My Obsession😈

Белый Mercedes S-Class плавно остановился у подъезда дома Максима, его глянцевый кузов блеснул под тусклым светом уличных фонарей, отражая мокрый асфальт после недавнего дождя. В салоне машины было тепло, уютно, пропитанно ароматом кожи сидений и парфюмом Альфредо. Максим повернулся к мужчине, его серые глаза, всё ещё блестящие от алкоголя и выкуренного косяка, встретились с тёплыми карими глазами. Он почувствовал лёгкий укол грусти — вечер, полный тепла, смеха и той странной интимности, подходил к концу, и это было как прощание с чем-то важным. — Альфредо... Может останешься в Москве подольше? Если честно, не хочется чтоб ты так быстро уезжал... Мужчина улыбнулся, его взгляд стал теплее, но с лёгким прищуром, словно он понимал всё, что творилось в душе юноши. — Максим, такая у меня работа. Но я вернусь уже через два месяца. — мягко ответил испанец, — А завтра новый день, и не забывай, у нас важная съёмка. Максим кивнул, его голос был полон искренней благодарности: — Спасибо тебе... За поддержку, за этот вечер... за всё. Между ними повисла лёгкая пауза — несколько секунд, когда они просто смотрели друг другу в глаза. Взгляд Альфредо был пронизывающим, но нежным, а серые глаза Максима, полные смеси грусти и желания, не отрывались от его. В этот момент время словно замедлилось — шум города за окном стал далёким. Юноша опустил взгляд, затем снова посмотрел в глаза мужчины: — Buenas noches... Альфредо улыбнулся и кивнул в ответ: — Buenas noches, Максим. До завтра. Юноша открыл дверь и вышел, не оглядываясь, но чувствуя взгляд Альфредо на своей спине. Его кроссовки тихо ступали по мокрому асфальту, дверь подъезда за ним закрылась, и он услышал, как Mercedes плавно тронулся с места. Максим поднимался по лестнице, а внутри уже накатывало чувство беспокойства. «Интересно, он спит сейчас или нет?» — подумал юноша, подходя к двери квартиры. Он тихо повернул ключ в замке, стараясь не издать ни звука. Дверь квартиры открылась с лёгким скрипом, который в тишине ночи показался оглушительным, и он замер, прислушиваясь. Внутри было темно и тихо. Максим аккуратно закрыл дверь за собой, снял кроссовки и бесшумно прошёл по прохладному полу. Сердце колотилось, а внутри всё переворачивалось от смеси эмоций — тоска, любовь, страх и то странное тепло, которое всегда вспыхивало при мысли о Давиде. Он прошёл в спальню, — дверь была приоткрыта, и в полумраке увидел его силуэт на постели. Давид лежал на животе, одеяло сползло до поясницы, обнажая татуированную спину, которая блестела в слабом свете. Его дыхание было ровным, глубоким, а тёмные волосы небрежно закрывали его глаза. Максим замер в дверях, его серые глаза впились в эту картину, и внутри всё перевернулось — любовь нахлынула волной, смешанная с болью. Но эта близость, этот знакомый силуэт, эта комната, пропитанная его ароматом, тянули юношу, словно магнит. Максим тихо подошёл к кровати, медленно разделся, оставаясь в одних белых боксерах. Он осторожно лёг на постель рядом с Давидом, матрас слегка прогнулся, и он замер, прислушиваясь к дыханию парня. Оно осталось ровным. Максим не смог удержаться — его рука медленно потянулась к спине Давида, пальцы коснулись горячей кожи, и он медленно провёл по ней — нежно, почти трепетно, чувствуя каждый мускул, каждую линию. Это прикосновение было как признание — в любви, в болезненной привязанности. Парень вздохнул во сне, его тело расслабилось под рукой Максима, как будто ему было приятно. — Макс, убери