Колибри

Плывя по течению, редко задумываешься, что под водой есть камни. Те что сбивают с пути, заставляют вильнуть, а то и вовсе — уносят куда-то не туда. Только вот ты этого не замечаешь — просто плывёшь, как сотни таких же рыбешек, что двигаются по привычному маршруту, не задаваясь вопросом «зачем». Живёшь по накатанному: встал, вышел, проверил товар, встретился, передал, получил, спрятал. День за днём одно и то же, будто кто-то заел плёнку твоей жизни на одном и том же кадре. «Скажи, куда убегают года? И почему ты такой же распиздяй Твой бывший друг, уже депутат А ты такой же распиздяй» Он идёт всё теми же дворами, где каждый кирпич знаком, где асфальт под ногами знает его шаги. Кроссовки скользят по мерзлому гололёду, капюшон натянут до бровей, дым от сигареты цепляется за ворот куртки и тянется за ним следом. Всё то же — как вчера, как неделю назад, как будет и завтра. «Скажи, куда убегают года? И почему ты такой же распиздяй Все при делах, бегут кто куда А ты такой же распиздяй» Жизнь повторяется, как старая кассета: шипит, но крутится. Только иногда в голове мелькает мысль — а когда всё свернуло не туда? Или, может, наоборот — только теперь идёт как надо, просто он сам вечно не туда смотрел? Он всё тот же. Делает то же. Передаёт шмаль, кокаин, лирику — всё одно и то же. Деньги скользят в рюкзак, как будто сами туда падают. Всё выверено, налажено, привычно. Снег мягко ложится на капюшон, тает, скатываясь по вороту за шиворот, но это ведь не важно? «Вещаю из того же штаба к ряду пятнарик Смотрю на вас и думаю: "ну и кто теперь нарик?" Хуи пинаем во все стороны как и пинали Пока школяр усердно прячет пак снюса в пенале» Перепрыгнув через низкий забор детской площадки, Кокс подходит к ржавым качелям — качелям его района, свидетелям чужих сделок и детских визгов, что давно стихли. Рукопожатие — короткое, цепкое, без слов. Маленький свёрток сменяет ладонь. Деньги перекочёвывают обратно. Никто не видит, никто не замечает. Всё отработано, всё как всегда. Ветер треплет волосы, резкий поворот головы, а кадык гуляет по глотке. «Тянет на все положить болт Ноги несут а потом понимаешь там уже был (точняк) Походу нужен герой им, этой толпе лежебок Что только жрут, залипают и думают: где же бог? Жизнь - петля на повторе, траблы - виниловый шорох» Он — такая же рыба, как и все остальные. Только болото, в котором он плывёт, уже давно сгнило. Было когда-то озером, чистым, живым, а теперь — грязь, тухлая вода, и каждая рыбёшка глотает этот мрак, даже не чувствуя, как тонет. Дети девяностых — вот кто они. Те, кто выжил между разрухой и рекламой новой жизни, кто видел, как матери тянули, как отцы спивались, как братва решала, кто здесь главный. Тогда-то и закалились — кто на улице, кто в подворотне, кто за ларьком. И вот теперь выросли, живут как умеют. Кто-то работает, кто-то ворует, кто-то — вот как он — торгует тем, что убивает других, чтобы выжить самому. «Время хавает всех, ведь это время - обжора Ищешь место под солнцем, чтоб пасть вниз, им обожженным» Бабка говорит: «Щас лучше стало, Даня. Путин порядок навёл». Да, может, и навёл. Только не в его дворе. В его дворе всё так же — гнилой мусор, ободранные стены, запах перегара и дешёвой жижи. Жизнь, как лёд под ногами: трескается, но держится. Февраль злой, ветер пробирает под кожу, снег с дождём, и под ногами — вечный каток. А внутри — пустота. Та же, что в глазах таких же, как он. Рыбешек из болота. Плывут, будто не замечают, что уже на дне. «Скажи, куда убегают года? И почему ты такой же распиздяй Твой бывший друг, уже депутат