Колибри

Ну красавец, ничего не сказать. Рассматривая себя в зеркале утром следующего дня, Данила тихо вздохнул. Видок тот ещё — оба глаза заплыли, синячища под ними, будто крысеныш только что родился и сразу получил по морде от жизни. Лицо опухшее, нос надулся, щеки налились. — Пиздец, — только и смог выдавить он, глядя на своё отражение, проведя рукой по отросшим светлым волосам, свалявшимся после сна. — Получил пиздов всё-таки, — глумливо заметил Капуста, стоя в дверях, опершись на косяк и жуя пирожок. Масло капало ему на майку, но тот и не думал вытирать. — Щас ты получишь, — зло отозвался Кокс, проходя мимо и специально задев его плечом. Как же он его бесил. Сам не работает, сидит у матери на шее, а та только и рада — внимание же молодой парень обратил. Да плевать, что живёт у них тупо ради жилплощади, что работать не приходится. И мать бесит — такая дура, никого, кроме своего Валерки, не видит. Променила родного сына на хуй. Бесит. До дрожи в зубах бесит. Если бы батя был, всё было бы по-другому. Вот кто действительно понимал Даньку — Евгений Романович, его отец. На районе имел авторитет, дважды отсидел по воровской. Как же Данила радовался, когда тот вышел после первой ходки. Только вот радость длилась недолго — два месяца, и снова загремел. Потом ещё пять лет, потом снова вышел, повязался с блатными, натворил дел, но третий раз садиться не захотел — подался в бега. И вот уже четвёртый год — ни слуху, ни духу. Виделись они редко. От отсидки до отсидки, иногда на свиданиях в тюрьме. Мать — Татьяна — раньше ходила, даже обещала дождаться, но потом сдалась. Данила этого не мог простить. С каждой сигаретой, с каждой дракой — всё больше ненавидел её за то, что не дождалась. Но батю всё равно помнил добрым. Тот всегда учил: «Живи по понятиям, не бросай своих». Хотя сам, по сути, и бросил. Но Данила не хотел в это верить. Ему легче было жить в иллюзии, что отец где-то там, помнит, любит и скоро вернётся. Что заберёт его, как обещал, в Сочи — «будем там с тобой по-мужски жить, без этой херни, бабушку с собой заберём». Малой тогда верил. И до сих пор где-то внутри верит, хоть и не признаётся. — Куда опять вляпался? — безразлично спросила Татьяна, не поворачиваясь. Стояла у плиты, жарила пирожки, шипящее масло разбрызгивалось на газовой комфорке. — Тебе как будто есть дело, — огрызнулся Кокс, копаясь в ящике в поисках аптечки. — Ты прав. Мне нет дела, — всё тем же спокойным, безжизненным голосом ответила она, переворачивая пирожки. Возможно, Татьяна просто устала. От постоянных проблем, от сыновних косяков, от участкового под дверью, от соседей, от разговоров. А может, просто решила — хватит, пора пожить для себя. Тем более — сын совершеннолетний. Рукой она на него махнула давно — лет с четырнадцати, когда участковый уже в десятый раз приводил его домой после мордобоя. Парню не хватало отца. Сильной руки рядом, того, кто бы направил, кто бы сказал «стой, не туда идёшь». Хотя бы старшего брата, но так уж вышло — один он в семье. Если вообще это можно назвать семьёй. — Бодягой помажь морду, — всё-таки подала голос мать, выкладывая поджаренные пирожки на тарелку. Кокс не стал огрызаться. Просто молча достал мазь, как сказала. Хоть какая-то долька заботы от неё. А внутри — всё клокочет, давит, злость рвётся наружу. «Хоть вечером можно отвлечься», — подумал он. Шнур звал на дачу. Соберутся все свои: шашлык, банька, девки, музыка, самогон. Может, там получится хоть чуть-чуть отпустить всё это говно, хоть на пару часов. А как же хочется жить красиво. Не вот так — в облупленном гетто с вечным запахом жареного масла и кошачьей мочи, а по-человечески. Как, например, тот же Комар — мажор с райцентра. Разъезжает на блестящей тачке, новая куртка, телефон — не кнопочный, а сенсорный, блестит как витрина. Не думает, чем за свет платить или кто сегодня будет орать дома. У него жизнь будто другая, параллельная. А у Данилы — вечное болото. Бесит. Бесит всё. Бесит квартира, где ремонт последний раз делали, наверное, при Горбачёве, а может, ещё когда мать только школу закончила. Он устало оглядел кухню. Выцветшие жёлтые обои, местами отклеенные, в углу под потолком паутина. На