Колибри

Ну не походил Волк на гомика — ну вообще никак, в понимании Данилы. В голове у Дани «гомики» были слащавые, гламурные пидорки, с модными стрижками, в обтягивающих лосинах, в розовых рубашках, как по телику — такие, что сразу видно: человек весь из журнала вывалился и пахнет гелем для волос. А Волк… Волк был настолько далёк от этих образов, что казалось — они из разных вселенных, которые никогда не пересекутся. Ни манерности, ни жеманства, ни этих томных взглядов — чистый зверь, мужик, моторное масло, сигареты, грубость, шрам, ВДВшная физуха. Но, может, Данила чего-то не догоняет? Может, люди вообще бывают разные, и Волк — исключение? Если верить его словам, то у него этот сдвиг произошёл чисто на Даню, резко, внезапно, как приход от годного ганджубаса, когда выкурил, и сидишь ждешь приход, а его нет и ты уже думаешь, что тебя никогда не вставит, не подозревая, что тебя уже как час прет. И вот это Кокса вообще не устраивало. Потому что одно дело — если у человека там какая-то своя ориентация по жизни, и он живёт себе как хочет. А другое дело — когда чувак, который тебе как брат, вдруг заявляет, что любит. Тут уже Данила охуевал. Нужно было спасать друга. Или, может, просто съебаться и забыть, что что-то было — но Даня, видимо, не хотел терять дружбу. Или хотя бы ту иллюзию, что была между ними всё это время. Прокрутившись ночью, ни хрена толком не уснув, Данила решил, что это просто заеб у Макса — ну вот сорвало у парня крышу, бывает. И если не подпитывать этот заеб, если не реагировать, не драматизировать, а тупо забить — мол, ничего не было, ничего не слышал, всё нормуль — то и тема сама утихнет. Рассосётся, как все тупые пацанские эмоции. Может, глупо, но Данила искренне в это верил. И рано утром, пока Волк ещё спал, Даня тихо оделся, выскользнул и пошёл домой, надеясь, что мать оттаяла и впустит. И она впустила. И, наверное, впервые за хуеву тучу лет Данила ощутил настоящую, человеческую радость. Облегчение. А Волк объявился на следующий день — будто вообще НИ-ХУ-Я не произошло. Как обычно, протянул шлем от своего байка, как обычно кивнул подбородком за спину, как обычно сидел, а Даня как обычно залез сзади, ухватился руками. Всё выглядело так естественно, так повседневно, будто их ночного разговора не существовало в природе. И дальше тоже всё шло по их обычной схеме. Как-то само собой с самого начала складывалось, что на любые пьянки и тусовки они ходят вместе — прям как негласное правило. Никогда один без другого. Звонит Шнур Коксу, зовёт в «Зажигалку» — местный бар на районе. Кокс зовёт Волка. Волк уже собирался звонить Коксу, так как и ему Шнур звякнул. А со временем и пацаны давно привыкли: звонишь одному — автоматически получаешь второго. Такой у них был свой, молчаливый, железный кодекс. Совместные посиделки, пьяные песни, Волк с гитарой, пацаны, орущие «Пикник» или «Би-2» так, что у соседей стёкла дрожали. Всё как всегда. Вот только то признание всё равно не уходило из головы у Кокса. И теперь любые прикосновения Макса воспринимались иначе. Не то чтобы Волк делал что-то запрещённое — наоборот, всё было максимально невинно. Ничего такого, с учетом того, что Данила с пацанами раньше вообще могли по угару хватать друг друга за яйца, прыгать на спину, отыгрывать «Дурнушку-Пидорушку» ради ржачки. Но с Волком такого как-то… не было. И теперь — тем более. Но прикосновения Макса стали другими. Едва заметными, мимолётными, как будто он контролировал себя, держал руки, но всё равно не мог полностью не касаться. Вот Данила залазит на мотоцикл, а Волк придерживает его за бок, регулирует посадку. Не держит лишнего, не лезет куда-то, просто делает то, что надо. Но в этих микросекундах касаний было что-то личное, что-то, что Данила не мог уловить, но чувствовал нутром. И ещё — взгляды. Раньше Кокс даже не замечал, что Волк как-то по-особенному смотрит. Во время их самой первой встречи уж точно не видел в его глазах никаких там сердечек и влюблённости. Вообще ничего. Обычные глаза мужика, которому похуй на всех, кроме своих. Но