руку. — вдруг раздался голос Давида в тишине. Он был хриплым от сна, но в нём сквозила холодность, как будто это прикосновение было нежеланным. Он повернул голову и в его взгляде мелькнула тень раздражения. Юноша замер, его рука отдёрнулась, как от ожога. Он молча встал с постели и лег на свой диван, с головой укрывшись мягким пледом. Мысли кружились вихрем: «Больше не буду. Хватит.» — это было словно клятва, которую он давал себе уже не раз, но теперь она казалась окончательной. Он устал — от этой безответной любви, которая жгла как огонь, от ревности, которая отравляла его, от боли, которая следовала за каждым моментом близости. «Я не подойду к нему больше. Никаких чувств. Хватит с меня. Я устал. Пора заканчивать это безумие.» Эта мысль была горькой, но освобождающей — он представлял, как завтра проснётся и сможет дышать свободно без этой любви, которая была словно ядом. В комнате послышался шорох — одеяло зашуршало, и тяжёлые шаги Давида эхом отозвались в тишине. Максим замер под пледом, его дыхание стало тише, а сердце снова заколотилось. Давид встал, его шаги были тяжёлыми, полными той усталой, но властной уверенности, он тяжело выдохнул, направляясь на кухню. Юноша услышал, как открылась балконная дверь, — аромат сигаретного дыма потянулся в комнату. Максим просто закрыл глаза крепче, чувствуя, как усталость накатывает волной, смывая мысли. Сон пришёл внезапно, тяжёлый, без сновидений, и юноша провалился в него, укрывшись от мира, от Давида, от всего, что терзало его чувствительное сердце... *** Юноша проснулся от странного шороха — тихого, но настойчивого, как будто кто-то осторожно перебирал вещи в комнате. Его веки дрогнули, серые глаза медленно открылись. Голова слегка гудела от вчерашнего виски. Он моргнул, пытаясь прогнать сон, и увидел Давида: тот стоял у шкафа, хаотично закидывая свои вещи в чёрную дорожную сумку. Затем он молча застегнул молнию на ней и вышел из комнаты. Максим медленно сел на диване, не понимая, что происходит. Он слышал, как Давид прошёл в прихожую, как звякнули ключи, и наконец — громкий хлопок входной двери, эхом отозвавшийся в квартире. Тишина обрушилась, как тяжёлая волна, и юноша почувствовал как в голове запульсировала лёгкая боль от вчерашнего, усиливая смятение. Он встал, словно на ватных ногах, и пошёл на кухню, чувствуя что жажда навалилась, как пресс. В горле пересохло, он налил в стакан холодной воды из фильтра и жадно выпил её. Поставив стакан на стол, он пошёл в ванную, надеясь, что душ смоет это чувство странного смятения и тяжести. Тёплая вода ударила по коже, пар заполнил комнату, а аромат тропического геля для душа помог на миг забыться, но когда Максим вышел, вытерся полотенцем и встал перед зеркалом, чтобы почистить зубы, всё изменилось. Он взял свою зубную щётку, выдавил на неё немного пасты — и замер. Его взгляд упал на пустой стаканчик. Чёрной зубной щётки Давида в нём не было. Он повернулся к шкафчику, открыл дверцу, и внутри всё перевернулось: полка Давида была абсолютно пуста — пена для бритья, его лосьон с ароматом сандала, крем, бритва с серебряной ручкой — всё пропало. Только вещи Максима стояли нетронутыми, и это было как удар в солнечное сплетение. «Он что, ушёл? Почему? Куда?» Максим почувствовал, как дыхание сбивается. Он быстро почистил зубы, сполоснул рот водой и вышел из ванной, его шаги были тяжёлыми, полными неверия. В спальне он прошёл к шкафу и открыв дверцу, увидел, что бо́льшая часть вещей Давида исчезли, оставив только