Колибри

Внутри дачи стоял запах — смесь перегара, табака, шашлычного маринада и старой, отсыревшей мебели. Маленькая комнатушка, обшитая потемневшими от времени деревянными панелями, пропахла временем, потом и вечеринками. На окнах — занавески с цветочками, давно выгоревшие и прожжённые сигаретами; в углу — кособокий сервантик с хрустальными рюмками и пузатыми вазами, ещё с советских времён. На стене вытянутый красный ковер, а под ним — диван с продавленными подушками, покрытый клетчатым пледом, весь в пятнах от прошлых застолий. На полу валялись пластиковые стаканчики, пустые банки от «Яги» и дешёвых коктейлей, где-то рядом — чей-то ботинок без пары. Магнитола, старая, но громкая, стояла на подоконнике, и из неё долбил «Банд’Эрос». Света почти не было — тусклая лампочка под потолком и мигающая светомузыка, от которой стены будто дышали. Всё мигало: красное, синее, зелёное, будто кто-то включил режим «психушка». Девчонки, уже прилично навеселе, сидели кто где — на диване, на подоконнике, на чьих-то коленях. Смеялись громко, наигранно, тянули слова, попивая «Ягуар» и «Виноградный день» прямо из горла. Кто-то визжал под музыку, кто-то уже танцевал, спотыкаясь о ковер. Шнур действительно собрал всех — и своих, и соседних, и пару случайных гостей. Старая дача ломилась от народу, казалось дом не выдержит этого гвалта. Полина — в короткой юбке, с густой чёлкой и черными стрелками на глазах — вывалилась им навстречу, виляя бёдрами. — О! Ну наконец-то! — воскликнула она, покачиваясь, — а мы уж заждались! Улыбнулась, пьяно, неуверенно, но с вызовом, глядя на Шнура. Тот сразу приобнял её за талию, чмокнул в щеку и, не теряя времени, повёл куда-то вглубь, в спальню. Полина успела впихнуть Блютусу в руки литровую бутылку «Виноградного дня», и её звонкий смех утонул в звуках басов. — Шашлык замариновали? — крикнул Пистолет, стягивая куртку и проходя на кухню, где девчонки что-то мешали в тазике. — Ага! Идите жарить уже! — донеслось из кухни. Данила нахмурился. Голос был до боли знаком. Варя. А значит, где-то рядом и Лиса. Он сжал губы, оглядел толпу — парни уже вовсю зажимали девчонок, руки блуждали, смех гремел, как шумная волна. Спортики, что приехали с Волком, выглядели чужими, но уверенными: прикинутые, широкоплечие, в чистых пуховиках, с блестящими кроссами. На их фоне пацаны из района выглядели простыми, неуклюжими — в куртках с рынка, в потёртых джинсах. Волк по хозяйки развалился в старом кресле, положив руку на спинку, и девчонки по бокам — две, если не три — уже хихикали, трогая его бицепсы. А он ухмылялся, снисходительно, будто знал, что он тут король. И вот в такие моменты Дане хотелось вмазать. Просто, чтоб заткнуть всё это ржание, чтоб ни Волка, ни этих баб не было. Шнур, конечно, молодец — всех собрал. Только вот, кажется, о равновесии он не думал: теперь девки на спортиках, а ему с пацанами — хрен с маслом. И поймав взгляд Блютуса, понял, что не один об этом думает. — Пойдём, шашлык жарить, что ли, — тяжело вздохнул Блютус, доставая шампура из шкафа. — Вот Шнур — кидало, — буркнул Пистолет, подхватывая тазик и косясь на Варю, что уже сидела в обнимку с каким-то накачанным типом. — Не кисни, — хмыкнул Данила, — я спайс взял. — Ооо! — оживился Блютус, уже весело вращая шампурами. — Красава, брат! Вот только дернув плечом, и ухватив краем глаза рыжую макушку, настрой опять пропал. Та сидела на коленях у Волка, проводя пальцем по его щеке и заливисто смеясь. Сука. Шлюха. Где-то в груди что-то щёлкнуло. Всё. Предел. Он развернулся и выскочил наружу, не глядя на тех, кто его звал. И будь это не Волк, а кто то другой, он бы даже внимание не обратил, просто тут уже вопрос чести. На улице воздух был