My Obsession😈

Особняк Фабиано Альвареса прятался за коваными воротами, увитыми бугенвиллеей, его стены шептали о богатстве и секретах. В роскошной спальне, где воздух пропитан ароматом сандала и дорогого рома, настенные часы показывали одиннадцать часов вечера. Альфредо организовал им встречу сегодня вечером и довольно улыбнулся, зная, что сделка уже заключена, и внушительная сумма за юношу была у него в кармане: Фабиано всегда хотел мальчика именно из России, стройного, с нежными невинными чертами лица, желательно сироту без родственников и остро нуждающего в финансовой помощи. Такие всегда безотказны и очень покорны. Альфредо исполнил его каприз в полном объёме. Ему не впервые доставлять «экзотические игрушки» для богатой и привередливой элиты. А Максим... Максиму была как воздух необходима новая жизнь, чтобы заглушить личную боль, и звукозаписывающая студия с качественной аппаратурой, где он мог бы воплощать своё творчество и осуществить мечту: записать свой сольный альбом. Но в обмен за всё это — тело. Юное, покорное, без права отказа. «Ты будешь моим вдохновением» — сказал Фабиано, и юноша согласился, даже не осознавая всех последствий этого соглашения. В тот день, он словно подписал контракт с Дьяволом, где не прочитал основные условия написанные мелким шрифтом. Теперь, в полумраке огромной спальни, освещённой лишь мерцанием свечей в хрустальных канделябрах, Максим стоял на четвереньках на роскошной постели — ложе из чёрного шёлка, с ароматом иланг-иланга. Его колени утопали в мягкости простыней, а спина изящно выгнулась в ожидании. Оверсайз-рубашка, полупрозрачная, с золотой вышивкой, которую подобрал для него Фабиано, сбилась на стройной талии. Юноша глубоко дышал, чувствуя, как пальцы мужчины похотливо гладят его ягодицам. — ¡Mi putito precioso! (Моя драгоценная шлюшка!) — прорычал мужчина, стоя на коленях позади. Его тело — крепкое, несмотря на годы, с седеющими волосами на груди и шрамами от страстей молодости — было воплощением доминирования. Коллекционер, чьи стены увешаны полотнами Пикассо и фото обнажённых юношей, наконец-то воплощал очередную фантазию: юное тело, сломанное и покорное, как редкий экспонат в его галерее. Два пальца мужчины смазанные лубрикантом, начали проникать в Максима без предупреждения — резко, растягивая тесное кольцо мышц, проникая глубоко и настойчиво. Фабиано крутил ими внутри, надавливая на стенки, чувствуя, как юноша сжимается и тихо стонет в ответ. — ¡Qué rico, tan apretado para mí! (Как вкусно, такой тесный для меня!) Максим закусил губу и издал стон — фальшивый, театральный, с придыханием, лишь бы угодить: — Аххх... да, Фабиано... глубже... Ммм.. Юноша закрыл глаза, внутри всё было напряжено, он не мог расслабиться и попытался представить Альфредо: его тёплые руки на бёдрах, горячие поцелуи по спине, а не это неприятное вторжение. Чтобы усилить иллюзию, он сам поддался назад, насаживаясь на пальцы, имитируя жадность и удовольствие. Фабиано вынул пальцы и сразу заменил их собой. Его член — толстый, венозный, с набухшей головкой, упирался в Максима, дразня, скользя по нежной коже. Одной рукой он схватил основание своего ствола, направляя, а другой сильно сжал ягодицу юноши, оставляя белые следы, что вот-вот расцветут синяками. Мужчина с нетерпением начал вводить свой член, не давая Максиму расслабиться, он проникал всё глубже, чувствуя, как мышцы плотно обхватили его. Юноша приоткрыл губы и шумно выдохнул, чувствуя резкое проникновение. Пальцы вцепились в шёлк, комкая ткань, пока член Фабиано заполнял его целиком, упираясь в простату с такой силой, что мир вспыхнул белым. Мужчина не дал ему опомниться: он сразу же начал быстро двигаться — быстро, жёстко, грубо, его бёдра со шлепками врезались о ягодицы. Член мужчины интенсивно скользил внутрь, растягивая и