Колибри

В тот вечер они дальше взаимной дрочки не зашли. Ну и минета со стороны Волка, который до сих пор отдавал эхом где-то под кожей. Казалось, что опустошили себя до дна, будто вычерпали из себя всё — эмоции, силы, мысли. Макс вообще вел себя как ебанутый романтик-идиот, будто крышу у него окончательно сорвало: чуть ли не ноги Даниле целовал, елозил губами по всем местам, до которых мог дотянуться. Наверное, не осталось ни одного миллиметра тела, где бы не побывали его губы. Но дальше грани они не перешли. Каждый раз, когда рука Волка натыкалась на то, что Дане казалось «запретным», когда касалась ниже, чем надо — Даня мгновенно напрягался всем телом. А Макс будто чувствовал это кожей: тут же отдергивал руку, переключаясь на что-то другое, на то, что Дане было легче принять. На то, что не ломало ему мозг. И почему-то в тот момент Коксу не казалось, что всё это — неправильно. Не казалось постыдным, грязным, каким-то «недолжным». Вообще похуй было. Чисто, кристально поебать. Казалось, что мир сузился до их дыхания, до прикосновений, до жары, что шла по телу. Как будто вокруг вообще больше ничего не существовало. Хотелось только кончить ещё и ещё, довести себя до дрожи, до полной тишины в голове. Только яйца уже пустые, а руки дрожали от истощения. Казалось руки стерты до мозолей. Макс что-то ещё бормотал — невнятную, сбивчивую хуйню, слова, которые рассыпались как песок и не складывались ни во что. Даня так и не понял, что он там лепетал, да, наверное, это и не имело никакого смысла. Они даже до душа не дошли. Волк просто вытер липкую сперму с живота Данилы своей футболкой, скомкал её и швырнул куда-то за диван. Потом резко поднялся, сложил диван-книжку, расправив его в кровать, пока Данила лежал пластом, выдохшийся, почти безвольный. А потом просто юркнул под бок, затянул под плед обоих и прижал Даню к себе так крепко и уверенно, будто это была самая естественная вещь в мире. Данила даже не смог думать о том, что произошло. Не смог думать, что будет завтра. Мозг был пустой — тупо исчерпались эмоции за день. Его всерьёз вывернуло наизнанку всем, что случилось, и больше он ничего не мог выдать, ни одной полноценной мысли. Он получил разрядку — настолько мощную, что мозг выключился, уткнув его в сон. Падение в темноту было таким лёгким, что он почти не почувствовал, как закрыл глаза. Только тепло тела Волка за спиной, его дыхание в висок — тихое, горячее, почти родное. Только вот Проснувшись утром — и тоже ни хуя не пришло в голову. Не было стыда. Не было сожаления. Вообще ничего. Как будто они вчера не дрочили друг друга, утопая в мареве ахуенных поцелуев, не волочились по друг другу, как голодные. А просто сидели, смотрели порнушку и шкурку погоняли — каждый себе. Когда на утро чуточку неловко, ну а так блять… ну и чего? Хотя реальность была совершенно другой. Они погоняли шкурку друг другу. Тёрлись членами, дрочили в обнимку, долбились в десна, лапали друг друга как баб. И это нихуя не было похоже на «посиделки с братишкой». Потому что братишки, кореша и друзья не дрочат членами друг о друга. Каким бы друг ахуенным не был, какой бы он не был тебе близким Кентом, но он не станет сосать другу. Не станут друзья вываливаться на диван в полуодетом виде, жадно мацая соски и шею. Так вообще нормальные гетеросексуальные пацаны не делают. Но почему-то утром Дане всё равно было похуй. Может, потому что шок ещё не прошёл. Может, мозг был настолько в ахуе, что просто решил не включаться, чтобы не свихнуться? А может, и то и другое вместе — какая-то странная апатичная пустота, где ни один вывод не может прорваться наружу? А Волк смотрел на него так… будто щенок, которого наконец-то забрал нерадивый хозяин и впервые за долгое время позволил