тяжёлый, морозный. Февральский вечер давил тьмой. Единственный уличный фонарь у дороги еле теплил, в желтом свете кружились снежинки. Лампочка на крыльце мигала, но хоть как-то освещала мангал. Парни втроем стояли вокруг — переминались с ноги на ногу, топтались, грелись. — Главное, чтоб спортики не вышли, — буркнул Блютус, ковыряя сигарету, освобождая место для спайса, — Не охота мордобоя. — Да расслабься, — хмыкнул Пистолет, переворачивая шампуры, — им не до нас, девок зажимают. Но Даня все же оглянулся в сторону дома. Да, не хотелось мордобоя. Хотелось просто выдохнуть, забыться. Но злость всё равно жгла. Но сунув руку в карман и не обнаружив заветный пакетик, все же напрягся. Второй — тоже. Сердце кольнуло. Начал рыскать по всем карманам, проверять куртку, задние карманы джинс. Нет. — Сука… — выдохнул он. — Нет нихуя! — Может, выпал? — нахмурился Пистолет. — В тачке оставил? — Да нихуя… — буркнул Кокс, вспоминая как Волк еще в машине, будто случайно провёл рукой по бедру, чуть ниже. Тогда Даня не придал значения, списав на то что тачку заносило на гололеде. А теперь… — Пизда ему, — выдохнул Данила, и рванул обратно к дому. Дверь распахнулась с грохотом. Изнутри ударил жар и дым. Света почти не было — только мигающая светомузыка, от которой всё внутри переливалось дикими цветами. Музыка долбила, тяжёлая, с басом, что бил прямо в грудь. Народ уже поднажрался. Даня протискивался сквозь толпу, толкал плечами, злился. Дыхание сбилось, лицо перекошено. Кажется кто-то попытался зацепить его за рукав, но отмахнулся. Что то кажется говорили, но Кокс не слышал — всё сливалось в гул, в крики, в музыку. И почему то сознание цеплялась за это музыку. «Пусть тебя радуют в жизни надежды Но не будет у нас всё как прежде! Пусть судьба тебе дарит подарки: Будет так нежно, будет так сладко» Взгляд сразу зацепил Волка, что сидел, развалившись, Лиса на коленях, ухмыляется. И в голове у Данилы стало тихо. Злость сжалась в одну точку. Шаг, потом ещё один. И вся комната будто исчезла — остались только они двое. — Слышь, — прорычал Кокс, подходя к парню, стараясь выдавить из себя хоть какую-то решимость, на что Макс лениво поднял взгляд, слегка прищурившись, но было сразу понятно: из-за чего Даня злится. — Выйдем. — Кокс, отвянь, — скривившись, сказала Лиса, явно уверена в своём превосходстве. Только вот девочка ошиблась. Зол он был далеко не из-за неё. Ой как далеко не из-за нее. — Ну пошли, — хмыкнул Макс, легко скинув с себя надувшуюся от возмущения рыжую, и пошёл за Даней. На веранде музыка звучала уже приглушённо, но всё так же долбила в уши. Басы били по полу, отдаваясь в груди. Даня еле сдерживался, чтобы не зарядить парню в морду, но здравый смысл всё же удерживал — тут спортики, и силы, явно, не на его стороне. «Солнце ещё слепит глаза но уже не так греет Как тогда, ты помнишь, при нашей встрече? Кончилось лето, наступившая осень проливает дождь Или просто плачет, она наверное знала» — Мама не учила по чужим карманам не лазить? — прошипел Данила, глядя на Макса. Тот, засунув руки в карманы джинс, стоял расслабленный, будто вообще не при делах, спокойный до наглости. — А тебя мама не учила, что наркотики — это зло? — спокойно, даже чуть насмешливо, парировал тот. — Отдай, — процедил Кокс сквозь зубы. Этот тип бесил. До дрожи, до сжатых кулаков, до желания врезать так, чтоб не встал. — А ты забери, — ухмыльнулся Макс, дёрнув щекой и показав в руке яркую упаковку. Играет, сука. Издевается. Данила прикрыл глаза, глубоко вздохнул, пытаясь собраться, чтобы не дать волю кулакам. Но злость всё равно поднималась внутри, словно огонь, который невозможно потушить. Как же он бесит! И открыв глаза, увидел наглое лицо Макса, которое