Колибри

Кокс что–то буркнул невразумительное, Волк в ответ отшутился — легко, по-своему, так что у Дани будто что-то внутри щёлкнуло и встало на место. На душе стало легче. Не просто легче — а так, словно с груди с грохотом слетел бетонный кирпич, оставив после себя пустоту, в которую тут же ворвался воздух. Резко, оглушительно, хрустально чисто накатила волна облегчения: острая, звенящая, морозом пробирающая до костей. Та самая бодрящая зимняя свежесть, от которой щёки жжёт, а в груди колет так, будто вдохнул кипяток. Когда лёгкие раздирает этим обжигающим дыханием, тянет зарыться носом в шарф, дышать коротко, экономно, сберегая тепло. И одновременно откуда-то из глубины прет такая странная, бешено-живая энергия, будто внутри прорвало давно забитую плотину. Это была особенная радость зимы — звонкая, почти космическая. Ночное небо здесь звенело тишиной, искристый снег кружил как в замедленной съёмке, снежинки вспыхивали в свете фонарей крошечными холодными искрами, танцевали, переливались, и казалось, что сам воздух трещит от хрупкой магии. И вдруг — удивительное, резкое, почти болезненное понимание: город шумит, кипит своей бесконечной толчеёй, а внутри воцарился покой. Настоящий. Чистый. Тот странный зимний кайф, когда распирает от непонятного веселья, и хочется сорваться с места, рвануть куда глаза глядят, бежать, не останавливаясь, просто потому что кажется — можешь. Это был особый зимний адреналин — такой, что прямо в душе зажигается. И вместе с ним — то самое, почти священное чувство радости ребёнка, впервые вылетевшего во двор на Покров. Когда снег кажется чудом, настоящим, и ты ныряешь в него с разбега, в эту тонкую ослепительно белую кашицу, плюхаешься, барахтаешься, собираешь на куртку всю осеннюю грязь, а потом ревёшь от обиды, получив пиздюлей от родаков — ревёшь не потому, что больно — а потому что снег был волшебный, а ругать за волшебство нельзя. И почему-то ровно это чувство — звонкое, щемящее, острое — вспыхнуло в Даниле с появлением Волка. Будто вся его до того посредственная, потасканная, скучная жизнь вдруг наполнилась свежим морозным воздухом. Как будто зима наконец началась. И похуй, что на дворе конец февраля. Может, человеку и правда иногда нужен тот, с кем можно по-настоящему попиздеть? Не вот это тупое пантование, кто сколько тёлок отшпилил, не совместное выцарапывание мелочи на бухло. А человек, с кем можно поговорить по-настоящему — рассказать, что тянет изнутри, что ноет, куда ломит душа. И чтобы тебе в ответ не выдали: «Да забей ты нахуй, пошли бухать». А чтобы реально дали совет, дали по шее за тупые косяки и за твою ебаную, перекошенную жизнь, которую ты сам же и проёбываешь. Волк стал для Данилы кем-то вроде старшего брата. Может, ему и правда давно нужен был кто-то старше. Если не отец, то хотя бы брат. Старина Вольх, братишка Волк. К нему Даня и правда тянулся — доверились они друг другу незаметно. Даня валился к нему в автомастерскую после пар: скидывал рюкзак где-нибудь у стены, сам плюхался на старый, рыжий, видавший виды диван. Волк хмыкал, поднимал глаза от очередной тачки клиента, где могли барахлить хоть свечи, хоть коробка — ему всё было под силу. Иногда казалось, что темы для разговора у них просто бесконечны. А иногда — что с Волком можно сидеть и молчать, и от этого странным образом тоже легко. Потом Макс неизменно бросал инструменты, садился рядом и открывал свои конспекты, и заставляя Даню делать уроки. На тему учёбы у Волка был реальный заеб — тут он был предельно серьёзным, и Даню дрючил без пощады. Выяснилось