пыль и пустое пространство. Максим замер, его пальцы коснулись пустой полки. Юноша сел на диван, не веря в происходящее. Он взглянул на тумбочку, где полка с парфюмом Давида была пуста, и на кровать, где простыни всё ещё хранили тепло их тел. Его сердце колотилось, а в голове крутилась одна мысль: «Что произошло? Почему?» Ещё недавно они были вместе — страсть, поцелуи, близость, — и вдруг... хлопок двери, тишина, пустота. Он не мог поверить, что это правда, что Давид просто ушёл, собрав свои вещи. Руки Максима дрожали, когда он взял телефон, пальцы скользнули по экрану, и он нажал на вызов, его дыхание было прерывистым, как будто он бежал марафон. В телефоне послышались гудки, и на четвёртом Давид ответил. Его голос был спокойным, ровным, как будто он говорил о погоде, а не о том, что только что разорвал их мир. — Да, Макс, говори. — сказал он, и на фоне послышался шум улицы, далёкий гул машин. Юноша сглотнул, его голос был полный неверия и боли, которая уже жгла грудь: — Давид ... что ты делаешь? Ты где?... — Я переезжаю. Ты можешь спокойно жить в квартире, не парься. Максим замер, его пальцы сжали телефон. Он не верил своим ушам. — Переезжаешь... Куда? Почему?... Давид сделал паузу. — Я буду жить у Олеси. Мы решили съехаться с ней, так что, квартира в твоём распоряжении. Единственное, о чём я прошу, не устраивай там тусовок, ладно? Мир Максима рухнул в этот момент. Это было как лезвие по сердцу — острое, раздирающее, оставляющее после себя пустоту и кровь. Ревность ударила в виски, как молот, — не просто ревность, а отчаяние, потому что это значило, что всё было зря. Максим сглотнул, его пальцы замерли на футболке, а серые глаза уставились в окно. Он заставил себя звучать уверенно, хотя внутри всё рушилось: — Ладно, я понял тебя... — Макс, завтра в два часа приеду, заберу тебя на репетицию, — сказал Давид, его тон был деловым, как будто они говорили о погоде, а не о том, что их жизнь только что раскололась надвое, — Через неделю концерт. Нужно готовиться. Не забыл? Максим кивнул, хотя Давид не мог его видеть, и тихо ответил: — Нет не забыл. Ладно, давай, до завтра. Давид выдохнул: — Хорошо, давай, до связи. — он нажал кнопку отключения, и связь прервалась. Юноша замер, уставившись в экран, где их совместное фото с концерта, — теперь казалось насмешкой. Он тяжело вздохнул, его грудь сжалась, как от удара, и слёзы, которые он сдерживал, наконец прорвались, скатываясь по щекам. Максим встал с дивана и меделнно пошёл на кухню, где воздух был пропитан запахом кофе, а на столе стояла пустая бутылка из-под виски, которую он не убрал вчера вечером. Он включил кофеварку, механически достал хлеб для тостов, его движения были автоматическими, как у робота, который пытается жить дальше. Боль была такой острой, от осознания, что теперь Давид не будет жить с ним под одной крышей, не будет делить этот стол, эту квартиру, эти утренние моменты, когда они пили кофе. Теперь Давид будет с ней. В её квартире, в её постели. Эта мысль резала, как нож, ревность жгла в груди. Юноша сел за стол, уткнулся лицом в ладони. Эта пустота была хуже любой ссоры. *** …Спустя два месяца. Концертный зал пульсировал, как живое сердце, пропитанное тьмой и адреналином. Мощные басы, глубокие и вибрирующие, сотрясали пол, проникая в грудь каждого в толпе, заставляя сердца биться в унисон с ритмом. Сцена была окутана красным освещением — кроваво-алым, демоническим, которое заливало всё вокруг, превращая воздух в густой, почти осязаемый