спать ночью у ног. Медовые глаза прямо светились, словно поскуливали от расползающегося по морде счастья. Будь у Макса хвост — он бы им сейчас вилял. — Привет, — улыбнулся Волк, и, бля буду, засмущался. Волк. Засмущался. У кого-то точно планета сошла с орбит. Походу Даня вообще ни хрена не знает про этого парня. Да и что он о нём знает? Что тот служил в ВДВ? Ну охуеть теперь, биография века. — Здарова, — пробормотал Данила, отведя взгляд от татуировки с парашютом, распластавшейся у Макса на груди. Какой-то тупой, вымученный диалог. Может потому, что они оба не имеют ни малейшего представления, что теперь сказать друг другу? А надо ли вообще? Даня бы с удовольствием ничего не говорил — пусть тишина сама всё расставит. Но Макса распирало, будто его на пружинах собрали. Данила вообще терпеть не мог, когда телки после секса начинали лезть с разговорами — спросить, о чём он думает, что чувствует, какую хуйню ещё вытащить на свет. Но Волк вчера после всей их дрочки промолчал. Зато утром его, видимо, прорвало. Оставалось надеяться, что разговор не покатится в русло «что вчера было». Даня сам не знал, что сказать. Ему вообще надо было сначала прийти в себя, чтобы голова снова начала работать, а не висела пустым ведром. — Хавать будешь? — вот и всё. У Данилы будто кирпич с плеч упал. Такой вопрос он от Волка ожидал куда охотнее, чем философские выкладки. Перед ним снова был старина Волк — спокойно поднялся с дивана, натянул трусы, вытащил сигарету из пачки. — Буду, — хмыкнул Кокс, вставая и поискал взглядом свои трусы. Волк с ухмылкой подкинул их ему, словно кость. Наверное, Макс сам ещё не осознал до конца, что между ними вчера произошло. А может, наоборот, осознал слишком хорошо. Позже, через какое-то время, он признается Дане, что утром, едва открыв глаза, не верил в происходящее, боялся повернуть голову и не увидеть Данилу рядом. Что долго смотрел на него, молча, обдумывая, как бы сделать так, чтобы Кокс не встал и не уехал, не сбежал, не испугался. Что ждал, что Даня начнёт психовать, что они подерутся, что всё сорвётся к чертям. Но реакция Данилы его удивила — и грела. Но это будет потом. А сейчас Данила думал, что они просто решили замять всю эту историю и, может, даже забыть. После завтрака Макс привычно отвёз его в шарагу. Перед выездом Даня успел сгонять в душ, но с тоской отметил, что шмотки пропахли потом. Тогда Волк с барского плеча открыл свой шкаф — целый склад байкерского стиля. Но стиль был охуенный, дорогой, грубый, но со вкусом. Даня сам любил мешковатые вещи, аля рэперский стиль какого-нибудь чёрного ганста. Так что он остался в восторге. Натянул чёрный балахон с черепом — на Волке это была крутая кофта, на Дане — реально балахон, как будто он тряпку с чужого плеча стянул. Чёрные джинсы сидели лучше, но всё равно висели. Однако Даня и так всегда ходил как мешок — так что ничего нового. Только вот был один вопрос, который беспокоил Даню куда больше всего того, что произошло между ними. Но говорить он решил позже — сначала хотелось увидеть Комара в шараге, чтобы хотя бы понять, не нагрянет ли какая-нибудь хуйня. Может, договориться. Может, предупредить. Короче, хоть что-то сделать. Но Сани не было. И это было, наверное, самым тревожным. Все одногруппники молчали, ничего не говорили — хотя такие новости разносятся со скоростью ужаленного в жопу мужика на пасеке. От этого становилось только хуже. Весь день Даня мучился, и к вечеру не выдержал. Они были в автомастерской Волка. Макс ковырялся в очередной тачке, а Даня слонялся вокруг, ожидая, что каждую секунду ворвутся менты. Или кто-то похуже. Волк, заметив эти метания, вытер руки тряпкой, облокотился на капот и скрестил руки на груди. — Ну? — коротко подбросил он