как-то, что Макс служил в ВДВ — в принципе, неудивительно. На его морде прямо написано: «бросай меня с неба, я не спину сломаю, а землю». На груди была набита татуха — «Никто кроме нас» и парашют. Ещё вскрылась деталь: Макс сам детдомовский, но есть приёмный отец, забравший его, когда тому было четырнадцать. В подробности Волк не лез, и Даня не давил. Видно было: не тема, не хочет парень вспоминать. Но если кратко — батя у него был какой-то блатной, заряженный до Зубов , и усыновив пацана, начал с малолетства приобщать его к своим делам. Только вот Волк очень ценил свободу. Что бы это ни значило, он ушёл от тех дел. И отец не держал. Макс сам выбрал — отказался от всей малиновой роскоши, от лёгкой жизни, от статуса, от тусовок, от всего, ради собственноручно выстроенной независимости. Сам поступил, сам платит за съёмную хату, сам вертится как может. Данила этого выбора не понял. Как можно добровольно отказаться от шикарной жизни ради… всего этого? — Сколько Волка не держи, а он всегда в лес бежать будет, — тогда сказал Макс, ухмыляясь, но Даня всё равно не проникся. Он и правда не мог понять: зачем бросать модельных тёлочек, дорогие клубы, ночные движухи, где на Московском танцполе можно встретить Билана, Тимати и половину «Фабрики звёзд»? И почему то Кокс был уверен — Макс там бывал. Но Волк был доволен нынешней жизнью. Что там у него было до этого — страшно даже предположить, раз он оттуда бежал. Но связь с приёмным отцом держал, и, как понял Даня, довольно тёплую. Для Данилы Макс стал настоящим гремучим лесом — полным тайн, ветра, хруста и какой-то звериной честности. Но в душу Волка Кокс не лез — если тот молчит, значит, на то есть причины. И уважать это — тоже часть дружбы. Так что да, Даня ценил их невъебенную дружбу. Не просто ценил — держался за неё как за последнюю нитку к нормальной жизни, к тому, что не продаётся и не проёбывается. Наверное, он всегда мечтал о таком друге, который реально прикроет спину и не съебётся как крыса в самый сложный момент. И он так же прикроет спину своему другу — без колебаний, без размышлений. Такие друзья на дороге не валяются, такие друзья — на вес золота, их судьба выдаёт единицам, и если уж выдала, то держись двумя руками, зубами вцепляйся, потому что второй раз может и не повезти. И сама их дружба для Данилы была чем-то священным, чем-то настолько чистым, что, казалось, ничто не сможет это замарать или запятнать. Это было как белый лист, который никто не успел загадить. Приди Волк и скажи, что убил человека — Кокс бы спрятал его, мать его, жопу бы порвал, но друга уберёг. Сам бы сел, если б пришлось, но Волка бы не сдал, не бросил, не предал. Потому что так работают настоящие связи — те, что не рвутся и не гниют. Казалось бы — прошел всего месяц снег уже начал таять, март маячил за углом. А ощущение было такое, будто они дружат десятку лет, минимум. Именно такую дружбу показывают в бандитских сериалах: когда брат стоит за брата до последнего, когда не даст ему сдохнуть, не оставит лежать одному с пулей, а будет отстреливаться, пока патроны не кончатся. Но братишку своего вытащит. И Данила был уверен — Волк поступил бы точно так же. Что и для него эта дружба значила не меньше. Ведь не просто же так он волновался за Даню? Не просто же так втыкал ему реальных пиздов за наркоту? Кокс даже косяки перестал курить — настолько уважал Волка, настолько дорожил его мнением. Вот только с продажи слезть он не мог — и дело не в том, что не хотел. Просто это не так делается. Если ты уже в этом деле, то выхода всего два: либо в