туман. Лазеры резали пространство, выхватывая из темноты мерцающие оккультные символы на огромных экранах за спиной Давида: пентаграммы, переплетённые змеи, пылающие глаза, которые, казалось, следили за каждым движением толпы. Дым-машины выпускали густые клубы, подсвеченные красным, создавая иллюзию ада. Толпа в клубе ревела — голоса сливались в единый крик эйфории, руки вздымались вверх, телефоны светились, а энергия зала была невероятно сильной. Это была не просто сцена — это был алтарь, где Давид был жрецом, а его трек "Son of the Devil" — словно заклинание, которое завораживало всех. В центре сцены возвышался подиум, на котором стоял Давид. Прожектор ударил в него одиноким лучом белого света, вырывая его из окружающей тьмы. Его фигура — высокая, с татуировками, проступающими на шее и руках, — казалась почти нечеловеческой, харизматичной. Его тёмные волосы были растрёпаны, глаза горели под светом, а голос, когда он начал зачитывать, был низким, хриплым, полным силы, которая заставляла толпу замереть на миг, а затем взорваться новыми криками. Мощный бас ударил, сотрясая сцену, и Давид начал: — I was an orphan, drowned in pain, The Devil found me in the rain. He said, “My son, you’re one of mine,” Now darkness runs within my spine. (Я был сиротой, тонул в боли, Дьявол нашёл меня под дождём. Он сказал: «Мой сын, ты из моих», И тьма теперь течёт по моим венам.) Каждое слово било в толпу, как заклинание, его голос переплетался с басом, который вибрировал в костях, а красный свет пульсировал в такт, создавая ощущение, что сцена дышит. Оккультные символы на экранах за его спиной вспыхивали ярче с каждым куплетом, — и толпа отвечала, подпевая, поднимая руки, как в экстазе. Дым клубился вокруг Давида, подсвеченный алыми лучами, и он казался самим воплощением тьмы, которую он изливал на сцене: — I won’t betray you, Father, no, My soul is bound — it’s yours to own. Your flame inside, it burns so wild, I forevermore, your fallen child. (Я не предам тебя, отец, Моя душа — в твоих руках. Твой огонь горит внутри меня, Я навеки твоё падшее дитя) Давид двигался по подиуму, словно хищник, толпа орала, энергия зала была такой, что казалось, сцена вот-вот взорвётся. Красный свет заливал всё, создавая атмосферу, где Давид был проводником в другой мир — мир тьмы и силы, который он воплощал в каждом слове, каждом движении. Мощные басы гремели, вибрацией проникая в каждую клетку. В этот момент на сцену вышел Максим. Дым окутал его силуэт, как мантия, делая его появление почти сверхъестественным — он вышел медленно, уверенно. Толпа взорвалась — рёв стал оглушительным, эмоции были как цунами. Девушки в первых рядах визжали, выкрикивали его имя, в воздухе висело ощущение, что этот юноша — часть их мира, их икона. Максим подошёл к стойке, обхватил микрофон пальцами. Его необыкновенные серые глаза, томные, пронзительные, медленно обвели зал — этот взгляд был как гипноз, вызывающий мурашки. Его голос — хриплый, эмоциональный, полный боли и силы — разрезал бас, как нож: «I never begged for heaven’s keep, I gave my soul — a gift, not cheap. Take me whole, I’ll never stray, I’ll walk beside you, come what may. (Я никогда не молил о рае, Я отдал свою душу — как дар, не случайно. Возьми меня целиком, я не сверну, Я пойду рядом с тобой, что бы ни случилось.)» В этот момент Давид спустился с подиума, его фигура медленно прошла по сцене, прожектор следовал за ним, вырывая его из тьмы. Толпа взревела ещё сильнее, их эмоции были