подоконнике — облупленный горшок с мёртвым фикусом, от которого остались только сухие палки. Под ногами — старый линолеум, весь в пузырях и трещинах, посередине прикрытый ковриком, который давно надо было выкинуть. Плита — советская, с закопчёнными конфорками, духовка не работает уже лет десять. Над ней — выцветшая вытяжка, которая гудит, как трактор, и толком ничего не вытягивает. Холодильник «Минск» гудит с натугой, ручка примотана изолентой. На дверце — выцветшие магниты: «Сочи 1998», «Люблю маму», и календарик с попом. Запах жареных пирожков, масла и чего-то прогорклого впитался в стены, как в старое пальто. Данила вздохнул, оттолкнулся от стола и направился в прихожую. Там было ещё унылее. Старая вешалка с согнутыми крючками, где висели матерчатые куртки и старые пуховики. На полу — поцарапанный кафель, кое-где сколотый, рядом валялись ботинки, грязные, засохшие. Зеркало с облупленной рамой, мутное, в котором отражение будто через воду видно. Слева от двери — обшарпанная тумбочка, обклеена наклейками, на ней куча мелочи, ключи, чекушки из-под водки, пара сигаретных бычков. Бесит. Бесит всё. Даже собственная рожа в зеркале бесит — опухшая, синюшная, с фингалами под глазами. И костяшки на руках — сбитые, в крови. Нужно расслабиться. Быстрей бы вечер — с пацанами, под дымок. Вот бы косяк, чтоб сразу в башку дало… только уже и трава не берёт. Ни хера не прет. — Я ушёл, — бросил он, кину в полку тюбик мази, натянул старые кроссовки «Адидас», и хлопнул дверью. Подъезд встретил вонью мочи, плесени и тухлых тряпок. Лампочка на втором этаже мигала, как на дискотеке, где-то за стеной орали — опять соседи что-то не поделили. Бабка снизу, наверное, снова кричит, что её кошку отравили. И всё это — каждый день, одно и то же. Бесит. Толкнув тяжелую железную дверь, Данила вышел наружу. В лицо сразу ударил морозный февральский ветер — резкий, злой, кусучий. Хоть мозги немного остудить. Двор все тот же. Кривые «Жигули» под окнами, лавка у подъезда, облупленная синей краской, где днём сидят бабки, а вечером — свои, с пивом и семками. Детская площадка с ржавой горкой и поломанными качелями. За домом — длинный ряд гаражей, дальше — ларёк с надписью «ТАБАК», поблёкшей, но всё ещё видной. Ларёк этот стоял тут лет двадцать, стеклянный, весь облупленный, витрина заклеена упаковками сигарет — «Прима», «Космос», «Мальборо», рядом — яркие, кислотные пакетики со спайсами: “Crazy Fly”, “Yellow Demon”, “Сон самурая”, “Blue Fire”, и ещё какой-то с психоделическим смайликом — “Занос”. Данила подошёл, постучал в маленькое пластиковое окошко. Изнутри послышался сиплый голос: — Чё надо? — Женщина, лет сорока пяти, тучная, с грязными волосами и прокуренным голосом, выглянула, не особо заинтересованно. На ней халат в цветочек, щеки красные, ногти облезшие. — “Blue Fire” дай, — коротко бросил Данила. — Сколько? — Один. Она молча развернулась, пошарила где-то в ящике, достала яркую упаковку с пламенным логотипом, будто из комиксов. Без всяких слов сунула в окошко. Кокс достал из кармана мятые две тысячи, протянул ей, та быстро сунула купюры в коробку из-под конфет. Ни кассы, ни сдачи. Пакетик был лёгкий, шуршащий, с глянцевой поверхностью, пах химией и чем-то сладким. Данила спрятал его в карман джинсов, кивнул и пошёл обратно, не оборачиваясь. Ветер резал щеки, снег хрустел под подошвами, а внутри всё всё равно не отпускало. Бесит этот мир. Но вечером — может, хоть немного отпустит. Пальцы на ногах уже замерзли, а тепло от трубы, где Данила засел, уже не спасало. Домой идти не хотелось, так что оставшееся время до пьянки он решил коротать тут. Только вот внимание привлекли мелкие пацаны, что вылезли из кладовки в пятиэтажке напротив. Выхватив взглядом знакомую ушанку и явно не по размеру огромную куртку, пацану она великовата — плечи куртки выпирали, рукава болтались. — Эй! — свистнул он в сторону мальчишек и тут же подорвался с места. Увидев его, пацаны дали деру, но ловкая рука перехватила двоих за капюшоны. Шапка-ушанка у Толика спала на глаза, а сам худой пацан висел на натянутой куртке, еле держась на ногах. — Чё опять там делали? — грозно спросил Даня, встряхнув парней. — И вы — стоять! Гаркая на остальных троих, таких же мелких и в несуразно больших куртках, собираясь не давать им убежать. Те и не собирались слушать: один, обернувшись, показал фак и дал дёру. — Щас палец оторву! — крикнул он в их сторону, но всё же, вздохнув, перевёл взгляд на тех двоих, кого держал. — Пошёл в жопу! — крикнул Толик, пытаясь вырваться из захвата, смешно извиваясь и поправляя шапку. — Отпусти, пидор! — подхватил Славка, размахивая своими маленькими кулачками в сторону парня, который отпускать их и не думал. — Опять клей пыхали? — грозно спросил Кокс, встряхнув захваченных. — Отвянь, — буркнул Толик, выдохнувшись, повис на куртке, еле доставая носком ботинок до земли — и те были ему велики. — Совсем уже мозги клеем разъело? Еще раз увижу — уши оторву. И друзьям своим передайте, — грозно сказал Данила и всё же отпустил парней. Те собрались бежать, но Славка вдруг обернулся и заулыбался во весь рот, показывая не все зубы. — Кокс, а дай травку покурить, — выпалил он. Ну совсем дети обнаглели! Он им тут пизды вставляет за то, что они в очередной раз лезут в кладовку, где ночами спят бомжи, валяются шприцы, а они ещё и такое просят. — Че, совсем попутал? — офигел Данила; даже дар речи потерял. — Ну че тебе жалко что ли? — насупился Толик, поправляя шапку, что вечно спадала на глаза. — Ты у меня тамагочи забрал, а за него всего лишь косяк прошу! — Так съебните отсюда и чтоб тут больше не появлялись, — нахмурившись и сделав шаг вперёд, пригрозил Данька. — Ну и козёл ты! Правильно, что тебе по морде Волк влупил! — бросил Славка и тут же дал дёру, как только Даня собрался его перехватить и дать подзатыльник. — Вот шпана мелкая! Уши оторву! — крикнул в спину мальчишек, на что те только весело захохотали. Толик даже обернулся и показал фак. — Пошёл в жопу! — выкрикнул пацан и помчался за другом. Ну пиздец. Уже все на районе думают, что Волк отметелил Кокса, хотя и тот получил нехило. Сплетни всегда разлетаются криво и приврут обязательно. Не удивительно, если через неделю скажут, что Кокс на коленях перед Волком ходил и просил прощения. Бесит. Тяжело вздохнув, парень перевёл взгляд на мелкую деревянную дверь кладовки. Надо бы её заколотить — только толку нет. Он уже заколачивал её не раз, но бомжи каждый раз вскрывали, а то ли дети могли. Сырой февральский воздух резал горло, редкие фонари тускло моргали, освещая разбитый асфальт, припорошенный грязным снегом. Вдали глухо гавкала собака, где-то наверху хлопнула форточка, и запах перегара с кухни перекрыл даже мороз. Сидя лавке у подъезда, Данила втянув голову в воротник куртки. Пальцы с зажатыми «Примой» уже задубели, но он всё равно курил, выпуская сизые струи дыма, что стелились в холоде. Под ногами растянулась грязная наледь, на лавке — выжженные дыры от бычков, а сзади, на стене, чернела надпись: «ЦОЙ ЖИВ» — старая, почти стёртая, но всё ещё читаемая. Где-то в подъезде хлопнула дверь, заорала бабка, ругая соседских детей. Всё как всегда — уныло, серо и будто бы бесконечно одинаково. Кокс докурил сигарету, раздавил хабарик под подошвой и уже собирался встать, когда вдруг у тротуара загудела красная «шестёрка». Музыка из салона била по ушам басом — что-то из старого CENTR’а, с характерным хрипом магнитолы. В машине мигали цветные диоды, в салоне клубился дым. Даня криво усмехнулся и медленно поднялся, хрустнув шеей, сунув руки в карманы, подошёл к машине. Открыв переднюю дверь, плюхнулся на пассажирское сиденье, где пахло табаком, потом и дешёвым «Освежителем лесной бриз». — Здарова! — заголосил Шнур, весело хлопая его по плечу. С задних сидений тут же посыпались приветствия, смех, протянутые руки и хлопки по спине. — Так правду говорят, Волк тебе пиздов дал! — гоготнул Блютус, долговязый пацан с заднего, у кого переднего зуба не было, зато наглости — через край. — Пиздят они, — буркнул Данила, глядя в окно на мелькающие серые дома, — схлопнулись раз на раз. Морду его видели? — Я видал, — вставил Пистолет — пузатый парниша, кликуху который заработал еще в десять лет, когда они с пацанами взрывали петарды, вот одна у него в руке и взорвалась, оставив только два пальца. — У него губа верхняя зашита! У Дани по лицу