сейчас… сейчас он эти взгляды видел и чувствовал кожей. И это были не взгляды бабской нежности, не романтическая хуйня, как в бабушкиных книжках, где герой смотрит на возлюбленную так, что у неё аж пол горит. Нет. У Волка были глаза хищника. Настоящего зверя, которого он сдерживает. Которому он не даёт вырваться наружу. Зверя, который смотрит из глубины медовых глаз — и в этом взгляде и тоска, и злость, и желание, и какая-то ебанутая, разрушительная тяга. Это был взгляд обладателя. Взгляд, которым не должен смотреть мужик на мужика. Да и вообще никто — на кого бы то ни было. И от этого Даниле становилось реально страшно. Потому что хищник там, внутри Волка, жил. И смотрел только на него. Еще Макс обещал научить Кокса кататься на байке, как только снег сойдет. Обещал, что сделает из него, если не чемпиона, то хотя бы такого гонщика, который летает по району на невъебенных щах, будто ему асфальт сам дорогу стелет. Даня еще ржал, когда Волк говорил это серьезным тоном, будто речь шла о какой-то секретной подготовке спецназа. Но Макс и правда собирался учить и взяться за это дело со всей серьезностью. Вот только пока стоял гололёд, Волк даже не рыпался. Учить на льду — идея из серии «давай сразу выебнемся в дерево, чтоб два раза не вставать». Сам Макс разъезжал по этому же льду на похую, будто родился на двух колёсах, но вот с Даней — не рисковал. Типа: «Ты мне живой нужен, гонщик херов». Но одно правило у Волка было железное: пьяный за байк он не садился никогда. Не мешал адреналин с долбоебизмом — у него голова варила на удивление трезво, как бы он ни ржал, ни нес хуиту, ни выглядел разгильдяем. И когда они собрались с пацанами в «Зажигалку», Волк даже не думал ехать на байке. Отдал предпочтение своим двоим, как нормальный человек, который не хочет либо разложиться, либо разложить кого-то. «Зажигалка» — это не просто бар. Это местная дыра, рай для всех, кто вырос на районе, место притяжения всех потерянных, веселящихся, злых, уставших и охуевших. Заведение, которое живёт само по себе, будто организм с собственным сердцем и печенью. Снаружи — облупленная вывеска с огоньком, который уже лет десять как погас, но всем похуй, потому что название и так знают все. Над дверью лампа, мигавшая даже когда её только поставили, и обязательно какой-нибудь тип в пуховике, жующий семечки и сторожащий друзей, пока те бухают внутри. Внутри — тягучий воздух, впитавший в себя тысячелетиями запахи пива, дешёвых духов, перегара, жареных пельменей и табачного дыма. Хотя курить внутри вроде как было нельзя — пацанам плевать, открывают форточку и дуют в неё, делая вид, что так правила соблюдаются. Музыка — это отдельная тема. На колонках орёт русский рэп, где бит сделан на калькуляторе, а текст состоит из «эй, сучка, ща подъеду». Либо старые треки «Касты», «Карандаша», «Децла», «Кровостока» — всё вперемешку, будто плейлист собирал человек трезвый ровно пять секунд. И никто не жаловался — наоборот, под это качали головами, стучали пальцами по столу и подпевали, криво, зато от души. За дальним столом обычно сидели самые старшие пацаны, те, кому уже за тридцать, и которые помнили, как «Зажигалка» открывалась. Они щёлкали семечки, будто автоматная очередь, пили пиво стаканами, как воду, обсуждали чьи-то долги, чьи-то драки и чьи-то «вчера такие девки были, пацаны, вы бы охуели». Барная стойка — липкая. Реально липкая. Никто не знал, почему её никто не протирает, но, возможно, так держалась атмосфера. Бармен — мужик лет сорока, с лицом, будто его раз в неделю опиздюливают, но он всё равно приходит на работу с той же фразой: — Чё налить, брат? В углу мигала дискотечная лампа, которую кто-то когда-то притащил с рынка. Она мигала без ритма, иногда просто отключалась, и когда включалась обратно — все вздрагивали, будто им в лоб фонариком ударили. Столы деревянные, пережившие столько поколений, что на одном можно было прочитать надписи: «Кот 1999», «Лёха Легенда», «Пидор Мишка», «Здесь сидел Костян (и бухал)». Под столами валялись сигаретные бычки, крышки от пива, салфетки, иногда