как ураган, полный адреналина и обожания к этому дуэту. Обычно в этот момент они обменивались взглядами — короткими, но полными огня, электричества, но сегодня Максим даже не взглянул в сторону Давида. Его глаза были прикованы к залу, к людям, к свету, к чему угодно. Он стоял у микрофона, и пел, будто Давида рядом не существовало: «No chains can break what’s sealed in flame, Your voice, my law, I bear your name. In every sin, in every scar, I am your son — your brightest star! (Никакие цепи не разорвут печать огня, Твой голос — мой закон, я несу твоё имя. В каждом грехе, в каждом шраме — Я твой сын, твоя самая яркая звезда.)» Весь концерт Максим старался держаться с Деном. Когда Ден подходил — Максим был рядом и улыбался. Когда Ден кричал в толпу — Максим подпевал. Но если приближался Давид — юноша переходил на другой конец сцены, словно намеренно избегая контакта с ним. Преданные фанаты это заметили. Те, кто знал каждый их жест, каждый взгляд, почувствовали что между парнями есть некое напряжение. Концерт подошёл к финалу под оглушительный рёв толпы, который слился в единый крик. Давид, Максим и Ден стояли в центре сцены, их силуэты выхватывали лучи прожекторов. Толпа скандировала их имена, а энергия зала была такой, что казалось, она никогда не утихнет. Давид поднял микрофон, его голос, хриплый от часа на сцене, прорвался сквозь шум: — Спасибо, ребята! Вы — огонь! До встречи! Максим, улыбнулся — сдержанно, но искренне, его серые глаза обвели зал. Все трое поклонились, прежде чем уйти за кулисы. *** В гримёрке было тесно, но уютно — запах духов смешивался с ароматом свежих цветов, которые организаторы поставили в вазу на столе. Зеркала в рамах, увешанные гирляндами, отражали их усталые, но довольные лица. На столе стояли бокалы, бутылки шампанского, заботливо оставленные организаторами. Дверь открылась, и в гримёрку вошла Олеся — в обтягивающем чёрном платье, с идеально уложенными волосами и ярко-красной помадой. Она сразу же направилась к Давиду и обняла его, прижавшись всем телом: — Давид, это было нереально! Ты просто Бог на сцене! — Спасибо, малышка. — Давид поцеловал её в щёку. Максим, стоявший у зеркала, замер и нервно отвернулся, чувствуя раздражение. Он достал сигарету из пачки, прикурил и налил себе шампанское в бокал, почти до краёв. Ден, уже раскурив косяк, поднял свой бокал с шампанским и крикнул: — За нас, мать вашу! За лучший концерт! Они чокнулись и осушили свои бокалы. — Б*я, сегодня зал был битком, я не ожидал если честно. — довольно произнёс Давид, раскинувшись на диване рядом с Олесей. Ден выдохнул дым, косяк тлел между его пальцев: — Да, я сам о*уел когда на сцену вышел! У нас ещё такого небыло! Это успех, братан! Олеся, то и дело крутилась вокруг Давида, как спутник вокруг планеты. Она поправляла его волосы, гладила по плечу, хвалила его голос, его харизму: — Вы лучшие! Атмосфера была просто невероятная! Давид, нужно будет ингаляцию сделать, мне кажется ты голос сорвал... — девушка заботливо провела рукой по его спине. Максима это цепляло. Он затянулся сигаретой и уставился в зеркало, поправляя дреды, но его взгляд то и дело ловил их отражение. Он чувствовал, как Давид смотрит — его короткие, но тяжёлые взгляды, как будто проверяет реакцию. Юноша старался не смотреть в ответ. За два месяца они отдалились так сильно, что казалось, между ними теперь пропасть. Репетиции, концерты — это было всё, что их связывало. Остальное время Давид жил с Олесей, а Максим — своей жизнью, с