вопрос, глядя прямо. Даня остановился, пальцы нервно щёлкали сами по себе, нога дёргалась. Тревога катилась волной. — Поинтересоваться хочу… — начал Данила, прикусил губу. Волк приподнял бровь — мол, давай, вываливай, че там. — Че думаешь, как быть с Комаром? Ты ж его чуть до белого не захуярил. Волк сначала удивлённо дёрнул бровью, потом хмыкнул, уголки губ поползли вверх. Он облизнул их — привычка у него такая. И почему, Данила фиксирует на этом внимание? — Переживаешь за него? — ядовито спросил он, стрельнув взглядом. — Еблан? — нахмурился Кокс. — За тебя, долбаеб, боюсь. Батя его ж просто так это не оставит. Не хочу, чтоб у тебя проблемы были. Макс только усмехнулся, головой покачал и сделал шаг ближе. — Ты щас серьёзно? — хмыкнул он. — У меня проблемы? А потом разразился смехом так, что Даня даже дёрнулся. Тот смех был громкий, уверенный, и на секунду — пугающий. Словно Волк сейчас ржёт над чем-то настолько очевидным, что Даня просто идиот, раз не понимает. — Не смеши меня, — выдохнул он и подошёл к столу, рыясь в ключах. — Из-за него у меня проблем точно быть не может. Я уже всё уладил. Его папаша забрал документы своего голубого сынка из вашей шараги и отправил его подальше, на лечение. Даня застыл. Кто вообще этот Волк? Откуда у него такие связи? Как он смог такое провернуть за одну ночь? Обычный механик так не может. Никак. Так какого вообще хуя? — Какого хуя? — спросил Данила уже вслух то, что взорвалось в голове. — Как? Как ты блять это сделал? — Не забивай свою красивую голову хуйнёй, ладно? — слишком спокойно сказал Волк, гремя ключами. А потом повернулся, улыбнулся чуть-чуть. — Я вообще надеялся, что ты другой вопрос задашь. — Какой? — насторожился Даня. Каждый день Волк поражал его чем-то новым. Настроение меняет каждую минуту, тайны вокруг него плодятся как блохи на псе. Жизнь Волка — темнее леса после дождя. Макс медленно подошёл, а Даня начал инстинктивно отступать, пока не уткнулся спиной в край стола. Волк навис над ним, закрывая собой свет, глядя сверху вниз — взглядом, где сплелись нежность и опасность. Пропал щенок. Остался Волк. Настоящий хищник, который загнал добычу в угол и смакует момент, перед тем как вцепиться в глотку. — Например, о том, что было вчера, — тихо, почти хищно произнёс Макс. Вот этого Даня и боялся. Он весь день гонял от себя эту мысль, не хотел анализировать, не хотел разбирать, что там было. Потому что сам не знал. Потому что в голове — пустота, специально выжженная, чтобы не сорваться. — Волк… — Данила сглотнул, ища глазами путь отступления. Почувствовал, что если начнёт оправдываться или юлить, станет только хуже. Надо сказать прямо.— Этого больше не повторится… я не пидор. Я не… — Я тоже не пидор, — очень спокойно, почти ласково сказал Макс, наклоняясь ближе, касаясь дыханием губ Данилы. — Нет, Волк… я серьёзно. Давай… замяли, а? — Данила отклонялся назад так сильно, что едва не лёг на стол, выгибая спину, хватаясь за край пальцами, словно за спасение. — Нет, — прошептал Макс. И прежде чем Даня понял, Волк коснулся его губ быстрым, точным движением. А в следующую секунду схватил его за волосы, резко оттянул голову назад, заставляя запрокинуть её — и впился в его губы жадным, глубоким, голодным поцелуем. — Мм… Волк! — вцепившись в волосы парня, Даня еле-еле отодрал того от себя. — Что?! — рыкнул Макс, хмуро уставившись на него, тяжело дыша. Было видно, что он держится из последних сил, или делает вид, что держится. Но Кокс так же явно не собирался сдавать позиции. — Что, блять, не так?! Что с тобой не так?! Вчера же всё было нормально! Он был прав: да, вчера Даня сам не был против. Сам позволил. И об этом он будет жалеть ещё долго, хуй знает сколько. Но это потом. А сейчас Данилу