чей-то носок — логики в этом не было, но он там появлялся стабильно раз в месяц. Девчонки тусили ближе к колонкам — раскачивались под треки, флиртовали, жевали жвачку, смеялись так, будто у них пятница внутри души. Парни толпились у барной стойки, обсуждали тачки, забивы, армейские истории, и обязательно пытались перекричать музыку, пихая худощавому диджею, диск: — Во братан, на медляке вруби! За привычным столом, где все, как обычно, скидывали шелуху от семечек прямо на стол — словно стайка голубей, что жрут и срут в одном и том же месте, — у самого центра зала, Даниле вдруг пришла мысль. Мысль настолько «гениальная», что даже его притихший мозг, забитый шумом бара и музыки, ожил. Если пацан творит хуйню, то, по логике Кокса, значит у пацана давно не было бабы. Ну а чё? Все просто. Чем меньше ебли — тем больше тараканов в голове. А у Волка этих тараканов, как выяснилось после его признания, было уже целое общежитие. Значит, по мнению Дани, надо Максу просто… подогнать нормальную телку, чтобы тот отвёл душу, сбросил пар и выкинул всю хуйню из головы, а лучше — и из сердца. По мнению Данилы, это было охуенно логично: ведь лучше мацать упругую женскую грудь, чем сидеть и мечтать потрогать худого его? Ебать, ну это же очевидно. Кокс даже понять не мог, как вообще можно предпочесть какую-то мужскую тощую тушку нормальной сочногрудой бабе. Тем более, девки ВСЕГДА заглядывались на Волка — он был тот типаж: высокий, хмурый, с глазами «я тебя сейчас или трахну, или убью», а такое у девок всегда вызывают мурашки по пизде. Да и сам Макс, как ни крути, на баб смотрел. Нормально так смотрел. Порой с тем самым голодным взглядом, что сейчас — на Дане. Ну или Кокс, предпочитал так думать. А то, что смотрел Волк на баб, Данила точно знал: сам видел, как тот до признания мог невзначай приобнять какую-нибудь цыпу за талию, пиздануть ей что-нибудь смешное, лапнуть по жопе. После признания — всё, больше не лапал. Вот это Даню и бесило. Поэтому когда Пистолет сказал, что сейчас «подвалят телки», Данила впервые за весь вечер обрадовался не за себя, а за друга. Как будто реально нашёл лекарство от всей этой ебучей ситуации. — Ну и я ему короче говорю: слышь, ты чё, ебать, рамсы попутал?! Ты кого мусорнуть решил? — басисто вещал Блютус, щёлкая семки так, что шелуха летела как дробь. Он, как индюк, высунул шею вперёд, изображая своего вчерашнего «оппонента». — А он чё? — спросил Шиша, отпивая из пузатой кружки пива. Шиша вообще был тип из компании Волка, но как-то так вышло, что они вписались в их движуху, и сейчас никто уже не мог вспомнить, кто кого первый позвал. — Да ничё. Мол, я не я и хата не моя. Ну я ему прописал двоечку — и всё, завалился, как сучка! — заржал Блютус, под общий гогот стола. — Слышь, Волк, у тебя же есть выход на армян? — вдруг спросил Пистолет, наклоняясь к Максу. Волк, развалившийся на стуле и отпивающий пиво из бутылки, молча кивнул. — Тема есть. Пойдём перетрем. — Погнали. — Макс допил пиво залпом, стукнул бутылкой о край стола и поднялся, уходя с Пистолетом к выходу. Волка уважали. Да так, что это даже объяснять не нужно было — он автоматически имел авторитет. С ним никто не спорил просто так. Если мутка — идут к нему. Если проблема — тоже. Но он помогал только в тех делах, где реально видел смысл. В хуйтени участвовать не любил — поэтому и ценили. Девочки заявились через час. И пусть они не были как те, с которыми Волк раньше водился — не модельные, не с журнала — но и уродками их назвать было сложно. Нормальные такие, тусовочные. Их было трое. Но Шиша с Блютусом уже нашли себе тёлок из других, что зависали у танцпола, так что эти трое автоматически рассосались на троих пацанов: Волк, Кокс и Пистолет. Пистолет сразу посадил блондинку к себе на коленку, двумя пальцами - большой и указательный, бегая по её бедру, пока она хихикала и поила его пивом из своей руки, как будто он ёбаный король района. Данила, не моргнув, подсунул самую красивую из девчонок — шатенку с пышной грудью и улыбкой «я тебя съем» — Волку. Мол, пусть друг развеется. Шатенка