А ты такой же распиздяй» Сигарета болтается в зубах, руки в карманах. Поворот через арку — облупленную, где кирпичи чернеют от грязи и времени. Возле стены — мусорный бак, зелёный, но уже ржавый, забитый под завязку. Мимо бы пройти, как всегда, но взгляд цепляется. Толпа. Четверо или пятеро — в форме, солдатики. Стоят плотным кругом. И в центре — знакомая фигура. Его взгляд поднимается, встречает Данин, и в нём — короткое, резкое «Съебни». Нечестно как-то. Пятеро на одного. Но кто сказал, что жизнь про честность? Даня проходит мимо. Не его дело. Пусть сам выкручивается — мужик ведь. Но шагов через десять внутри что-то шевельнулось. Может, остатки совести, а может, просто скука. «Вот и плывёшь, как та рыба, по болоту. А может, хватит?» — проскользнула мысль. Что бы в тот же момент выругавшись , резко подняв голову, дернув капюшон повыше и развернуться. По пути схватив кусок арматуры — ржавая, погнутая, но в руке легла, как родная. «Ты покажи мне, кто здесь в шоколаде, без напряга Тут динозавров дохуя, порою брызжет фляга В подъезде сильный запах, во дворе звуки саба Кто-то перепитый вхлам показываем самбо Постоянно траблы, не хватает, добавь бабок Пятеро на заднем, двое улетают за борт» С того момента у Шнура на даче прошло недели две. После того случая с Волком они пару раз пересекались — в ларьке, у магазина, где сиги берут, но оба делали вид, что не видят. И вот теперь Даня идёт, сам не зная зачем. Может, зря. Может, дурак. Но если не он, то кто? — Э, пацан, ты чё?! — один из солдатиков отпрянул, уворачиваясь от замаха. — Совсем уже ебанулся?! «Распиздяй до костей, ветер в голове Оторвись от земли, поднимись наверх Если седня фартит, то лови момент Во дворе палит типа, на ебало мент» Толпа ахуевших солдатиков и такой же ахуевший Макс. Арматура звякнула, кто-то выругался, Волк дернулся — будто очнулся от ступора. И сразу, без раздумий, коротким ударом в челюсть отправил одного в сугроб. Второй рухнул следом. Даня уже без железки, её выбили почти сразу. Пришлось драться по старинке. С кулаками у него разговор всегда ладился — плохо, но уверенно. Кровь хлынула из рассечённой губы, губы горели, но адреналин не давал остановиться. Один из солдатиков получил прямо под дых и сложился пополам. Волк рядом — тяжело дышит, злой, глаза как у зверя. — Совсем ебанутые! — заорал кто-то, отскакивая. Остальные сдриснули, матерясь и держась за лица. Тишина. Только дыхание — сбивчивое, хриплое. И в эту тишину врезался визг сигналки милицейской «девятки». — Ебаный рот, — выдохнул Даня, но не успел договорить, как Волк схватил его за руку и резко потянул за собой. — Бегом! — коротко бросил он. «Распиздяй до костей, ветер в голове Оторвись от земли, поднимись наверх Если седня фартит, то лови момент Во дворе палит типа, на ебало мент На ебало мент Во дворе палит типа, на ебало мент» Кокс даже не успел возмутиться — ноги сами побежали. Ветер свистел в ушах, арматура осталась там, на льду, а вместе с ней — остатки болота. Может, в первый раз за долгое время он действительно куда-то плыл, а не просто дрейфовал. — Ну ты и ебанутый, — тяжело дыша и всё ещё ухмыляясь во весь рот, выдохнул Волк, откинувшись на спинку скрипучей скамейки. Пар изо рта вырывался в морозный воздух, клубился белыми облаками. — Ты знал вообще, что ты псих? — Ага, — кивнул Даня, улыбаясь в ответ, но тут же поморщился и зашипел, когда губа болезненно дёрнулась. Кровь снова чуть выступила по краю рассечённой ранки. Макс выглядел не лучше. Губа у него, конечно, уже затянулась после того, как Даня ему зарядил пару недель