терзая — заставляя юношу выгибаться сильнее. Максим закрыл глаза и снова представил себе Альфредо — его руки, запах одеколона, — он попытался сосредоточиться на этом, чтобы почувствовать хоть намёк на возбуждение. Его собственный член стал твёрже, но удовольствие от этого секса казалось далёким, как Мадрид от Москвы. Фабиано наклонился ближе, его грудь прижалась к выгнутой спине, а зубы жадно впились в плечо — оставляя следы, как клеймо. Одной рукой он обхватил талию Максима, и сжал пальцами его член — твёрдый, пульсирующий, — он начал двигать рукой, сжимая у основания, проводя большим пальцем по головке, размазывая влагу: — ¡Eres tan apretado, mi niño! (Ты такой тугой, мой мальчик!) Юноша застонал, с преувеличеним, чтобы создать видимость того, что ему очень хорошо: — Ммм... Фабиано... Даа... Мужчина жёстко шлёпнул ладнью по ягодице, заставив юношу вздрогнуть. Мышцы сильнее сжались вокруг члена, усиливая трение. Максим наигранно стонал и хотел только одного: чтоб это всё поскорее закончилось. Толчки стали неумолимы — Фабиано вбивался в него, как поршень, врываясь до упора. Он схватил дреды Максима, грубо оттягивая голову назад, вынуждая его выгнуться сильнее. Он брал его всё яростнее, бёдра молотили, а член пульсировал внутри, растягивая стенки до предела, касаясь каждого нерва. — Аааах... Дааа... Дааа... — простонал Максим, фальшиво растягивая гласные, как это делают актёры в порно. «Сука... Когда же ты наконец закончишь...» — с отвращением думал юноша, кусая губы. Он не ожидал, что этот мужчина в столь солидном возрасте способен на такой длительный жёсткий секс. «Нажрался таблеток?! Или реально настолько дикий?!» — с этой мыслью, Максим закрыл глаза и снова представил себе Альфредо сзади — его шепот "querido" на ухо, поцелуи в шею, — он начал активнее поддаваться бёдрами, сжимая мышцы вокруг члена Фабиано, чтобы тот кончил как можно скорее. Тело юноши начало отзываться: мышцы внутри запульсировали, оргазм начал накрывать. Максим обхватил свой член пальцами и сделав несколько движений, громко застонал, запрокинув голову назад: сперма брызнула на чёрный шёлк простыни. — ¡Voy a llenarte, puta! (Я заполню тебя, шлюха!) — выдохнул Фабиано. Он вонзился глубоко, до упора, его тело напряглось, и горячие струи хлынули внутрь, заполняя пульсирующую плоть. Мужчина зарычал, впиваясь пальцами в бёдра, и замер, тяжело и хрипло дыша, пока оргазм не утих. Фабиано медленно вынул свой член и рухнул на большую мягкую подушку, его руки оставались властными — гладили, сжимали тело юноши, напоминая о сделке. Максим лежал прерывисто дыша, тело ныло от растяжения, от сильных шлепков, но в этой боли была цена за новую жизнь. Фабиано удовлетворённо прошептал: — Ты мой вдохновение... mi amor... Очень хороший... Максим приподнялся на локтях, дреды упали на лицо, а серые глаза, подчёркнутые длинными ресницами, взглянули на Фабиано: — Фабиано... можно... можно мне в душ? Пожалуйста. Мутные от оргазма глаза мужчины скользнули по телу Максима с удовлетворённой улыбкой. Он провёл ладонью по щеке юноши, словно напоминая о собственности и лениво кивнул: — Mi tesoro... Конечно. Иди. Юноша ничего не ответил, только соскользнул с кровати, ноги подкосились на миг, и он опёрся о край, чувствуя, как сперма Фабиано начинает вытекать — тёплая, мерзкая, унизительная. Он побрёл к двери ванной, босиком по холодному мрамору коридора. Каждый шаг отдавался болью внутри, но это было ничто по сравнению с тошнотой, что подкатывала к горлу. «Мерзость, мерзость, сука, какая же это мерзость!» — мысленно сокрушался он, пальцы сжались в кулаки. Роскошная ванная Фабиано была как дворец из журнала: стены из белого мрамора с золотыми прожилками, в центре огромная ванна в форме раковины, и большая стеклянная кабина с форсунками на всех уровнях. Зеркало — целая