My Obsession😈

Давид. В стенах интерната его порой называли Дьявол — не просто за вспыльчивость, а за то, как в нём уживались холодный ум и горячая ярость. Он не кричал попусту, не лез в драку первым — но если довести, превращался в кого-то совсем другого. Говорили, что его глаза в такие моменты менялись и из тёпло-карих темнели до черноты — как будто в него поселилась тёмная сущность. Давид — яркий брюнет, высокий, рельефный. Взгляд пронзительный, холодный. Сдержанный в эмоциях. Редко улыбается, но когда на его лице улыбка - она словно таит в себе загадку. Тело — как броня, натренированное на турниках с 13-ти лет и в старом спортзале через дорогу, куда он сбегал, когда всё в интернате начинало давить. Он качался без показухи — для себя, для внутренней устойчивости. Сила была его молчаливым ответом на мир. На теле татуировки такие же мрачные как и вайб который исходил от парня: на всю спину демон; шея, рукава и грудь забиты в стиле blackout. На коже — шрамы, на сердце — больше. В одежде — почти всегда чёрное. Чёрный капюшон, чёрная куртка, чёрные джинсы. Давид был красив по-своему — мрачно, дерзко, притягательно. На кого-то он действовал отталкивающе, кого-то завораживал. Девчонки из школы, вечно шептались о нём: "Ты видела, как он смотрит? Как будто рентген!" Он никогда не был обделён вниманием и вызывал интерес у девчонок своей мрачной загадочностью. Давид был весьма творческим человеком, умел писать тексты и музыку. Рэп — не развлечение, а способ не сойти с ума. Его треки это как вызов всему окружающему миру. Жёсткие и без соплей о любви, в которую Давид не верил и не знал что это. Сигареты — с детства. Алкоголь — не часто, но много, чтобы заглушить внутренний шум. Травка — изредка, осторожно, но чаще, чем он признавал сам себе. Не потому что хотел кайфа, а потому что хотел тишины в голове. Он стоял на учете. У психиатра — после одного случая, о котором никто не говорил вслух. У психолога — формально, потому что "положено". В полиции — за драки. Не он начинал, но всегда заканчивал. Быстро и жестоко. Он был лидером с самого начала. Ему не нужно было доказывать силу — она чувствовалась в каждом его движении, в каждом взгляде, в том, как он молчал. Другие старались не лезть поперёк, даже если он просто сидел в углу и писал в своём потрёпанном блокноте очередной трек. Это был его способ говорить, когда слова были неуместны. Давид держался отстранённо, будто всё в этом мире ему чужое. Он не улыбался просто так и не спрашивал, как дела. Он мог промолчать целый день, а потом неожиданно сказать одно-единственное слово — и оно попадало в цель, как выстрел. Его уважали. Боялись. Завидовали. Любили — кто-то молча, кто-то безответно. Но он сам никому не принадлежал. Он никому не доверял по-настоящему. Но были те несколько ребят из комнаты, с кем он он мог быть просто Давидом — парнем, который не знает, куда идти, но знает точно: назад — не вариант. Ден. Денчик - так его звали свои. Даже воспитатели со временем перестали звать его по имени — потому что «Ден» звучало точнее. Громко, коротко, с налётом опасности. Он был типичным плохим парнем, из тех, кого девчонки любят на расстоянии, а пацаны стараются не злить. Блондин, коротко стриженный, с пронзительно голубыми глазами, в которых не было ни капли наивности и жалости. Глаза будто знали слишком многое — как у тех, кто в детстве видел то, чего никто не должен видеть. Левую бровь рассекал старый шрам — память о ночной драке в подворотне, о которой он говорил с усмешкой, но неохотно. На лице — татуировки, как вызов. На руках — ещё больше. Каждый символ что-то значил: один — за первую передозировку, другой — за брата по палате, третий — просто потому что боль притупляла одиночество. Он ненавидел школу. Тетради рвал, уроки прогуливал, учителей провоцировал. Не потому, что был тупым — потому что видел в этом всё фальшивое, ненужное, скучное. Одноклассников презирал — тех, кто жил слишком "правильно". Мамины и папины сыночки вызывали в нём ненависть. Когда за очередную драку его вызвали к директору, мама одного из ребят, с которым Ден подрался, выпалила в гневе: «Я не хочу чтобы моего ребёнка трогал какой-то детдомовский отброс!!» Дена исключили из школы. А эти слова сильно врезались в память 13 ти летнему подростку. Уличный стиль — в одежде, в речи, в походке. Широкие штаны, худи, кроссы — всё сидело на нём так, будто он вышел из старого клипа. Танцевал он как дышал — дерзко, резко, ярко. Брейк-данс, уличные биты, фристайл — всё это было частью его ДНК. Он и Давид были старшими. Их так называли в интернате — «Старшие». В этих стенах была своя иерархия и если возникали проблемы, все знали: сначала к ним. Многие их боялись, большинство - уважали. Чаще — и то, и другое. Ден употребляет. Чаще, чем друзья. Он не играет в осторожность. У него всегда что-то было — и он редко спрашивал разрешения. За это его и ловили. Несколько раз. Сидел полгода в учреждении, где лечат психические расстройства — но вышел оттуда с той же ухмылкой и новыми строчками. Его пытались лечить, ставили на учёты, но Ден оставался самим собой — светящимся разрушением. Он тоже писал музыку. Его речетатив