назад, зато теперь под глазом налился добротный фингал — багровый, с синеватым отливом. Даня усмехнулся, глядя на него: один в один, два дебила после побоища. У самого под глазами синяки с того раза так и не прошли, теперь ещё и губа добавилась. Красота. Макс, похоже, подумал о том же, потому что, встретившись с Даней взглядом, неожиданно хмыкнул. Ещё секунда — и оба заржали. Сидят, побитые, перемотанные, воняют сигами и кровью — а ржут, как дети. Цирк уродов, мать его. — Дай губу гляну, — вдруг сказал Волк, чуть выдохнув смех. Не спрашивая разрешения, просто потянулся ближе, ладонью придержал за подбородок и аккуратно отодвинул нижнюю губу большим пальцем. Его пальцы холодные, шершавые, пахнут табаком и бензином. — Нормально, жить будешь. Даже швы не нужны, — заключил он, выпуская. — Да хуёво солдаты дерутся, — хмыкнул Даня, когда Макс отстранился. — После моего удара тебе-то швы пришлось накладывать, — ухмыльнулся, явно намекая на тот вечер. — Не льсти себе, — усмехнулся Волк, откинувшись обратно и закуривая. — Просто удар неожиданный был, я тогда не ожидал. — Он выдохнул дым в сторону, прикрыв глаза. — Ну это… спасибо, короче. Хотя я бы и сам справился. — Да ладно, — тихо ответил Кокс, почесав висок и отведя взгляд куда-то в сторону, на голые деревья парка. Небо уже потемнело, фонари светили тускло, и под их жёлтым светом кружились редкие снежинки — лениво, будто тоже устали от этой зимы. Молчание между ними растянулось, но оно было лёгкое, без напряжения. Вечер тихий, только где-то вдали визжали тормоза маршрутки да хлопала дверь подъезда. «О боже, сколько же я записал? Целую книгу про то, как курил и бухал реальный нигга А по двору проезжает бибика Поднимая пыль за собой, дышим толпой А по поребрику ползет улика Братан, смотри не раздави ее ногой» — Может, по пивку? — вдруг предложил Волк, легонько толкнув его локтем и ухмыльнувшись. В глазах лукавый блеск, тот который Даню вечно раздражало, но сейчас… как-то по-доброму. — А хули нет, — фыркнул Даня, поднимаясь со скамейки, отряхивая куртку и поправляя капюшон. — Заебись идея. — Ну и всё, пошли, — кивнул Макс, вставая следом и сунув руки в карманы. Шли плечом к плечу, тихо, без слов, по заснеженной тропинке к ближайшему ларьку, где уже горел тусклый свет и дежурила бабка-продавщица. Снег скрипел под подошвами, а в воздухе стоял запах — дешёвых сигарет, холода и старого асфальта. «Мы ловим с небес потоки вселенной По утрам геркулес, вечером пенное Это русского типа жизнь обыкновенная А под окном дорога, ямы, кочки Все это так заманчиво, тем более начали Меня до студии за сотку докинет грач Все это так заманчиво, тем более начали А я все такой же распиздяй!» Дружба у пацанов всегда так начинается — странно, с разъёбанных губ, выбитых зубов и синяков под глазами. Сначала по роже, потом по рукам. Поначалу готовы друг другу глотки рвать, а потом сидят рядом — пьют пиво и ржут над тем, как всё вышло. Может, в этом и смысл. Может, вот она и есть — та самая речка, что вырывается из болота и снова течёт вперёд, пусть и мимо камней. Главное — не тонуть. Автомастерская, где крутился Волк, оказалась вовсе не какой-то фирмой, а самым обычным ангаром на задворках промзоны. Металлические ворота с облупленной краской, стены в потеках масла, в воздухе стойкий запах бензина, железа и дешёвых сигарет. Работал он, как выяснилось, сам на себя, в долю с каким-то мужиком, который появлялся тут только когда отходил от очередного запоя. Делили аренду пополам, а в остальном — крутись как хочешь. С тех пор как Даня впервые сюда заглянул, мало