стена, от пола до потолка, отражало его целиком, без пощады. Максим остановился перед ним, и то, что он увидел, ударило, как пощёчина. Лицо — бледное, с румянцем на щеках от недавнего жара, губы распухшие, дреды — в беспорядке, прилипли к шее и плечам, а под глазами — тени, как от бессонных ночей в интернате. Синяки на бёдрах, красные полосы от шлепков на ягодицах, и эта цифра "13" внизу живота — как символ его первой, чистой любви к Давиду. Юноша выглядел... грязным. Как будто Фабиано оставил на нём не следы, а метку — вечную, противную, от которой безумно тошнило. Желудок сжался, и Максим почувствовал как это чувство подступает всё сильнее, он резко отвернулся к унитазу, и его вырвало. «Сука.. Как же всё это отвратительно...» — подумал он, споласкивая рот водой. В зеркале отражение смотрело с отвращением — серые глаза, полные слёз и ненависти к себе, к этой сделке, к тому, что он позволил. «Блядь, Альфредо, ты же по-любому знал что это за человек, почему ты мне ничего не сказал?! Почему ты не предупредил меня что такое возможно?! Да я бы в жизни к этому ублюдку не поехал!» — с горечью подумал Максим, даже не догадываясь о том, что Альфредо был заинтересован в этом больше всего. То, какие деньги платятся этому испанцу за торговлю молодыми и наивными людьми, стоит только догадываться. Максим зашел в душевую кабину, включив воду — обжигающе горячую, чтобы содрать кожу, если нужно. Струи хлынули со всех сторон. Пар заполнил пространство, зеркало запотело, скрывая отражение, и юноша наконец выдохнул. Он схватил гель для душа — дорогой, с ароматом сандала и цитруса, — и намылил тело, начиная с волос: пальцы запутались в дредах, массируя кожу головы, смывая запах Фабиано. Вода стекала по лицу, смешиваясь со слезами, что он не сдерживал — тихие, без всхлипов. Руки спустились ниже: шея, плечи, грудь — он тёр кожу мочалкой до красноты, но чувство мерзости не покидало. Живот, бёдра, он нажимал сильнее, словно пытаясь втереть чистоту в поры. Он взял насадку с напором, направил её — осторожно, позволяя струям проникнуть и промыть изнутри. Дрожащие пальцы скользнули внутрь, вымывая, очищая от остатков семени. Он мыл себя снаружи и внутри, отчаянно, словно это был ритуал изгнания демона. «Я чистый. Я чистый. Я чистый. Я принадлежу только себе.» — юноша мысленно повторял это, слово мантру под шум воды. Наконец, он выключил душ, вышел, завернулся в огромный белый халат — мягкий, как облако, — и сел на край ванны, уставившись в запотевшее зеркало. Отражение смутное, но уже своё: с мокрыми дредами, прижатыми к плечам, с глазами, что блестели не от унижения, а от решимости. Тошнота ушла, оставив пустоту. «Это какой-то п*здец... Что мне делать... А может к чёрту всё... Может лучше уехать обратно в Москву?! Нахер мне это всё надо?! Я не хочу больше чувствовать этот мерзкий ужас...» — нервно подумал юноша, но тут же одёрнул себя: «А что меня ждёт в Москве? Что я там буду делать?! Тем более уже сделано то, чего не изменить... Я уже переступил эту грань... Бл*дь... » — мысли беспокойно метались в голове Максима. Он встал, вытер лицо полотенцем и вернулся в спальню, где Фабиано уже спал в отключке. Взгляд юноши скользнул по нему — и замер в отвращении. Желудок снова сжался, тошнота подкатила, и Максим отвернулся, не в силах даже смотреть: эти руки, что только что хватали его, эти губы которые шептали грязные слова. Он сделал шаг в сторону, подальше от кровати, и медленно подошёл к столу — низкому, резному, из тёмного дерева, где стояла бутылка вина, наполовину пустая, с тёмно-красным осадком на дне. То самое вино, которое когда-то Максим пил с Альфредо — густое, тяжёлое риоха, с привкусом дуба и ягод, что должно было расслабить. Юноша схватил бутылку и поднёс к губам, выпивая остатки большими глотками прямо с горла, — жадно, с