сразу села ближе, поглаживая Макса по плечу — сигнал очевиднее некуда. Макс метнул взгляд на Кокса. Быстро. Резко. И в глазах мелькнуло что-то… какое-то напряжение, что Даню чуть кольнуло, но он решил не обращать внимания. Он тоже намеревался хорошо провести вечер, поэтому уже занялся Ларисой — девчонкой с уютной фигурой, такой, где и тонко, и есть за что ухватить. Волк, после небольшой паузы, начал отвечать на флирт шатенки вполне естественно… и Данилу это успокоило. «Вылечил», – подумал он, довольный как кот. Да ему, блядь, Нобелевскую премию дать можно за такую разработку, как он считал. Женские чары лечат всё — он в это верил. Веселье шло своим чередом — девчонки оказались оторванными, ржали, танцевали, лили пиво, трогали пацанов. Все были довольны. Вот только Даня не ожидал одного: Волк — тот ещё Казанова, сука. Как-то незаметно, почти магически, Лариса — переключила своё внимание на Макса. Причём так быстро, что Даня даже моргнуть не успел. На, что ее подружка дула обидчиво губы, но Волк умудрялся уделять внимание обеим, так что обе размякли. Конец вечера уже кричал, что Волк сегодня поедет с двумя. А девчонки были не против. Ну а Данилу это начало бесить. Не то чтобы он не рад за друга… Но когда у тебя из-под носа уводят телку, которую ты уже почти охмурил — тут хрен не взбесишься. — Пойдём перетрем, — не выдержал Кокс, резко поднимаясь и хватая Макса за локоть. — Дамы, я скоро вернусь… и обещаю отдать вам своё сердце, почки и печень алкоголика, — сострил Волк, поднимаясь, вызывая новый взрыв хихиканья. Ветер врезался в лицо так резко, будто дал подзатыльник — ледяной, злой. После того, что они там навернули в баре, выйти из тёплого, прокуренного, пропотевшего помещения на холод — это как по бошке молотом получить. Мгновенно раскумарило, будто кто-то с силой выдернул из мягкого хмельного ватного кокона. Но злость, сука, никуда не уходила. Она наоборот густела где-то под рёбрами, бурлила, как кипяток, и держала сознание на странной грани — вроде трезвый, а вроде нет, но думаешь чётко, зло, жёстко. — Покурим? — невозмутимо предложил Макс, доставая пачку сигарет, как будто они вышли обсудить какую-то херню по дружбе, а не выяснять отношения. И ещё он, падла, улыбнулся. Спокойно так. По-доброму. От чего у Дани реально зачесались кулаки — так хотелось ему прописать по зубам за эту нахальную спокойную рожу. Ну не поступают так друзья, блядь. Он ему телку подогнал, сам отказался от самой пышногрудой, лишь бы Макс отвлёкся от своей ебаной голубизны в его сторону — а тот решил захапать сразу двоих. Двоих, сука! — В падлу мне с тобой курить! — выплюнул Кокс, слова сами полетели, горькие, злые, будто имели вкус металла. Может, он и не хотел его реально обидеть, не собирался так говорить, но в этот момент не мог иначе. Хотелось кольнуть. Хотелось сделать больно. Хотелось чтобы тот наконец понял, что он творит хуйню. — Обижаешься? — нахмурился Макс, но всё равно как-то спокойно, с этим своим тоном, от которого Даню только больше переклинивало. — Я вот поинтересоваться у тебя решил… — протянул Данила, медленно, почти лениво, хотя внутри всё кипело. Он прищурился, руки запихнул поглубже в карманы джинс, будто удерживая себя от чего-то. — За какие ж, блядь, грехи, друганя решил у меня телку из-под носа увести?! Под светом уличного фонаря медовые глаза Макса блеснули так странно, что у Дани по спине прошёл холодок. Может, это алкоголь влиял, может, злость, но спокойное лицо Волка — равнодушно-холодное, каменное — вдруг сменилось. Резко. Слишком резко. Стало хищным. Опасным. Прямо звериным. Как будто в нём что-то щёлкнуло. Даня даже понять не успел, как тот оглянулся на секунду, будто проверяя, есть ли кто рядом, и тут же толкнул его. Сильно. Настолько, что Даню буквально впечатало в тёмный угол между стеной и мусорным баком. Там, где не то что людей нет — там свет не добивает, там вообще нихуя не видно. — А ты, значит, поиграть решил? — прошипел Макс так близко, что горячее дыхание полоснуло кожу Дани. Он всем телом прижал его к холодной, шершавой