был чистым огнём — быстрый, дерзкий, с уличным акцентом и живой болью внутри. С Давидом они часто работали вместе — как инь и ян: один — мрак, второй — пламя. Но за всей дерзостью в нём была грусть. Такая, которую он никогда не покажет. Только когда ночью, один, на крыше интерната, под медленные минуса в наушниках, он курил в тишине и писал очередной трек в блокнот, пока никто не видел. Максим. Максим был не таким, как все. В интернат его привезли, когда ему было девять. С другим рюкзаком. С другим выражением лица. С другой энергией. Он будто из другого мира — из того, где всё ещё верят в доброту, даже если эта вера шатается от каждого удара. Он сразу стал чужим. Слишком мягкий, слишком тихий, слишком чистый. Слишком "не по-пацански" красивый — и это здесь означало проблему. Интернат встречал таких с животной агрессией. И он почувствовал это с первых дней. Жестокие дети, голодные взгляды, острые кулаки. Максим не умел отвечать злом. Он пытался говорить, объяснять, убегать. Но это только сильнее разжигало толпу. Его удивительные ярко-серые глаза привлекали к себе внимание окружающих и не оставляли никого равнодушным. Густые, длинные чёрные ресницы, аккуратные чёрные брови, мягкий, почти феминный облик, пухлые чувственные губы. У жестоких детей он вызывал непонимание и раздражение. Максим изначально стеснялся своей внешности и очень переживал по этому поводу. Он смотрел на себя в зеркало и будучи ребёнком уже понимал, что выглядит по-другому. Наблюдая за старшими ребятами, он хотел выглядеть так же как и они - агрессивно, с татуировками, дерзко. Но всё же, со временем, он принял себя таким, какой он есть - с этими выразительными глазами, которые привлекали внимание окружающих, с мягкой, загадочной улыбкой, которая вызвала интерес, с этим притягательным вайбом, который не оставлял равнодушным никого. Он не был трусом. Он просто не играл в жестокость. Он был чувствительным, но не слабым. Он замечал то, что другие пропускали. Он молчал, когда все кричали, и слушал, когда все отворачивались. Он жил на глубине, в которую никто не нырял. Максим не искал к себе внимания – он его намеренно избегал. «Вставай» Максиму было 10 , когда снова случилась потасовка во дворе интерната. Он лежал на земле, кровь шла из носа, щека пульсировала от сильного удара. Мальчишка прикрыл голову руками. Над ним — смех, кроссовки, голоса, крики. Всё сливалось в один глухой звон. И тут — один голос. Резкий. Уверенный. — А ну-ка разбежались отсюда, уроды! Толпа с криками и смехом разбежались кто куда. Максим медленно поднял глаза. Давид. Спокойный, холодный. Стоит, засунув руки в карманы. Он не протягивает руку — он бросает приказ. — Вставай! — его взгляд и нахмуренные брови вызвали у Максима напряжение. С трудом мальчик поднялся с грязной земли, тяжело дыша и вытирая рукавом кровь с лица. Давид подошёл на шаг ближе и смотря прямо в глаза произнёс: — Ты же понимаешь , что не в сказку попал, да? — брюнет достает из кармана джинс смятую пачку сигарет, достаёт две и одну протягивает Максиму. Тот молча кивает головой и берёт сигарету: — Я не курю... — Уже куришь. — твёрдо отвечает Давид и щелкает зажигалкой, — Давай, подкуривай. Максим подкуривает сигарету и первая затяжка вызывает у него приступ кашля. — Слушай сюда, — Давид глубоко затягивается и выдыхает горький дым , — Если ты хочешь чтоб тебя пиз*или, то продолжай в том же духе. Но я тебе даю сейчас совет: отомсти. Как хочешь. Иначе не сладко тебе тут придётся. Ты понял? — он выжидающе смотрит на мальчишку, который стоит с тлеющей сигаретой в руке. Максим ничего не ответил. Только кивнул. Он запомнил. Не слова. Суть. __________________________________________ Неделю спустя. Столовая. Утро. Запах еды, грохот ложек, смех, чужие спины. Максим сидел один, глядя в тарелку. Рядом — компании, шепотки, взгляды. Он знал — они не забыли. Особенно тот, кто первым ударил тогда. Сегодня он снова подошёл. Сел рядом, хлопнул по плечу, и громко, чтобы все слышали, сказал: — Ну что, принцесса, выспался? Снова смех. Слова — как пыль, липкая и грязная. Внутри Максима нарастает напряжение. Если сейчас не поставить на место, то это никогда не закончится. Уже целый год идет эта нервотрёпка. И с каждым разом всё хуже. Они никогда не оставят в покое. Взгляд Максима падает на нож — маленький, тупой, для нарезки хлеба. Никто не следил. А главное - никто не ожидал. В одно движение он схватил его и — без крика, без эмоций — вонзил в кисть обидчика, прижав руку к столу. Металл насквозь вошёл в плоть. Всё замерло. Пронзительный громкий крик. Шум. Паника. Хлопанье подносов. Кто-то убежал за воспитателем. Максим уже ничего не слышал, кроме биения своего сердца. Дышал тяжело, лицо пылало. Руки дрожали, а глаза были стеклянными. Внутри было что-то новое. Не радость. Не ужас. А пустота после выстрела. Он медленно обернулся и увидел Давида. Тот сидел за дальним столом и крутил зажигалку в руках. Рядом с ним ребята с довольными улыбками на лицах. Давид пристально смотрел на Максима и медленно, едва заметно кивнул, одобрительно улыбнувшись. Максим тяжело выдохнул. Всё хорошо. Он сделал то, что посоветовал старший. Отомстил.