сверкало белыми зубами, верхние едва различимы через опухшую губу. Парень просто кайфует от этой игры. Данила резко дернул рукой, пытаясь выхватить упаковку, но вместо этого поймал только воздух. Волк мгновенно поднял руку вверх, реакция у него отменная. Вдобавок к этому, Данила только сейчас заметил, что Макс выше его почти на голову, а может и на полторы. Достать до упаковки ему пришлось бы прыгать как собачке, что выглядело бы просто смешно. — Ты заебал! — вспыхнул Кокс, ловя взгляд парня. Глаза — светло-карие, почти медовые. И зачем он вообще сейчас на этом зациклился? Может, потому что стоят они слишком близко? Так близко, что дыхание Макса касается его лица. Только вот теперь в этих карих глазах зрачки расширились, а улыбка медленно сползла. Может ли настроение человека меняться так резко? Словно по щелчку пальца? В одно мгновение игривый, почти фривольный, в другое — угрожающе серьёзный, хищный. «Пусть тебя радуют в жизни надежды Но не будет у нас всё как прежде!..» И почему сейчас Кокс фиксирует слух на слова песни? Почему сознание хочет уйти? Почему волнуют такие мелочи? Так что Данила не успел даже понять, как произошло превращение, как сильная рука Волка прижала его к деревянной стенке, перегородке между дверью на улицу и дверью в дом. Тяжёлое тело навалилось, дышит прямо в лицо — через нос, хрипло, будто зверь. Так близко, что Даня слышал, как у того частит дыхание. Даню так ещё никто не зажимал перед дракой. Он даже не мог пошевелить рукой, не говоря уже о том, чтобы нанести удар. Всё тело было заблокировано, и теперь любое движение казалось невозможным. А сознание все ловило слова песни. Бред какой то. Никто из них не сказал ни слова. Кокс потому что не понимал, что вообще происходит и что Макс задумал. Волк… хрен его знает, что он собирался вытворить. А музыка из дома продолжала давить, долбясь об стены, создавая фон для этого жёсткого напряжения. — Харе заниматься хуйней, — хрипло сказал Макс, а его зрачки теперь были настолько расширены, что почти заполнили радужку. Можно даже было подумал, что тот что-то принял, но Даня почему то был уверен — кроме пива и, может быть, сигареты, Макс ничего не употреблял. — Тебя забыл спросить… — выдохнул Данила, глядя прямо в глаза Волку. Что ему вообще нужно от него? Чего он добивается? — Раз забыл, буду напоминать, — прошептал Макс и опустил взгляд, всё так же не отрываясь от его губ. Чего так смотрит? Думает как лучше зубы выбить? Странный тип, явно неординарный и немного психически неустойчивый. Сначала тихий, почти игривый, а через мгновение уже резкий, хищный, нависающий телом. Данила даже не успел сообразить, как раздался резкий удар об стену, прямо у головы. На столько неожиданно, что он инстинктивно прикрыл глаза и резко выдохнул, ощущая, как воздух буквально выбивается из груди, так как Макс навалился всем телом, давя так, что Кокс не мог вдохнуть. Через мгновение Волк резко отстранился, открыл дверь дома и, с какой-то яростью, зашёл внутрь, хлопнув за собой дверью. Что с этим типом не так? И только теперь, словно что то отпустило, Данила, стоя на веранде, сжал кулаки, чувствуя как в груди стучит адреналин. Злость зашкаливала, грудь горела, а руки непроизвольно сжимались. Оставалось только тяжело дышать, не понимая, что только что произошло, но уже осознавая — с этим парнем шутки плохи. Волк вышел победителем из невидимой битвы ещё до того, как она началась, и теперь Даниле предстояло смириться с этим ощущением — ощущением полного контроля противника. А музыка все била басами, доходя до сознания. «А помнишь ту сцену, похожую на драму? Что этот мир мы создали с тобою сами? В любви ты клялась, даже слеза лилась! Вот это сцена, похожая на драму»