попыткой забыть всё что их когда-то связывало. Но здесь, в гримёрке, эта боль вспыхнула снова, как старая рана. Ден улыбнулся и протянул юноше косяк: — Держи, брат, кайфани. Максим взял блант, затянулся, выдохнул дым и его губы тронула слабая улыбка. Но внутри всё горело. Он пил шампанское, глядя в зеркало, и думал только об одном: «Сука, когда же станет легче... Когда меня отпустит наконец...» *** Ребята вышли через чёрный ход клуба, где их ждала машина. Давид шёл впереди, его рука крепко держала ладонь Олеси. Ден шёл сзади, всё ещё на адреналине, с косяком в зубах. Максим неспеша шёл последним. Они подошли к чёрному автомобилю Давида, Олеся первой открыла дверь и забралась на переднее сиденье, её голос был полон восторга: — Ну наконец-то домой! Ден плюхнулся на заднее сиденье, хлопнув дверью: — Чё, Олесь, кайфовать будем?! Блондинка усмехнулась: — Нет, Денчик, мы с Давидом домой, отдыхать. — Пи*дец! Давид всегда был раньше за здравый кипишь, ты чё с ним сделала Олесь? Тигра в домашнего кота превратила! — недовольно пробурчал парень. Девушка лишь звонко рассмеялась в ответ. Максим не двинулся к машине, а встал в ожидании, с лёгкой загадочной улыбкой смотря в экран телефона. Давид, уже у водительской двери, заметил это и нахмурился: — Макс, ты чё, едешь домой или нет? Юноша поднял взгляд, его серые глаза встретились со взглядом Давида: — Меня подвезут. Давид напрягся мгновенно — его челюсть сжалась, а рука, державшая ключи, замерла. Он сразу же подошел и взглянул на него с легким прищуром: — Кто тебя подвезёт? Максим слабо улыбнулся и ответил: — Друг. Давид замер, его глаза потемнели, но он не сказал ни слова. Он вернулся к машине, сел за руль, но не завёл двигатель. Олеся посмотрела на него, её брови приподнялись: — Ну что, мы едем? — Да, сейчас поедем. — буркнул он, его напряжённый взгляд был прикован к юноше через лобовое стекло. Максим выжидающе смотрел на дорогу. Через несколько минут подъехал белый Mercedes — глянцевый, роскошный, с тонированными стёклами и бесшумно остановился у тротуара. Юноша с улыбкой на лице подошел к автомобилю и сел в него. Давид напрягся ещё сильнее и сразу же вышел из машины. Он достал сигарету и нервно закурил, не отрывая пристального взгляда от Мерседеса, в который сел юноша. Дверь водителя открылась, и из автомобиля вышел Альфредо — высокий, уверенный, с осанкой, которая говорила о власти и харизме. Его чёрная рубашка, расстёгнутая на пару пуговиц, подчёркивала загорелую кожу груди, а часы на запястье сверкнули, поймав свет фонаря. Он обошёл машину и открыл багажник, что-то проверил, захлопнул с мягким щелчком и сел обратно за руль. Давид, стоявший у своей машины с сигаретой в руке, замер, поменявшись в лице. Он узнал его. Альфредо. Время на секунду словно замерло, воздух стал вязким, как смола. Знакомый профиль испанца — этот надменный, спокойный взгляд, эта ухмылка. Его кулаки непроизвольно сжались. Сигарета сломалась пополам. — Да ну нах*й... — выдохнул он хрипло, не отрывая взгляда от машины, что уже трогалась с места. На его грудь словно положили бетонную плиту, дышать стало труднее. Горло пересохло. Внутри будто что-то взорвалось — горячее, дикое, обжигающее. Сердце билось в груди, как зверь, мечущийся в клетке. Давид стоял, стиснув зубы, глядя, как задние огни Мерседеса исчезают вдали. Парень резко вдохнул, сел обратно в машину и захлопнул дверь слишком резко. Он завёл двигатель, но не тронулся. В груди всё кипело — ярость, ревность, боль. Он не