стене, отрезая пути к бегству. — Дань… ты, видимо, меня совсем за долбоёба держишь? Это было неправильно. Совсем не тот сценарий, который Даня у себя в голове расписал. Он надеялся, что Макс скажет что-то типа: «Братан, попутал, сорян». Они бы зашли обратно в бар, Даня бы снова начал клеиться к Ларисе, и вечер пошёл бы своим обычным путём. Но, сука, с Волком никогда ничего не идёт обычным путём. Никогда. Как бы Даня ни мечтал об этом, как бы ни пытался строить иллюзии. С Волком он вот сейчас прижат к ледяной стене так, будто его поймали за шкирку. С Волком ему в нос бьёт вонь от мусорного бака рядом, делая всё происходящее ещё грязнее, реальнее, противней. С Волком он смотрит прямо в глаза, в эти сумасшедшие глаза, в которых читается что-то такое, что сожрёт, убьёт, сломает или, что хуже всего… выебет. С Волком он чувствует, как у того стоит, как твёрдый член Макса упирается в его живот. От этого у Дани инстинктивно напряглось всё тело. С Волком он вынужден думать не о том, как друга успокоить, а как самому съебаться, пока не поздно. Но он взял себя в руки. — Я не буду пидором, — прошипел Даня, медленно, отчётливо. И в этот момент внутри появилась странная, твёрдая уверенность. Почему — хрен его знает. Может потому что, как ни крути, это Макс. Макс ему ничего не сделает. Или сделает? Но Даня верил, что не сделает. Но злость в нём только росла. Хотелось вмазать. Хотелось выбить из него эту ебаную одержимость. — Сам придёшь ко мне, — уверенно заявил он, и в этих словах не было ни шутки, ни сомнения. И прежде чем Даня успел хоть что-то ответить или даже моргнуть, Макс схватил его лицо одной ладонью — грубо, сильно. Пальцы впились в нижнюю челюсть, стиснув скулы так, что стало больно. Слева, справа смотри, Не поймешь, что внутри Вот таки чудеса - Сам не свой, свой не сам. Это не был поцелуй «проверить», «потрогать» или что-то нежное. Нет. Это был удар. Захват. Настолько резкий, что у Дани глаза сами распахнулись, а сердце рухнуло вниз. Он ахуел до степени онемения. Как будто кто-то со всей силы выдёрнул из-под него пол. Макс не целовал — он грыз его губы. Срывал их зубами, будто хотел оставить метки. Слишком горячо, слишком жёстко. Рука на его лице держала намертво, вторая — схватила Дану за бока, больно, до синяков, впилась пальцами в кожу, будто проверяла, реально ли он существует, или это очередная ебаная фантазия. Приглядишься ли, Близко ль, издали, Все как будто не так - И лицо, и душа Кокс же буквально чувствовал, как у него пошёл адреналин — горячий, слепой. Но стоял, зажатый, как пойманный зверёк. И Волк дышал на него прерывисто, хрипло, будто уже давно сдерживался и только сейчас сорвался с цепи. И только после второй вспышки боли от прикуса Даня, наконец, очнулся. Рванулся. Собрал всю ярость, всю силу, что у него была, и со всей, сука, дури толкнул Макса от себя. Не просто отбросил — вышвырнул, заставив того отступить и резко вдохнуть воздух, будто его самого огрели. Волк на против стоял тяжело дыша. Грудь ходила ходуном. Глаза потемнели. Он выглядел опасно, дико, и в то же время… растерянно. Но Данилу уже трясло. — Ты меня не понял?! — взорвался он так, что эхо ударилось о стены. — Я сказал, Я НЕ БУДУ ПИДОРОМ! И либо ты это принимаешь, либо мы больше не друзья! Видно впрямь у него Тут вы были правы Или мыслей нет, Или нет головы. — Дань… — Макс моргнул. Словно только сейчас начал понимать, что сделал. Его лицо сменилось мгновенно — от зверя к… собачьему, виноватому, как будто он лапой что-то разбил перед хозяином. Но Даниле было похуй. Полностью. До дна. Развернуться и уйти — вот всё, что сейчас казалось правильным. Пока он не вмазал Волку. Пока это всё не перешло в ещё одну драку, ещё одну ебучую грань, за которой пути назад уже не будет. Пока у них оставалась хоть какая-то крупица дружбы. Или хотя бы иллюзия, что она ещё есть. Он просто хотел уйти. Подальше от этого угла, от этого бешенства, от этого поцелуя, который он чувствовал до сих пор — как ожог. Думу думай, кричи, Во все двери стучи, Во все двери стучи, Рукава засучи…