гроб, либо на зону. И Волк это прекрасно знал. — Я могу решить этот вопрос, — как-то сказал Макс между делом. Сказал спокойно, но по его хмурому лицу было понятно: не шутит. Пиздец как не шутит. Данила знал, согласись он и Волк бы реально всё решил. Но он не хотел, чтобы у друга были проблемы из-за него, не хотел, чтобы тот потерял свою ебучую свободу, к которой так долго рвался, чтобы его снова затянуло туда, откуда Макс когда-то выбрался. Кокс этого не мог допустить — не станет он тянуть друга обратно туда, откуда тот сбежал. Потому что это — дружба. А друг делает для друга только лучшее. Друг не даёт утонуть. Не оставляет в грязи. Поэтому когда Данила в очередной раз подрался с Капустой дома — причём приложил того рукой на зажжённую газовую конфорку, отчего тот взвыл как поросёнок — мать быстро собрала шмотки сына и выставила его за дверь. И вот он стоит на улице, с небольшой сумкой и парой соток в кармане, и единственное желание — позвонить Волку. Но баланс в телефоне был в минусе, а кидать «Бомжечка» почему-то застремался. Как бы он ни доверял Волку, но не хотел выглядеть в его глазах каким-то ущербным. Но и бабка не открыла дверь. Он специально спрятался от глазка, но Клавдия Викторовна будто почуяла — пришёл неродивый внук. — Уходи! Не пущу! — кричала она из-за двери, а Даня лишь устало стукнул кулаком в обшивку. — Ба, всего ночь… — простонал парень, прижав лоб к холодной двери в подъезде, где тусклая лампочка мигала, а воздух пропитался таким запахом, что дышать было больно. — Нет! Не хватало мне ещё милиции тут! — огрызнулась она. — С отцом твоим я их рейдов натерпелась, хватит. Уходи! В последний раз ударив кулаком, он спустился вниз — быстрым, почти зверьком шагом. Клавдия Викторовна была не плохая — скорее единственная, кому он реально был небезразличен. Она переживала, кормила, ругалась как могла. Но ночевать перестала пускать пару лет назад, когда узнала, чем он занимается. Устав вздохнув, вытащив из кармана две сотки, Даня направился в ларёк, купил пива и пачку сигарет — и поплёлся знакомой дорогой к автомастерской. Там, у входа, висел уличный фонарь — лампочка уже перегорела, и тяжёлая железная дверь темнела под ним. Но Кокс почему-то не решался открыть. Курил одну, потом вторую сигу, тянул время, собирался с силами. Хотел хотя бы полбанки пива бахнуть перед тем, как войти, а там, может, выпить пива с Волком и заночевать у него в мастерской… если тот будет. И вот — только он потушил второй хабарик и уже тянулся к ручке, как дверь сама открылась, показывая Макса — в чёрной куртке, с капюшоном, на голове. Удивлённый, будто и правда не ждал увидеть его тут. — Зажигалка есть? — только и спросил он, выходя и прикрывая за собой дверь локтем. Данила порылся в карманах и вытащил коробок спичек. Тот подкурил, рыжий огонёк высветил лицо — сосредоточенное, внимательное. Потом рука поднесла спичку ближе к Даниному лицу — и тут же нахмурился. — Чё с еблетом? — спросил он, выдыхая дым. Данила сам, если честно, не знал. Наверное, всё-таки прилетело от Капусты. Сейчас, когда адреналин ушёл — бровь заныла. — Да с Капустой ципанулся, — отмахнулся парень. — Уходишь? — Ночевать есть где? — вот и всё. Волк всегда понимал без слов. Квартира у Волка была самая что ни на есть обычная холостяцкая берлога — двухкомнатная панельная «двушка» с узким коридорчиком, в котором стоял раздолбанный обувной шкаф, на дверцах которого болталась одна петля. Полы тёртые, семидесятых годов наверное, с линолеумом, который вспухал пузырями у порога. На вешалке висели его куртки — кожанка, камуфляжка, какая-то серая, всё вразнобой, не по сезону и не по стилю, но Волку было вообще поебать, и вообще сам стиль в одежде у парня был какой то байкерский. Кухня — типичная хата пацана, который живёт сам и варит себе что попало: на столе сохла кружка с недопитым вчерашним чаем, рядом стояла банка, плитка грязная, с заваренными пятнами, в раковине лежат две тарелки, одна ложка и вилка — и так уже неделю. На подоконнике стоял старый «Юник» радиоприёмник, вечно трещащий на фоне, и пустые пачки «Примы». В комнате, куда Данила обычно заваливался, царил бардак, который почему-то пах домом. Старый диван, обшарпанный, с продавленной серединой, где Волк любил спать. На стене висели плакаты: полуголая тёлка из журнала «Максим», ещё одна — какая-то рок-группа, и третья — с «Форсажем». Гирлянда, купленная когда-то на Новый год, была натянута по двум стенам и мерцала своим дешёвым жёлто-красным светом, как будто пыталась изобразить романтику, но получалось у неё только «ну хоть что-то мигает». У компьютерного стола стоял пузатый старый монитор «LG», рядом системник с одной кривой кнопкой включения, которая иногда западала. На столешнице валялись диски — «Корсары», «Готика 2», какая-то пиратская «КС 1.6» с маркерной надписью. В углу на гитарной стойке — его акустика, вся исцарапанная, со стертым лаком на корпусе. На полу валялись носки, один серый, другой чёрный, оба уже давно не видевшие стирку. По углам пылились кроссовки, шлем от мотоцикла, старый рюкзак и пустые бутылки «Балтики». В квартире пахло мастерской — маслом, табаком, металлом, слегка кофе — и чем-то таким родным, что Данила никогда не мог сформулировать, но всегда чувствовал, как только заходил. Такой запах бывает только у людей, которые живут как хотят, а не как «надо». И сидя на диване, почти лежа на компьютерном столе плечом, уткнувшись носом в ладонь, держа банку «Балтики 9», слушая, как Волк перебирает струны гитары, было невъебически хорошо. Макс умел играть — уверенно, мягко, когда человек не просто знает аккорды, а проживает каждую ноту. Выключенный свет в комнате и только эти мигающие гирлянды, которые то вспыхивали, то гасли, делали атмосферу какой-то пьяно-сонной и уютной. Становилось тепло и спокойно, как будто весь мир с его проблемами остался снаружи, на лестничной клетке. Данила почти уснул бы — уже проваливался, уже клевал носом — если бы не услышал тихие, спокойные, но до жути уверенные слова Волка, от которых его как кипятком в душ облили: — Я люблю тебя. Коксу даже сначала показалось, что ему послышалось. На столько это было нереально, на столько это было бредово и вообще не в тему сказано, что мозг просто отказался принимать это как факт. Как будто это не настоящие слова, а фантом, который сам же разум и придумал. Иногда лежишь ночью в темноте, смотришь в угол, где стоит обычный стул, и вдруг мозг дорисовывает там ебучее чудище — и ты такой: «Да бред же, хули», — но сердце всё равно ёкает. Вот и сейчас — то же самое. Голос был слишком настоящий, чтобы быть сном, но слишком невозможный, чтобы быть правдой. Однако Волк смотрел прямо на него — этими своими медовыми глазами, которые в темноте почти не видны, но когда гирлянда моргнула и дала вспышку света, его взгляд блеснул так, что Даню пробрало до костей. А когда свет снова исчез, глаза растворились, но ощущение прожигающего взгляда осталось. Пальцы Волка замерли на струнах, он сам будто дышать перестал. Бред. Полнейший бред. — Хааа… — нервно протянул Кокс, подтянув банку пива, будто это могло хоть как-то снять напряжение. — Харам, брат… харам. Что