желанием снять это жуткое чувство отвращения. Он закашлялся, но глотнул ещё, чувствуя, как алкоголь растекается по венам, притупляя боль внутри. — Альфредо... Забери меня отсюда... — прошептал он тихо, ставя пустую бутылку с громким стуком. Максим взял свой телефон и зашёл WhatsApp, чат с Альфредо — его "спасителем", его стабильностью — открылся мгновенно. Максим: Фред, пожалуйста, забери меня прямо сейчас. Я не могу здесь оставаться. Альфредо: Что случилось? Ты в порядке? Фабиано что-то сделал? Максим: Просто забери меня, Фред. Пожалуйста. Не спрашивай, просто приезжай. Сейчас. Альфредо: Максим, я не могу забрать тебя сейчас. Приеду завтра днём, около двух. Фабиано сказал, что ты останешься на ночь, а завтра у вас фотосессия. Максим уставился на экран, дыхание перехватило, как удар в солнечное сплетение. "Завтра днём". "Фабиано сказал". Телефон чуть не выскользнул из рук. Напряжение сковало мышцы. «Что значит завтра днём?! Почему не сегодня , почему не сейчас?! И вообще, меня кто-то спрашивал, хочу ли я этого всего?! Значит ты знал заранее, что я буду тут всю ночь?!» Юноша чувствовал себя преданным и раздавленным. «Почему он мне ничего не сказал?! Почему позволил оставить меня тут?! Получается он всё знал... И был не против...» –разочарованно подумал Максим и медленно опустился на диван, обхватив голову руками. *** Максим встал утром, тело всё ещё ныло — синяки на бёдрах скрылись под тканью, но память жгла ярче. Теперь он стоял перед огромным зеркалом в гардеробной — увешанной вешалками с авангардными творениями Фабиано: шёлковые плащи с вышивкой в форме шипов, оверсайз-пальто из металлизированной кожи, что переливалась, как чешуя дракона. Максим был полностью одет в одну из его коллекций — линию, вдохновлённую уличным бунтом и haute couture, где хаос встречался с роскошью. На нём был свободный жакет из чёрного бархата, усыпанными серебряными шипами, что цеплялись за дреды, под ним — белая рубашка из полупрозрачного шифона, с глубоким V-вырезом. Джинсы, облегающие бёдра, с ремнём из цепей, что позвякивали при движении. На ногах — кроссовки из кожи, с пряжками в форме крестов. Всё это сидело на нём идеально — но совершенно не нравилось юноше. «Вообще не моё... Хрень какая-то... » — подумал Максим, поворачиваясь боком, разглядывая, как ткань жакета облегает плечи, а шипы ловят свет, отбрасывая блики. Внутри всё сжималось: отвращение к Фабиано, который стоял позади в халате, потягивая кофе из фарфоровой чашки, его глаза — жадные, оценивающие — скользили по отражению Максима, как по картине на аукционе. — Красиво. Идеально. — пробормотал мужчина, подходя ближе, отчего Максим инстинктивно отстранился. Фабиано улыбнулся и достал из кармана халата бархатную чёрную коробочку. Он открыл её с лёгким щелчком и внутри блеснул браслет — Clash de Cartier, модель из родированного 18-каратного белого золота, шириной 8 мм, где гладкие бусы чередовались с острыми шипами, создавая дерзкую, бунтарскую сетку. Тонкий, но массивный, с гравировкой внутри — "Cartier de Paris" — он был воплощением той же "clash" эстетики: конфликт мягкости и агрессии, роскоши и бунта, идеально подходящий к стилю Максима. Пальцы мужчины сомкнулись на запястье юноши, защёлкнув браслет с тихим клацаньем. Металл лёг холодно, но плотно, отражая свет ламп. Фабиано отступил, довольно любуясь: — Нравится? Максим опустил взгляд на браслет — повернул руку, затем перевёл взгляд на упаковку: коробочка валялась на туалетном столике, открытая, с этикеткой, что свисала, как приговор:"Clash de Cartier Bracelet, Medium Model. Rhodiumized 18K White Gold. Price: 12 200.00 €". Цифры ударили, как пощёчина: двенадцать тысяч двести евро. За штуку металла на запястье. Сердце сжалось — не от восторга, а от чувства нарастающей тревоги. Он поднял глаза на Фабиано, губы