он всегда знал. Найдя этот ритуал в древних рукописях, он захотел навечно скрепить свою душу с душой той желанной женщины, которой он никогда не будет прощён. Но, может, на небесах, где они после этого встретятся, он удостоится хотя бы её улыбки.        Священник подставил под кровоточащую ладонь кубок. Алая жидкость густыми каплями оседала на стенках сосуда, скапливаясь на дне.        - Теперь твой черёд. Повтори за мной сказанные слова и дай мне свою руку.        - Разрежь мою плоть, пусти мою кровь, пусть она скрепит наше единство в вере и служении Господу нашему Иисусу Христу, аминь. - Как только лезвие коснулось её плоти, Анна сбивчиво зашептала, вкладывая всю свою силу в слова: - Каждая первая дочь рода Салливан, отданная вам во служение, будет рождаться сильнее прошлой, пока не обретём мы такую мощь, чтобы низвергнуть вашу церковь в адово пекло. Да будет так, аминь.      Анна с наслаждением наблюдала за ужасом, отразившимся на лице её любовника. С каждой упавшей в священную чашу ведьминской кровью, ужас уступал место злобе. Казалось, что все присутствующие исчезли. Остались только они вдвоём. Враги по природе и связанные навечно души по крови.        - Я знал, что ты выкинешь что-то подобное, - из его голоса исчезла высокопарность. Но все свидетели пребывали в ужасе, от услышанных слов ведьмы, поэтому не заметили истинного лица священнослужителя.       Он наскоро перемотал тряпицей свою ладонь и развернулся. Анна только сейчас увидела за его спиной маленькую печь, из которой торчал стальной прут.        Не удержавшись, девушка весело рассмеялась, запрокинув голову. Окружавшие её мужчины, отшатнулись, две женщины с криками, крестясь выбежали из комнаты.         - Что же ты, Ральф, настолько не можешь смириться с тем, что я никогда больше не буду принадлежать тебе, что решил поставить на мне клеймо? - Она сделала несколько шагов по направлению к священнику. Из присутствующих остался лишь один мужчина, да и тот уже метнулся к выходу, поскольку только дурак не мог не ощущать исходящей от ведьмы силы. Большинство свечей погасли, как только за выбежавшим захлопнулась дверь.        - Пусть ты и не будешь принадлежать мне, Анна. Но твой род будет принадлежат церкви.        Анна вновь рассмеялась. Сейчас она больше всего походила на ведьму. Неукротимая, пугающая и непокорная в своей гордости. Она вновь протянула ему окровавленную руку.        - Пока последняя из нас не сожжёт её, - сказала она.        - Да будет так, аминь, - и с последним словом, Ральф приложил к запястью девушки раскалённое клеймо в виде латинской буквы S, занесённой в круг, концы которой практически замыкались, образуя бесконечность.        - Аминь. - Анна блаженно улыбалась. Боли уже не было. Она была готова, что не выйдет отсюда живой.        Ральф продолжал смотреть на Анну и держать её за заклеймённую руку, даже когда за его спиной разлеталась печь. Огонь жадно, словно голодный зверь, захватил их в свою пасть.

***

    После осени 1539-го года священнослужители долгое время пытались осмыслить происшедшее. Случай с Анной Салливан показал: прежние методы суда и казни больше не давали гарантии очищения. Слишком сильной оказалась кровь ведьмы, и слишком опасными — слова, произнесённые в миг отчаяния.        В церковных хрониках утвердилось решение: отныне старшая дочь из рода Салливан, достигшая зрелости, должна быть поставлена под надзор и посвящена во служение церкви. Для этого был создан новый обряд — соединение клятвы с клеймом и печатью.       Клеймо, выжженное на плоти, становилось знаком принадлежности и вечного подчинения Церкви Христовой. Оно было напоминанием ведьме, что её сила и жизнь принадлежат не ей. Нарушение договора — отказ от присяги или бегство — немедленно отзывалось болью, и считалось, что клеймо способно даже обратить тело ведьмы в пепел. Печать же имела иную природу. Это был символический узел, связывающий кровь и магию рода. Она не лишала ведьму дара, но ограничивала его, удерживала от того, чтобы её сила могла обернуться против самой Церкви или её представителей.       Так родился закон, по которому каждая первая дочь рода Салливан, обязана приносить присягу и становиться орудием в руках Церкви. Сначала для борьбы с ересью, а затем и в других нуждах, когда охота на ведьм осталась в прошлом, но необходимость в «тяжёлой артиллерии» не исчезла.       С годами ритуал претерпевал изменения, становился рутиной, но его суть оставалась прежней: кровь Анны Салливан навечно связала её род с католической церковью. И каждое новое поколение несёт это клеймо, как память о проклятии и о сделке, заключённой в подземельях церкви Святого Брендана.          Но настанет день, когда проклятие станет пророчеством, и каждому воздастся по делам его .