он несёт? Какой нахуй «харам»? Язык сам ляпнул первое пиздострадательное слово, лишь бы закрыть неловкость, лишь бы не втыкаться в происходящее. Он даже осознать не мог, что именно услышал — не то что уж как-то разумно на это ответить. Да, что вообще отвечать, когда парень, друг, признается в ЭТОМ?! За такое только по ебалу надо давать, а не сидеть развесив уши. Но Макс не улыбнулся, не ухмыльнулся, даже мордой не дёрнул. Лишь чуть свёл брови. — Не веришь? — хмыкнул он, опуская гитару на пол. — Ты чё, блядь… Слышь. Пошутил и хватит, — Данила уже взял себя в руки и заговорил серьёзнее. Потому что ну нахуя вообще так шутить? — Блять… — выдохнул вдруг Волк, уткнувшись лбом в кулак. И то, что он произнёс дальше, Данила не хотел ни слышать, ни понимать. Это была та правда, которая не должна существовать. — Я сам не понял, как это… Я же блять не пидор и никогда им не был. Но, сука, когда ты ко мне вообще пришёл, когда посмотрел вот этими своими блядскими глазами, которые бегали… Я, блять, и помогать-то изначально не собирался. Но думаю: «Хуй с тобой». И номер твой нахуя-то записал. Думал встретиться потом. Сам блять не знал, нахуя. — Он устало потёр переносицу, потом поднял взгляд и жёстко добавил: — Сука, да я хуем пуп стёр! Стоял на тебя, как ещё ни на одну бабу. Два дня сука дрочил! Меня от этого ебашило, я злился только сильнее. А потом, когда понял, что ты ещё и наебал меня, думал… сука… реально выебать тебя. Хоть так отпустило бы. Может, и выебал бы, если б ты мне по ебалу не залепил. Он горько усмехнулся и отвёл взгляд в окно, где под тусклым фонарём кружились мартовские снежинки, тая сразу же, едва касаясь холодного стекла. Данила не хотел это слушать. Не хотел понимать. Не хотел, чтоб это было правдой. Всё, что он так ценил, трещало к хуям. Может стоило тогда пройти мимо? Может не стоило тогда ввязываться в драку с солдатами? Может и не было ничего этого? — Сука, я голову сломал, как к тебе подобраться ближе. И если бы ты тогда не помог — я бы всё равно нашёл способ, — Волк отбросил все его сомнения как мусор. — Дань… я не могу. Я пиздец как хочу тебя. У меня каждый раз хуй болит при виде тебя. Отвечаю — у меня никогда в жизни такого не было. Я, блять, на пацана так в жизни не смотрел. Любовь? Какая нахуй любовь? Как можно так уверенно говорить, что это любовь? — Макс, — хмуро и опасно начал Даня. Стоило бы просто встать и уйти. Или ебнул бы разок — и всё. Но он не мог. Что-то удерживало его на месте. Как строгий препод, он смотрел на виноватого ученика. — Ты совсем ебанулся? Какой нахуй «люблю»? Ты понимаешь, что за это я тебе реально могу кабину снести? За твой базар? — Снеси, — спокойно сказал Волк. И рукой в воздухе небрежно махнул: — Можешь всем рассказать. Но за свой базар я отвечу. И вдруг — резко, неожиданно — его лицо оказалось рядом, слишком близко. Губы коснулись губ Данилы так быстро и размазано, что Кокс даже не успел осознать, как это произошло. Он только почувствовал тепло — и уже Волк отодвинулся, вскочив. — Я тебя ни к чему не обязываю, не принуждаю, — тихо, слишком тихо сказал Волк. — Я сказал. А ты хочешь — прими. Хочешь — нахуй пошли. Дело твоё. Всё, я спать. И он встал. Просто развернулся и вышел из комнаты. Оставив Данилу одного — с горящими губами, с дрожью в руках, с ёбнутым ощущением, что сейчас что-то очень важное, святое, чистое в их дружбе размазали по грязному полу этой комнаты. Он сидел в темноте, освещённый только мигающей гирляндой, с банкой пива в руке — и не чувствовал злости. Только разочарование. И пустоту.