дрогнули, но слова застряли — стыд и ярость смешались, внутри. Фабиано заметил его взгляд, усмехнулся шире, подходя ближе, и положил руку на плечо Максима — слишком интимно, слишком собственнически: — Это подарок, mi amor. — Gracias, muy bonita... (спасибо, очень красиво) – тихо ответил юноша фразой, которую учил с Альфредо в Москве. Она пригодилась как никогда. Фабиано подошёл ближе — слишком близко, его дыхание, пропитанное кофе и табаком, коснулось уха Максима, заставив кожу на шее покрыться мурашками отвращения. Губы прижались к нежной коже, где была татуировка бриллианта, оставляя влажный след поцелуя, что жёг, словно клеймо. — Mi dulce niño... (Мой сладкий мальчик..) — прошептал он, с улыбкой собственника, видя в Максиме не человека, а трофей, — Иди вниз. Тебя ждут. Максим кивнул, чувствуя, как горит поцелуй на шее. В голове вспыхнул ценник браслета, и юноша понимал, что это не подарок от души, не порыв страсти. Это хладнокровная покупка. Настроения не было никакого — только неприятная пустота. Юноша вышел из комнаты, не оглядываясь. Холл особняка встретил его прохладой и эхом шагов: высокие потолки с фресками нимф и богов, хрустальная люстра, что переливалась в лучах утреннего солнца, проникающего сквозь витражи. У подножия широкой лестницы, стоял человек — ассистент Фабиано, средних лет испанец в чёрной рубашке и брюках, с планшетом в руках и наушником в ухе. Его взгляд был профессиональным, отстранённым: — Maxim? Por aquí, por favor (Максим? Сюда, пожалуйста). Ассистент указал на стеклянные двери в сад, и Максим последовал, стараясь держаться — но внутри всё трещало, как лёд под ногами. Они прошли через холл молча, ассистент что-то бормотал в наушник, и открыл дверь, выпуская в сад. Сад Фабиано был как сцена из фильма о потерянном рае: пышные пальмы качались под лёгким бризом, белые колонны из мрамора обрамляли площадку, усыпанную лепестками бугенвиллеи, а в центре — импровизированная студия. Огромные софтбоксы с рассеянным светом стояли на треногах, белый фон из шёлка колыхался от ветра, как парус, ассистенты — четверо молодых людей в чёрном — суетились, настраивая камеру на штативе и разбрасывая реквизит: цепи, как те, что на Максиме, и зеркальные панели, отражающие небо. Вокруг уже вились визажисты — две женщины с кейсами, подбежали с кистями и спонжами, маскируя синяки под глазами и подчёркивая взгляд, вторая фиксировала дреды. Ассистенты подносили воду, полотенца, даже веер, разгоняя жару, их шаги топтали траву, голоса сливались в гул: "¡Luz lista!" (Свет готов!) Максим стоял в центре, как манекен на ветру, стараясь держаться спокойно. Через несколько минут двери особняка распахнулись, и вышел Фабиано — в лёгком льняном костюме цвета слоновой кости, и бокалом вина в руке. Он был мастером не только ткани, но и объектива. Фабиано хлопнул в ладоши, его голос разнёсся над садом, — грубый, требовательный: — Está todo listo? Empecemos! (Всё готово? Начинаем!) Съёмка началась мгновенно, — под неумолимым взглядом Фабиано, что стоял в тени пальмы. Щелчки затвора — как пули, вспышки софтбоксов ослепляли, ассистенты подбегали, поправляя: один расправлял жакет, другой подкидывал лепестки бугенвиллеи под ноги, третий держал отражатель. Максим позировал, выполнял команды Фабиано, — серые глаза устремлены в объектив с фальшивым вызовом. Мужчина показал жест Максиму, чтобы тот повторил его: — Crea un "secreto"! (Сделай «секрет») Максим замер и понимающе кивнул. Он указательным пальцем коснулся пухлых губ — жест молчания, который вышел интимным, загадочным, как шёпот в темноте, — внутри всё сжалось: отсылка к ночи, к той постели, что эхом отозвались в голове. Фабиано ухмыльнулся за камерой, щелкая кадр: — Perfecto! (Идеально!) Только "свои" поймут эту пасхалку — палец на губах, как клятва молчания. Символизм