что изменилось. Разве что теперь в углу стоял чёрный Kawasaki, блестящий, вылизанный до зеркала. Сука, красавец. Металл играл под светом ламп, будто сам дышал. Даня даже поймал себя на мысли, что хочет просто сесть на него, завести и сорваться куда-нибудь, в ночь, под гул мотора и ветер в лицо. И хрен с ним, что он не умеет управлять мотоциклом. Оказалось, Волку двадцать три. И вот тут Кокс реально охуел — особенно когда тот между делом ляпнул, что учится в универе. На третьем курсе. В меде. Медик, блядь! Серьёзно?! Да ни за что бы Даня не сказал. Образ «врача» вообще никак не клеился с этим типом — с его ухмылкой, шрамом, сигаретой в зубах и манерой разговаривать. Вот кто угодно, но не будущий доктор. Если только патологоанатом, в каком нибудь ужастике. На старом рыжем диване, продавленном и прожжённом сигаретами, сидеть было кайфово. Мягкий, домашний, как будто с чужой кухни. Под ногами уже валялись пустые банки из-под пива, несколько засохших окурков, а где-то в углу монотонно гудел радиатор — басовито, будто старый трактор. Их смех и гул разговоров забивали этот гул подчистую. Про наркоту не говорили. Ни слова. Ни намёка. Словно и не было всей той грязи. Может, не хотели портить вечер, а может, каждый понимал — лучше не трогать. Даня не хотел больше размазывать Волку морду. Наоборот, чем больше слушал его, тем больше понимал, почему к этому парню такое уважение. Волк знал жизнь. Не читал по книжкам, не выдумывал — он проживал её, пропуская через себя, и говорил с какой-то такой простотой, что слушать хотелось ещё. Да и юмор у него был отменный. Перлы сыпались один за другим, и Даня ржал так, что живот сводило. — Ну и чё она? — ухмыляясь, спросил Волк, качая ногой и облокотившись на спинку дивана, сидя вполоборота к нему. — Да ничё, говорит, мол, всё, ебать, — Даня отпил из банки, смачно выдохнул и криво усмехнулся. — Но думаю, это ненадолго. Любит она меня, как кошка, блядь. — А ты? — Волк чуть прищурился, глядя на него пристально, но спокойно. — Чё я? — Любишь её? — уже тише, почти серьёзно спросил он. Даня пожал плечами, хмыкнул: — Та хуй его знает… ну ебеться она зачётно! — Ну, я понял тебя, — заржал Волк, хлопнув ладонью по колену. — Но скажу одно: харе хуйней маяться. Нахуй оно тебе надо — топтаться возле неё, если всё тухло? Даня перевёл взгляд на банку в руке, задумался. — Может, ты и прав, — выдохнул он, пожав плечами. А в глазах мелькнуло уважение. Макс действительно казался старше своих лет, рассуждал с какой-то спокойной уверенностью, будто прожил уже десяток жизней. Может, потому что видел больше? А может, потому что сам Данила просто дурак, которому до таких выводов ещё расти и расти. — Конечно прав, — самодовольно ухмыльнулся Волк, открывая новую банку и чокаясь ею о Данину. — Слушай старину Волка, он плохого не скажет! — Без базара, — усмехнулся Кокс, — тоже мне, гуру, блядь. Чё, баб мало, что ли?! — Вот именно, — хмыкнул Макс, затягиваясь сигой. И в этот момент в этой засаленной мастерской, где воняло маслом, железом и сигаретным дымом, было по-настоящему уютно. Тепло, будто где-то под кожей. Сидеть, слушать, ржать и чувствовать, что рядом человек, с которым можно просто быть. И где-то между сигаретным дымом и смехом, зарождалось что-то большее, чем простая «корешня». Может, уважение. Может, доверие. Может, то самое чувство, когда впервые за долгое время перестаёшь чувствовать себя одиноким. А может, и правда стоило слушать старину Волка? «Скажи, куда убегают года? И почему ты такой же распиздяй Все при делах, бегут кто куда А ты такой же распиздяй.»