словно током пробило: надо было упереться, быть жёстче, не дать себя согнуть. Потому что стоит дать слабину — и всё, проебся. — Замяли, Волк! Замяли! Я не пидор и никогда им не буду! — почему-то одна только мысль о том, что его могут ебать в жопу, навевала животный страх, почти панику. И дело было не в том, что это, возможно, больно. Нет — Даня даже думать об этом не мог. Дело было в другом: он не мог позволить лишить себя мужского. Как будто, если подставит жопу, перестанет быть пацаном. В собственных глазах рухнет. Одно дело — гонять друг другу шкурку. Другое — подставлять задницу. И то, что именно ему, а не Волку, придётся подставляться — было понятно как дважды два. И ещё в голову пришло чёткое, холодное понимание: всё это неправильно, мерзко, аморально и отвратительно. И именно в этот момент всплыло давнее воспоминание — то которое он давно хотел бы стереть. Когда-то, года два назад, на районе жил один тип. Патлатый Вася Романов — Ромашка. Посмотришь на него — и думаешь: что-то он не такой. Хотя тихий, спокойный, играет на скрипке, живёт с бабулей, такой же ромашкой. Пацаны на их районе, в отличие от других, слабых особо не трогали. Гопари где-то там отжимали бабки у задротов, но на их улице такого почти не было. Были индивиды, но по пальцам пересчитать. И вот как-то раз шёл Ромашка из музыкалки, а к нему докопались гопари — толкали, скрипку сломали. Шнур тогда только купил себе шаху, проезжал мимо и решил вмешаться. Федя на районе был уважаем, держал порядок, это сейчас спортики за порядком следят, а на тот момент Шнур. Он разогнал гопарей как шавок — те даже спорить не стали. Потом Федя с какого то хуя, взял Ромашку под крыло, даже скрипку починил, и тот втерся в их компашку. Но через два месяца был выгнан. Данила ещё удивился: как так? Шнур же его защищал, дышать в сторону Васи никому не позволял. Так что прямо и спросил, а Шнур тогда скривился: — Гомосек он, — брезгливо сказал он. — Засосать меня пытался. Так по ебалу схватил… Ну ни че, я ему славу устрою. И устроил. Через неделю весь район знал, что Ромашка небесно голубой. Те, кто вчера здоровался, сегодня бросали брезгливые взгляды. На стенах подъезда появились надписи. «Грязный гомосек» было ещё самое мягкое. Даже дверь подожгли. Бабка тогда плакала взахлёб. А через месяц его изнасиловали толпой — те самые гопари. Решили, видимо, «вылечить». В реанимацию он попал с порванной задницей. Шнур потом месяц не появлялся — видно, себя винил. А потом Ромашка с бабушкой переехали. Шнур пришёл в себя, но было уже поздно. И это воспоминание ударило по Даниле как ледяной душ. Так отрезвило, что он, на секунду представив себя на месте Васи, ощутил такую панику, что ноги готовы были отказать. Друзья отвернутся, будут смотреть как на мразь… а если еще и гопари решат побеседовать… Вообщем такой судьбы он не хотел. Пиздец как не хотел. И это отчаяние почему-то придало ему силы — и долбаебизма — больше, чем он рассчитывал. Он сам от себя такого не ожидал. Ему уже нахуй не нужна была дружба с Волком, нахуй не нужно, чтобы тот его зажимал, и тем более — чтобы ебал. Нахуй такое. Резко вскинув кулак, он въебал Максу в морду. Въебал так, что тот, не ожидая, качнулся назад, голова дёрнулась от удара. Волк медленно повернул голову, проводя языком по нижней губе, собирая кровь. Взгляд — как у башенного зверя, которого сорвали с цепи. Такой, от которого добыча уже не то что бежать — сука, лететь должна. И какой бы адреналин сейчас ни хуярил по венам Данилы, разум понимал одно: силы у них пиздец какие разные. И ладно бы — проиграл драку, лежал бы, выхаркивая кровь. Но тут проиграть — значит быть реально выебанным. А этого Даня не хотел настолько, что даже сердце в груди стучать перестало. Поэтому, не