понимал, чего в нём сейчас больше: желания разнести всё вокруг, или просто — выдохнуть и не чувствовать ничего. Олеся тихо коснулась его руки, но он тут же отдёрнул. Девушка нахмурилась, недовольно смотря на объект своего обожания. Давид рванул с места так, будто хотел сорвать с себя всё напряжение. Шины взвизгнули, мотор взревел — и машина с рёвом выстрелила вперёд, оставляя за собой облако пыли и запах жжёной резины. Олеся вскрикнула, схватилась за дверцу и судорожно пристегнула ремень. — Ты что, с ума сошёл?! — выкрикнула она, глядя на него широко раскрытыми глазами, — Что происходит, Давид?! Парень сильнее сжал руль, его взгляд был прикован к дороге — жёсткий, невидящий, куда-то сквозь лобовое стекло. — Всё нормально, — ответил он хрипло, сквозь зубы, даже не взглянув на неё. Слова звучали как ложь, от которой внутри всё вибрировало. На заднем сиденье Денчик с косяком в руке, рассмеялся: — Давай, братан, газуй! Салон наполнился напряжением. Олеся раздражённо фыркнула, отвернулась к окну, но украдкой глядела на Давида — тот весь был на взводе: сжатая челюсть, дыхание прерывистое, мышцы на шее напряжены. Он снова ударил по газу, стрелка спидометра подскочила. Фары выхватывали куски ночной улицы, дома мелькали, как кадры. В груди Давида клокотала ревность, боль и злость, перемешанные в одно дикое чувство. Максим. Альфредо. Наедине. Каждая мысль — как удар по вискам. Давид жмёт на газ — стрелка тахометра взлетает, двигатель ревёт, будто отражая то, что творится у него внутри. Машина несётся по ночной улице. Олеся вцепилась в подлокотник, её ногти белеют, дыхание сбивается: — Давид, бл*дь, сбавь скорость! Ты чё творишь?! Но он не реагирует. Глаза — как у хищника, сжатая челюсть, всё тело напряжено, будто он держит внутри вулкан. — Давид, тормози, слышишь?! — её голос срывается на визг. Он только сильнее давит на педаль, мотор орёт, в груди пульсирует бешеный ритм. Наконец — красный свет светофора. Он резко тормозит, колёса скрипят по асфальту, машину чуть заносит. Олеся откидывается в кресле, выдыхая, сердце колотится. — У тебя что, бл*дь, башню сорвало?! — кричит она, глядя на него в упор, — Что это сейчас было?! Что с тобой, Давид?! Он молчит, смотря упрямо вперёд. Денчик сидит развалившись на заднем сидении, и с улыбкой наблюдает за этой сценой, как за интересным сериалом. — Я спрашиваю, что происходит?! Ты ведёшь себя как псих! Он резко оборачивается, глаза — тёмные, полные гнева. — Рот свой закрой! — рявкает он. Её будто ударили. — Что? — голос девушки дрожит от обиды, — Ты сейчас серьёзно?! — Да, бл*дь, я серьёзно! — Давид почти рычит, — Просто заткнись и сиди молча, поняла?! — Ты чё, больной вообще?! — кричит она в ответ, — Я не обязана молчать, когда ты вот так… — Я СКАЗАЛ, ЕБ*ЛО ЗАВАЛИ СВОЁ НАХ*Й! — голос Давида срывается на крик и он бьёт ладонью по рулю. Олеся вздрагивает, её зелёные тут же глаза наполняются слезами. Секунда тишины. Тяжёлая, неприятная. Только тиканье поворотника и гул мотора. Давид вжимается спиной в сиденье, делает глубокий вдох. Всё, что происходит внутри — он не может объяснить. Ревность жжёт изнутри, расплавляет логику, оставляя только глухую ярость. Максим. Испанец. Эта машина. Его смех. Сцены где Максим наедине с мужчиной вспыхивают перед глазами — и он едва сдерживает себя, чтобы не взорваться окончательно. Светофор переключается на зелёный. Давид сжимает руль, бросает короткий взгляд на Олесю — и без слова трогается с места. На лице — камень, внутри — шторм. ***