скользнула едва заметная ухмылка. Ну хоть что-то приятное за день — значит, не зря вмазал. Сразу на душе легче. — Ща заедем за пацанами и двинем на дачу, — бросил Шнур, выруливая со двора. — Остальные уже там. И похрен, что мест в машине не было — привычное дело. Они так катались не первый год, бывало и по десять человек набивалось в «шестёрку»: кто на коленях, кто полубоком, кто вообще на ручнике сидел. Машина гремела, скрипела, но ехала. Тачка — это тебе не игрушка. Это как статус, как символ: у кого есть — тот король, у кого нет — тот пассажир. А у Шнура была, пусть старая, красная «шестёрка», на которой краска уже тускнела и местами шелушилась, но на фоне облезлого двора и серых домов — она выглядела почти как Ferrari. Её знали все в округе, и все знали, что если «шестёрка» с громким басом пролетает мимо, значит, свои едет — Шнур. Даня вытянув ноги, глядел в мутное окно, по которому пробегали отражения фонарей. На улице темнело, дома проплывали мимо — одинаковые, облезлые, унылые. Отопление где-то шипело, чадили трубы, прохожие шли, втянув головы в воротники. Всё это до боли знакомое, до тошноты родное. Шнур молчал. Хмурый, сжатый, руки на руле будто приросли. Обычно он болтал, шутил, подколы отпускал, но сейчас был какой-то другой — напряжённый. Данила заметил, но не стал спрашивать. Да и что спрашивать? Если что серьёзное — сам скажет. Не скажет — значит, не твоё дело. Только когда выехали за поворот, в соседний район, и машина плавно подкатила к точно такой же пятиэтажке, как и их собственная — серой, облупленной, с выбитыми стеклами на подъезде и кривыми балконами. На улице было тихо, только где-то во дворе гавкала собака и слышно было, как на ветру хлопает железная дверь мусорки. Вот только когда из тени дома показались четверо, что шли уверенно, неторопливо, прямо в сторону машины, Данила почему то напрягся, сам не понял из за чего. — Кокс… только не мороси, — вдруг тихо, почти шёпотом, сказал Шнур, не отводя взгляда от дороги. Данила хотел уже спросить из за чего именно, но не успел. Передняя дверь со стороны пассажира резко дёрнулась и открылась. Холодный воздух ворвался в салон, перемешав запах перегретого бензина и дешёвого дезика. Даня поднял глаза — и застыл. Лицо у Макса выглядело не лучше, чем у самого Кокса: губа опухла, выпирала вперёд, замазана зелёнкой; нос поцарапан, глаза как у зверя, который был удивлен. На секунду они оба просто смотрели друг на друга — оценивая, будто снова мерялись взглядами перед дракой. Тишина была такая, что даже мотор гудел тише. Потом лицо Волка из удивлённого медленно перешло в знакомую злость. У Даньки, кажется, отражение то же самое — тоже злое, усталое, перекошенное. — Хули надо? — забычил Кокс, откинувшись в кресле. — Занято. Волк хмыкнул. Улыбнулся — точнее, попытался, но морщился, видно, больно было даже губой шевелить. И от этого Дане стало только лучше на душе, будто сладко внутри ёкнуло. — Да мне насрать, — фыркнул Макс, и прежде чем кто-то успел понять, что он делает, ловко сместился, плечом вытесняя Даню вбок. Парень чуть не сел задом на рычаг коробки, но тут же сильные руки — чужие, крепкие — подхватили его и усадили обратно, но уже не на кресло. На колени Волку. — Ты чё, ахуел?! — взвинтился Кокс, упираясь локтями в живот парня, пытаясь освободиться. Но тот только сильнее сжал, удерживая. Сзади все заржали — Блютус захрюкал, Пистолет хлопнул себя по колену. И парни, что залезли назад к пацанам, тоже начали угорать. Даже Шнур фыркнул, глянув на своих пацанов в зеркало заднего вида. — Да не дергайся ты, девочка, — хмыкнул Волк, скрестив руки у него на животе, словно специально издеваясь. Пахло бензином, мужским потом и сигаретами. Горячее дыхание щекотало шею, и от этого Данила только сильнее сжимал зубы. — Двинули, — бросил Макс, даже не глядя на Шнура. Тот молча кивнул и нажал на газ. Машина дернулась, колёса взвизгнули на снегу. А внутри, в салоне, где все хохотали, Даня сидел напряжённый, с каменным лицом. Бесит. Всё бесит. Бесит Волк, что так держит, будто специально показывает — кто теперь сильнее. Бесит, что Шнур ржёт. Бесит, что, похоже, только ему одному в этой грёбаной машине не смешно.