медля ни секунды, он рванул к выходу. Но резкий, сокрушающий удар в спину сбил дыхание — и он рухнул на грязный бетонный пол. Он дернулся, пытаясь подняться, но сверху уже впечатался Макс, навалившись всем весом. — Совсем опух?! — орал Волк, вжимая его в пол, а глаза — бешеные, вены на шее вздулись, как канаты. — ОТПУСТИ! Я НЕ БУДУ ПИДОРОМ! — рявкнул Данила, размахивая кулаками, пытаясь достать Макса по морде. Тот легко уходил от ударов, как будто заранее знал, куда Даня ударит. Резко перехватил руки и заломил их над головой. — УСПОКОЙСЯ! — гаркнул Волк. И каким бы злым он ни выглядел… он, сука, соображал сейчас лучше Данилы. Намного лучше. Держался на соплях, но держался — чтобы не въебать ему так, что зубы бы по полу поскакали. — Всё? Истерика закончилась? Данила дышал тяжело, сбито, пытаясь угомониться, прийти в себя. И то, что Волк, похоже, не собирается с ним ничего делать прямо сейчас, действительно помогло. Макс выглядел куда разумнее и трезвее, чем он сам. Даня зажмурился, пытаясь выровнять дыхание, но хуй там. — Не собираюсь я тебя ебать сейчас… — спокойно сказал Волк. Помолчал и добавил, так же уверенно: — По крайней мере без твоего согласия. — Я не соглашусь, — уверенно сказал Данила, распахнув глаза и глядя на него прямо. — Посмотрим, — хмыкнул тот, вставая и протягивая руку, чтобы помочь подняться. — Я серьёзно, Волк, — нахмурился Даня, чувствуя, что опять закипает, оттолкнул руку парня и поднялся сам,— я не буду пид… — Да-да, — перебил его Макс, отходя к дивану, — я понял, ты не будешь пидорасом. — Не буду! — упрямо повторил Данила, почти как малой, которого мама заставляет жрать кашу. Не хватало только ногой топнуть, ей-богу. — Я тебя понял, — спокойно сказал Макс, садясь, — ты не пидор. Всё? Глупо. До ужаса глупо. Данила чувствовал, что ведёт себя как дебил, но остановиться не мог. Вздохнув тяжело, он попробовал взять себя в руки. Но КАК, блять? Как, если то, что произошло, не стирается? Если это уже въелось? Это тот случай, который ты хочешь забыть, а он потом ночами дарит тебе бессонницу и ёбаные флешбеки. — Я домой, — бросил Данила, подхватывая рюкзак. Хотелось уйти. Просто уйти отсюда. И, возможно, больше не приходить. Хотя бы пока в голове всё не осядет. Но Волк, похоже, в принципе не мог принять мысль, что Даня может быть без него. Что Даня уйдёт — и всё. Макс не мог. Его ломало от самой идеи, что Данила способен жить дальше, забыть всё, двигаться вперёд без него. Это бесило его до безумия. Это бесило его настолько, что он сам себя уже не узнавал. « Верь мне! И я сделаю все, что ты хочешь. Верь мне! Я знаю, нам надо быть вместе. Верь мне! И я буду с тобой в этой драке. Дай мне все, что ты можешь мне дать!» Позже, намного позже, он признается Дане: именно в тот момент он впервые понял, что не сможет отпустить. Что его просто сорвало нахуй с катушек, и если бы Даня повёл себя иначе — Макс бы реально мог привязать его здесь, кормить, поить и не выпускать. И самое страшное: он бы так и сделал. Но Данила отреагировал иначе. Почему — он сам не понял. Может, устал? Когда Волк внезапно схватил его за руку, крепко, и посмотрел ему в глаза — Даня почему-то не дёрнулся. — Останься, — тихо, но жёстко сказал Макс. А Данила отпустил рюкзак, будто из него вытекли последние силы. В следующую секунду Волк прижал его к себе, к своей груди, обнял так крепко, будто боялся, что тот растворится в воздухе. Может быть, стоило уйти вчера? Тогда ничего бы не случилось. Ни этого пиздеца, ни того, что будет потом. Ничего. Но Данила сам позволил этому начаться. Уйди он тогда, не поддавшись желанию, — всё бы кончилось раньше. Никто бы не страдал. Ни он. Ни Макс. Через время Волк скажет ему: «Ты сам во всём виноват» — и будет прав.