был его фирменным штрихом: в каждом фото — скрытый намёк, паутина отсылок, что раскрывали только посвящённые, и этот жест стал новой нитью в паутине, связывающей Максима с ним. Процесс длился два часа— удушливый, под солнцем, что уже жгло плечи, вспышки слепили. Наконец, фотосессия подошла к концу. Ассистенты подбежали с полотенцем и водой, а Фабиано подошёл к юноше и похлопал по плечу: — Bien hecho, lo lograste! Очень хорошо! (Молодец, ты справился!) Максим кивнул и слабо улыбнулся. Он взял бутылку воды и начал жадно пить. Фабиано жестом указал ему на двери особняка, приглашая войти внутрь. Юноша медленно плёлся сзади, стараясь не смотреть на мужчину. «Скорее бы уйти. Скорее бы это кончилось» — подумал он, сжимая кулаки. Они прошли через холл в столовую — просторную, как зал для приёмов, с длинным столом, накрытым белоснежной льняной скатертью. Высокие окна выходили на сад, тяжёлые шторы из бархата колыхались от сквозняка, а на стенах висели картины — абстрактные полотна с намёками на обнажённые тела. В воздухе витал аромат цитрусов и жареного миндаля. Персонал в чёрных униформах — уже ждали: один разлил сок в хрустальные бокалы, с мякотью мандаринов и лёгкой пенкой от лайма; другой подал блюда на серебряных подносах. Фабиано опустился в кресло во главе стола, жестом пригласив Максима сесть — не рядом, но достаточно близко, чтобы чувствовать его взгляд. Обед был изысканным: на фарфоровых блюдах лежали тонкие ломтики мраморного стейка, рядом — свежий хлеб с хрустящей корочкой, политый оливковым маслом из Андалусии и посыпанный морской солью, салат из рукколы и тонко нарезанных фенхелей, с дольками грейпфрута и гравировкой пармезана. Главное блюдо — миниатюрная паэлья: рис цвета золота от шафрана, с креветками, мидиями на створках и нежным кальмаром, пропитанным бульоном из морепродуктов, с нотками паприки. Рядом мисочки с айоли, кремовым и острым, и свежие фрукты: манго, нарезанное кубиками, сочные гроздья винограда муската. Всё это дышало Испанией — жаркой, чувственной, но для Максима сейчас это не приносило абсолютно никакого восторга. Фабиано взял вилку и отрезая кусок стейка, улыбнулся: — Ешь, mi niño. Это вкусно. Альфредо едет за тобой. Максим замер, вилка с рисом паэльи повисла в воздухе. Облегчение накатило волной — тёплой, спасительной. «Наконец-то я уйду отсюда» — подумал Максим, его дыхание выровнялось, плечи расслабились, серые глаза на миг потеплели, но злость и обида на Альфредо кольнула в груди: «Приедет. Как ни в чём не бывало. После того, что он всё знал — и сдал меня этому уроду... » — Максим... mi querido chico... (мой милый мальчик) — начал Фабиано, не отрывая взгляда от юноши, — Muy sexy... Ты нравишься... Очень вкусный мальчик. Мы ещё видеться с тобой. Юноша замер, вилка в руке задрожала, паэлья вдруг стала комом в горле. «Нет... Нет... Нет... Только не это...» — подумал он, чувствуя, как кровь стынет в венах. Фабиано не унимался, его речь текла дальше, ломаная, но настойчивая, с паузами, где дыхание становилось тяжелее: — Ты моё вдохновение. Я хочу тебя рядом. Здесь, мой дом. Я лететь во Франция и скоро вернусь. Я хочу забирать тебя жить в мой дом. Хорошо? У Максима мурашки побежали по спине — не от холода, а от ужаса, чистого, животного, что сковал мышцы. «Нет... нет, пожалуйста, нет... Я не хочу...» — эхом отозвалось в голове, сердце заколотилось, как пойманная птица, а пальцы сжались на вилке. Юноша медленно поднял взгляд на Фабиано, и постарался улыбнуться. — Фабиано... Спасибо, но... Я живу у Альфредо... Мужчина сразу же перебил: — No no no... Альфредо mi amigo cercano. Я поговорить с ним, всё хорошо. Он не против. Последняя фраза — "Он не против" — ударила, как ледяной душ. Внутри Максима словно всё оборвалось. Юноша побледнел и замер, слыша только гул в голове от шока... ***